Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Библиотека Академии. » Как лечили Людовика XIV


Как лечили Людовика XIV

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Отправлено: 04.07.08 10:01. Заголовок: Как лечили Людовика XIV

Как лечили врачи Людовика XIV, можно узнать из летописи его болезней. Записи вели в течение более чем 64 лет (с 1647 г. до 1711 г. ) трое выдающихся врачей: Антуан Валло, Антуан д`Акен и Ги-Крессан Фагон. Это уникальный случай столь продолжительных наблюдений, другого письменного свидетельства история медицины не знает. «Ничего не может быть печальнее и забавнее этого подлинного памятника медицине, – говорит историк медицины, оценивая лечебную практику врачей Валло, д`Акена и Фагона. В нем узость и шарлатанство врачей оттеняются еще более потешной формой изложения. Читая его, нельзя не посмеяться над медицинским факультетом, который представляли лечащие врачи и не посочувствовать бедной особе короля, на мучения которого расходовались поистине королевские суммы денег. Несомненно, нужно было иметь железное здоровье, чтобы выдержать это лечение коновалов».

Благодаря Валло, лечащему врачу монарха (он им станет в 1652 г.), который ежедневно вел дневник-бюллетень здоровья короля, мы имеем возможность узнать, как лечили монарха. Валло пишет, что спокойствие королевы и двора было «нарушено внезапной и сильной болью в пояснице (область почек) и во всей нижней части позвоночника, которую Его Величество почувствовал в понедельник, 11 ноября 1647 года, в 5 часов вечера», находясь в Пале-Рояле. Королева тотчас вызывает первого врача короля Франсуа Вольтье (1590-1652). Во вторник у Людовика XIV была очень высокая температура и ему пустили кровь. То же самое сделали утром. «Отмечен хороший эффект, – пишет в своем дневнике Валло, – от второго кровопускания». Однако в тот же день появились гнойнички на лице и во многих местах тела. Была признана оспа. Хотя в то время эта болезнь была известна, она вызвала сильную тревогу.

В четверг утром, на четвертый день болезни, Гено и Валло, самые известные врачи, к которым чаще всего обращались в Париже, были вызваны к королю. Вольтье председательствовал на консилиуме, который был представлен врачами Гено, Валло и господами Сегенами, дядей и племянником, первыми медиками королевы. По традиции сначала одобрили лечение, которое уже применялось. «Ограничились прдписанием продолжать использование сердечных лекарств, оговорившись, что надо понаблюдать за развитием болезни и тем, как борется организм», – записал Валло. Но в тот же день, от четырех до шести вечера, у короля начался бред. В пятницу мнения врачей разделились. Валло, которого поддерживал его собрат Гено, потребовал срочно произвести третье кровопускание (парижская школа традиционно делала упор на кровопускание, отчего жертв было больше, чем от болезней), но натолкнулся на запрет Сегенов.

Выслушав противоречивые мнения и посчитав заболевание серьезным, требующим незамедлительного лечения, первый врач Вольтье поддержал точку зрения тех, кто был за кровопускание. Оно было тут же сделано, что прекратило дальнейший спор, поскольку противники этого лечения с шумом удалились из комнаты короля и выразили королеве свой протест, считая средство опасным, противоречащим предписаниям медицины. К вечеру бред не повторился, но после третьего кровопускания число гнойных прыщей увеличилось во сто крат, подтверждая диагноз который Вальтье поставил 11 ноября во время утреннего осмотра.

21 ноября температура поднялась и «все другие симптомы проявились с новой силой, а гнойнички, казалось, подсохли стали отвратительного цвета». Предложив, что эти симптомы исключают четвертое кровопускание, читатель сделает скоропалительный вывод. 22-го числа доктора пришли к единодушному мнению: четвертое веносечение. Как только его сделали, сразу стала снижаться температура. Но священный союз знаменитых медиков был разрушен. Против своих четверых собратьев, предписывающих пятое кровопускание – ввиду превосходного эффекта четырех предыдущих, – выступил Валло, который теперь считал необходимым применение слабительного средства. Он оказал столь сильное давление, что и другие временно отказались от использования ланцета. Его Величеству предписывают «стакан каломеля и александрийского листа». Итак, за двадцать шесть лет до «Мнимого больного» мы услышали знаменитое предписание: дать клистир, потом пустить кровь, затем очистить! Что поделаешь, у каждого времени свои пристрастия. Мода существовала не только в одежде, но и в медицине, и будет существовать всегда.

Принцесса Елизавета-Шарлотта Баварская, вторая жена Филиппа I (мадам Пфальцская), вспоминает: «Как-то в апреле 1701 года, когда Людовику XIV исполнилось 62 года, ему с целью профилактики пускают кровь, беря не одну, а пять мер крови. Короля сильно изменило то, что он потерял все свои зубы. Вырывая его верхние коренные зубы, дантисты вырвали добрую часть его нёба».

Перейдем к заключительной истории болезни Людовика, в которой доктор Ги-Крессан Фагон (1638-1718) – член медицинского факультета, главный лейб-медик (с 1693 по 1715 г.) и друг Людовика XIV, сыграл роль могильщика своего монарха. Как уверяет историк Сен-Симон, Фагон был, возможно, «одним из самых блестящих умов Европы, живо интересовавшихся всем, что имело отношение к его профессии, он был великим ботаником, хорошим химиком, даже математиком». Но был ли он хорошим врачом?

Елизавета-Шарлотта думает, что король прожил бы еще несколько лишних лет, если бы «Фагон не делал ему столько промываний… часто доводя короля до кровавого поноса». Безусловно, в промываниях необходимость была, Людовик был отменным едоком и всегда страдал желудком. Принцесса Палатинская рассказывает, что во время ее присутствия на обеде короля тот съел 4 тарелки разных супов, целого фазана и целого глухаря, несколько блюд салата, огромный кусок баранины с чесноком, 2 больших куска ветчины, коробку печенья и на десерт массу фруктов и конфет.

Валло сообщает: «Всю пятницу, 30 августа, король пребывал в состоянии прострации. У него нарушился контакт с реальностью. 31-го состояние его еще больше ухудшилось, проблески сознания были уже очень короткими. Смерть наступила 1 сентября 1715 года, в воскресенье, утром, ровно за четыре дня до исполнению королю 77 лет. Доктор Генрих-Ледран (1656-1720), находившийся у смертного одра Людовика XIV, в своих мемуарах сообщает, что король умер от старческой гангрены. Однако тайная супруга Людовика XIV мадам де Ментенон считала иначе. Она говорит, что король всегда был крепок.

В свои 77 лет он еще спал при настежь раскрытых окнах, не боялся ни жары, ни холода, отлично себя чувствовал в любую погоду, ел в большом количестве свое любимое блюдо – горох с салом. Самый великий из французских королей обладал и самым крепким здоровьем вплоть до самой смерти. Но даже организм Людовика XIV не выдержал, сдался врагу, оказавшемуся страшнее болезни, – медицине. Духовник Людовик XIV отец Лашез ( в честь него названо самое большое парижское кладбище Пер-Лашез) негодовал, называя врачей медицинского факультета «недоумками».
(с) М.С. Шойфет, "Сто великих врачей"

2

Отправлено: 05.02.12 16:15. Заголовок: Поскольку на кону в ..

С учетом того, что на кону в игре намечается медицинская тема, позволю себе добавить к сему исчерпывающему и печальному в своей красноречивости обзору статью об одном из лейб-медиков короля - Антуане д'Акене, последователе Валло и предшественнике Фагона. Поскольку его пребывание в должности пришлось на годы наиболее крепкого здравия Его Величества, в историю сей врач не вошел, ибо спасать короля от неминуемой смерти ему не пришлось. Что, в общем-то, можно поставить ему в заслугу.

Жак Леврон
"Неизвестный Версаль: за кулисами двора"

Глава I. Д’АКЕН, ГЛАВНЫЙ ВРАЧ КОРОЛЯ

Среди всех служб, входивших в свиту короля при Людовике XIV, наиважнейшее место занимали врачи. С начала XVII века число врачей, заботившихся о королевской особе, росло и к апогею царствования достигло весьма значительной цифры, которая не уменьшалась до самой революции.

Судите сами: главному врачу короля, или, пользуясь «ученым» титулом, который он сам предпочитал, «лейб-медику двора», помогали первый врач, второй врач, восемь врачей, сменявшихся при дворе на ежеквартальной основе (по двое каждые три месяца), да еще и девятый врач, за которым «не был закреплен определенный квартал». Однако, случалось, что вся эта и без того впечатляющая толпа медиков оказывалась в тупике, и тогда приходилось прибегать к помощи еще восьми «королевских врачей-консультантов». Помимо них имелись еще главный хирург, хирург и восемь «квартальных» хирургов, отвечавших за конкретные процедуры, вовсе не ограничивавшиеся применением клистиров (или «лекарства», по выражению мадам де Ментенон, не выносившей слово «клистир»). Добавим сюда двух хирургов-дантистов, четырех аптекарей и четырех помощников аптекаря. То, что здоровье Короля-Солнце долгие годы выдерживало «заботу» всей этой толпы, служит лучшим доказательством крепости его организма.

http://img-fotki.yandex.ru/get/4805/nzimarina.20/0_58ca5_69862b6e_L.jpg

Свернутый текст

Все королевские медики подчинялись распоряжениям главного врача короля, обязанности которого были весьма изнурительны: он первым входил в спальню монарха в половине восьмого утра, чтобы осмотреть короля, проверить его пульс и решить, какой бульон может быть подан на завтрак. Практически, главный врач не имел права удаляться от своего царственного пациента в течение всего дня и спешил на помощь при малейшем недомогании, отслеживая все самые интимные детали. А если его что-то беспокоило? Тогда главный врач созывал своих коллег и интересовался их мнением. Ему приходилось дожидаться отхода короля ко сну (примерно в одиннадцать вечера) и только после этого отправляться на отдых самому. Разумеется, главный врач повсюду сопровождал своего господина и даже участвовал бок о бок с ним во всех военных компаниях. Все эти обязанности щедро вознаграждались: помимо апартаментов в Версале главный врач получал весьма приличную пенсию и денежное вознаграждение. Поскольку он имел счастье постоянно находиться при короле, то вполне мог передать тому прошение или замолвить словечко за друга либо просителя. Благодарность обычно не заставляла себя ждать. Подобные привилегии заметно смягчали все неудобства, обусловленные служебными обязанностями.

Из всех главных врачей Короля-Солнце потомкам наиболее известно имя Фагона, лечившего короля свыше двадцати лет и бывшего рядом с ним в последние минуты. К его предшественнику Антуану д’Акену память потомков оказалась более равнодушной, сохранив лишь историю его впадения в немилость. Это не совсем справедливо, ведь д’Акен был много лучше Фагона. К несчастью, его невзлюбила мадам де Ментенон, обиженная тем, что он много лет лечил маркизу де Монтеспан. К тому же, д’Акену не хватало меры в своих притязаниях. Его история – это история всех тех, кто, достигнув высочайших почестей при дворе, не сумел усвоить его правила и обычаи и был изгнан со скандалом. В этом плане судьбу д’Акена можно считать весьма показательной.

http://img-fotki.yandex.ru/get/5105/nzimarina.20/0_58c9b_a2eb2d12_M.jpg
Антуан д’Акен, главный врач короля...

http://img-fotki.yandex.ru/get/4507/nzimarina.20/0_58c9c_da2f553d_-1-M.jpg
...и враг его Фагон

О происхождении его семьи ходило немало толков, и мемуаристы, не питавшие к д’Акену нежных чувств, с удовольствием подчеркивали низость его происхождения. Дед его был раввином в Карпантра и звался Мардохеем, однако раввин этот внезапно почувствовал тягу к христианской религии. Презираемый собратьями по вере, он был вынужден бежать из родного города и нашел убежище в Неаполитанском королевстве – в Аквино, где и был крещен. По возвращении во Францию он стал называть себя д’Акеном (из Аквино), чтобы подчеркнуть, что заново родился в христианской вере.

Бывший раввин поселился в Париже. Его глубокие познания в иврите привлекли внимание Людовика XIII, который сделал его профессором Коллеж де Франс.

Сын его, Луи-Анри, обратился к медицине. Попав в свиту Марии Медичи в качестве придворного врача, он сопровождал королеву-мать в вынужденную ссылку после ссоры с Людовиком XIII. Ги Патен презрительно отозвался о нем, как о «аптекаришке в лохмотьях». Что ж, Луи-Анри действительно не сумел разбогатеть на службе у Марии Медичи. В табеле королевских слуг за ним числится оклад в 200 ливров. В 1644 г. он перешел в свиту Людовика XIV в качестве «врача без квартала» (что-то вроде замещающего врача). Сделавшись, в результате, дворянином, Луи-Анри выбрал в качестве герба «шесть червонных крестов в лазурном поле с золотой перевязью и шествующим леопардовым львом».

От брака с Клер Лоппе у Луи-Анри д’Акена было, как минимум, семь детей: Шарль, Франсуаза, Пьер, который тоже стал королевским медиком, Антуан (самый знаменитый член семьи), Люк, принявший постриг и получивший епископство Фрежюсское, Луи-Тома и Мари-Маргарита.

Антуан родился в Париже в 1629 году. Вслед за отцом и старшим братом он решил учиться медицине, но медицинскому факультету Парижского университета, который оставался относительно закрытым для «чужаков», предпочел университет в Монпелье, известный своими научными традициями и либерализмом. Молодой д’Акен не забывал свои семейные корни. Парижские коллеги так и не смогли простить ему это предательство.

В Лангедоке д’Акен всерьез занялся учебой и в 1649 году получил степень доктора. После этого он вернулся в Париж, обзавелся пациентами и вскоре был принят в свиту короля в качестве придворного врача. Теперь эту должность занимали три представителя семьи д’Акен: отец и два сына.

Без сомнения, Антуан прозябал бы вместе с отцом и братом без всяких надежд на будущее, если бы не выгодная женитьба, внезапно открывшая перед ним блестящий путь и позволившая обойти своих родственников. Двадцать четвертого октября 1656 он женился на Мрагарите-Женевьеве Гайо, дочери королевского прево города Клермон-ан-Бовези. Этот союз полностью изменил карьеру Антуана, ведь Маргарита была племянницей Антуана Валло, главного врача короля, самого уважаемого и могущественного из всех придворных медиков.

Это могущество нажило господину Валло немало врагов, поэтому он был заинтересован в том, чтобы обеспечить себе сторонников, занимающих достаточно высокие посты, чтобы его поддержать. Муж племянницы показался ему вполне подходящим для подобной роли, и в 1667 году он добился назначения д’Акена главным врачом королевы Марии-Терезии.

Это назначение вызвало гнев парижских врачей, от которых ускользнула столь высокая должность. Их эмоции выразил Ги Патен: «И этот шарлатан стал врачом при дворе, будучи недоучкой!». Смешивая деда, отца и сына, он называет Антуана «тайным иудеем, прощелыгой, служившим покойной королеве, способным лишь на фокусы с химией и лекарствами».

«Король, - пренебрежительно замечает он, - отдал это место молодому д’Акену по рекомендации Валло, супруга которого приходится теткой жене д’Акена: sic vara sequitur vibiam.» (лат: так одно сухое дерево сменяет другое.)

В действительности, посредничество Валло вовсе не было неоправданным. Антуан в меньшей степени страдал самодовольством, свойственным его коллегам из Парижского университета. Он защищал медицину на основе химии от предубеждения со стороны поборников традиционной медицины. Королева утверждала, что довольна его услугами. Спустя два года семейство д’Акен получило дворянское звание. Не исключено, что этому способствовал успех главного врача королевы.

Но Антуан, подталкиваемый амбициями, стремился достичь большего. И в этом ему невольно поспособствовал сам Валло, открывший Антуану доступ к королю.

Антуан Валло был великолепным практикующим врачом. Еще в 1647 году ему довелось спасти короля, когда Людовик XIV, которому едва исполнилось девять лет, заболел оспой. Вопреки мнению коллег, он сумел настоять на использовании лекарства, которое быстро справилось с недугом, и с этой минуты прослыл самым опытным врачом при дворе.

Но у самого Валло были проблемы со здоровьем. Его мучили изматывающие приступы астмы, а должность главного врача требовала железной стойкости. В начале 1671 года Валло пришлось отказаться сопровождать Людовика XIV во Фландрию, где должна была начаться военная кампания. Семидесятисемилетний Валло обратился к королю с просьбой освободить его от поездки и посоветовал взять вместо себя д’Акена.

Вот так Антуан получил возможность быть при короле всю военную компанию. Он окружил короля таким вниманием, что того заинтересовал столь преданный врач и ловкий придворный. В свою очередь, д’Акен взялся за перо, чтобы, подобно дядюшке, вести «Журнал здоровья короля». В этом журнале, после небрежного «двадцать третьего июля король принял слабительное, будучи убежденным в том, что лучший способ защитить мозг – как можно чаще опорожнять кишечник», он добавляет:

«Бедняга Валло, так хорошо оберегавший свой пост, умер восьмого августа, оставив вакантным место главного врача и открыв дорогу домогательствам и интригам со стороны многочисленных претендентов, давно подвизающихся при дворе».

Эти интриги и домогательства затянулись на несколько месяцев. Парижский университет изо всех сил пытался протолкнуть своих кандидатов, сражаясь за то, чтобы должность досталась «своим». Несмотря на то, что шансы его были велики, д’Акен вовсе не был уверен в своем триумфе. При дворе почва под его ногами была столь зыбкой, что вплоть до самого конца приходилось остерегаться непредвиденных ловушек. Главный врач королевы не мог рассчитывать на поддержку Марии-Терезии, не пользовавшейся ни малейшим влиянием, однако ему хватило ловкости привлечь на свою сторону всемогущую фаворитку, маркизу де Монтеспан, которую он лечил от приступов мигрени.

Наконец, в апреле 1672 года, через девять месяцев после смерти Валло, д’Акен получил его место.

«Будучи в Сен-Жермене, - пишет он с притворной скромностью, - король, желая заполнить вакантную должность главного врача, обратился к королеве, к которой он назначил меня пять лет назад, с просьбой уступить ему меня в качестве замены господину Валло, так же, как ранее я заменил месье Гено».

Врачебный опыт Антуана д’Акена был ничуть не хуже, чем у его предшественника, и намного превосходил квалификацию парижских врачей. Однако у него имелся один серьезный недостаток: д’Акен был более придворным, чем врачом. Когда Валло принимал решение и назначал лечение, ничто не могло заставить его переменить мнение, и Людовик XIV был вынужден исполнять его предписания. Д’Акен же не был столь строг, опасаясь не угодить монарху. Он быстро понял, что король ненавидит кровопускания, однако обходиться от этого способа приносить облегчение организму «перегретому» чересчур обильной пищей, не было возможности. Главный врач постарался заменить ненавистные кровопускания другими средствами, к вящему возмущению прочих медиков. Свой подход он изложил в «Журнале здоровья короля», который продолжал вести.

Заменив кровопускание слабительным, д’Акен гордится этим решением:

«С тех пор, как король пользуется моими методами лечения, он ни разу не страдал недомоганием, его не мучает голова, дыхание сделалось свободнее, ноги стали крепче, цвет лица улучшился, сон спокоен, а сухость и горечь во рту по утрам сменилась естественной свежестью».

Но все эти похвалы, которые он расточает сам себе, не находили поддержки у других. При дворе у него было немало противников. Так, Бюсси-Рабютен в письме своей кузине маркизе де Севинье высмеивает д’Акена цитатой из Корнеля:

«Он всем обязан благосклонности, а не заслугам».

Вскоре после этого маркиза пишет своей кузине г-же де Куланж:

«Жаль, что Мольер мертв. Какую великолепную сцену мог бы он списать с д’Акена, взбешенного отсутствием идеального лекарства».

http://img-fotki.yandex.ru/get/4508/nzimarina.20/0_58caa_c3a94437_L.jpg

Что же до короля, то он крайне доволен тем, что избавлен от кровопусканий и чувствует себя весьма неплохо. Согласно этикету, Антуан д’Акен утром и вечером присутствует при королевской трапезе и внимательно следит за блюдами, подаваемыми Людовику XIV. Благодаря этому он становится свидетелем (и даже участником) удивительного происшествия, имевшего место в июне 1691 года во время ужина в приемной королевы – события, которое детально описали Сен-Симон, Данжо и маркиз де Сурш.

Не секрет, что кражи не были редкостью в Версале. В галереях дворца курсировали такие толпы лакеев, гвардейцев и пажей, что заметить среди них незнакомцев и предотвратить преступления было практически невозможно. Но кража, за эпилогом которой наблюдал д’Акен, оказалась столь поразительной, что невольно задаешься вопросом, не была ли она в действительности замаскированной шуткой весьма дурного тона, направленной против первого камердинера короля.

Утром 25 июня обнаружилось, что в приемной королевских апартаментов и парадной спальне кто-то срезал золотую бахрому с портьер и даже отрезал часть шитья с покрывала королевской кровати. Первый камердинер короля Бонтан, отвечавший за мебелировку, был в отчаянии. Прошло дней пять или шесть. «Я присутствовал при королевском ужине, - пишет Сен-Симон – и между мной и королем был один лишь д’Акен, а между мной и столом – никого. Должны были подать закуски, и вдруг я вижу, как на стол, перед приборами Месье и Мадам (которые в тот вечер были в Париже) , падает какой-то большой черный сверток. Удар от падения был столь силен, что зазвенела вся посуда, но ни одна из тарелок не перевернулась. «По-моему, это моя бахрома», - спокойно заметил король. Он протянул руку, чтобы взять пакет, к которому была приколота записка, но главный метрдотель маркиз де Ливри поспешил схватить этот предмет и передал его д’Акену, ведь внутри мог быть спрятан какой-нибудь незаметный яд. Главный врач отколол записку и зачитал ее вслух по просьбе Людовика XIV.
«Забирай свою бахрому, Бонтан – написал неизвестный, - с ней больше возни, чем выгоды. Целую руки Его Величеству».
«Какая дерзость», - вполголоса заметил Людовик».

Сверток оказался безвредным. На всякий случай его выбросили, но самое удивительное во всем этом приключении то, что вор, швырнувший сверток, сумел скрыться в толпе придворных и так никогда и не был найден.

***
Д’Акен сумел извлечь немалую выгоду из благосклонности короля. Его должность сама по себе приносила весьма круглую сумму - 45 тысяч ливров в год. При этом он при каждом удобном случае выпрашивал денежные вознаграждения и дополнительное возмещение убытков. Подобным образом он в 1692 году пенсию в размере 4000 ливров, а после знаменитой операции по удалению свища, перенесенной Людовиком XIV в 1686 году, в которой он принимал участие исключительно в качестве главного врача короля, д’Акен получил солидную сумму в 100 тысяч ливров.

Антуан не был эгоистом. Он охотно делился щедротами короля со всем своим семейством. Его старший брат Пьер стал одним из врачей Его Величества, другой брат, Люк, получил епископство в Сен-Поль-Труа-Шато (одна из множества крошечных епархий в Провансе), а затем стал епископом Фрежюсским. Но главные милости он приберег для своих семи детей: получив три крупных аббатства, его старший сын, названный Антуаном в честь отца, в 1679 году стал советником Парижского парламента, а затем интендантом Мулена. Луи, получивший аббатство св. Сергия в Анжере, исполнял прибыльные обязанности агента церкви, пока не сменил своего дядю Люка в должности епископа Фрежюсского. Другим детям повезло не меньше: дочери весьма выгодно вышли замуж, причем одна из них стала женой маркиза де Руйе.

Антуан д’Акен не забывал и об устройстве собственного благополучия. У самых ворот Версаля, примерно в одном лье от дворца, в котором обитал д’Акен, расположилось имение графов Жуи-ан-Жоза. Этим прекрасным поместьем владел маркиз де Сурди, и после смерти благородного сеньора, не оставившего потомства, его наследники выставили земли на продажу. Соблазнившись красотой парка и величественным замком, Антуан купил его в 1690 году.

Эта покупка не сделала его графом, но, тем не менее, он украсил свой герб графской короной и с удовольствием заставлял перечислять все свои титулы: член Государственного совета и личный советник короля, главный врач Его Величества, генеральный суперинтендант целебных бань, вод и минеральных источников Франции… Выскочку закидывали эпиграммами, но он не обращал на них внимания. В феврале 1692 года д’Акен получил от короля патенты, подтверждающие, что графство Жуи, ранее подчинявшееся герцогам де Шеврез, отныне напрямую подчинено короне, что давало его владельцу значительные моральные и финансовые преимущества. Кроме того, отныне постановления должностных лиц графства подлежали обжалованию перед прево города Парижа.

Однако к моменту получения этой последней милости Антуан д’Акен уже заметно утратил королевскую благосклонность. Влиятельная клика парижских медиков, поддерживаемых маркизой де Ментенон, начала серьезные атаки на д’Акена.

Борьба против д’Акена вспыхнула вскоре после смерти королевы Марии-Терезии в 1683 году. Как известно, супруга Короля-Солнца, вернувшаяся из поездки по Бургундии вместе с Людовиком XIV в самом добром здравии, 26 июля внезапно занемогла. Вначале на ее болезнь почти не обратили внимание, однако у королевы начался сильнейший жар, и Фагон, ставший главным врачом королевы после того, как д’Акен поднялся на ступеньку выше, обнаружил у нее опухоль в левой подмышке. Разумеется, он тут же прописал кровопускание, которое не принесло больной никакого облегчения. Антуан д’Акен, приглашенный в качестве консультирующего врача 30 июля, предложил еще раз пустить кровь, но из ноги. Фагон был против, утверждая, что повторное кровопускание лишь без пользы ослабит больную, но главный врач короля настоял на своем, и кровь была отворена. Фагон оказался прав: Марии-Терезии стало намного хуже. Забеспокоившись, д’Акен распорядился дать королеве рвотное, которое не произвело никакого эффекта. Через несколько мгновений королева испустила дух на руках у одной из фрейлин, помогавшей ей повернуться на другой бок.

Эта скоропостижная смерть несказанно потрясла двор. В ходе вскрытия обнаружилось, что подмышечная опухоль развилась в абсцесс, который прорвался внутрь. Гной, проникший сквозь плевру, буквально задушил бедную королеву. Все, что ей требовалось – точный разрез ланцетом в нужном месте.

Что удивительно, мнения относительно виновных резко разошлись. «Смерть королевы стала результатом глубокого невежества и самомнения главного врача д’Акена», - безапелляционно утверждал Сен-Симон, тогда как принцесса Палатинская, напротив, обвиняла Фагона, полагая, что тот бездействовал, готовя тем самым место для мадам де Ментенон, креатурой которой являлся. «Она умерла от нарыва, которому Фагон позволил прорваться внутрь вместо того, чтобы выпустить гной. Хирург, отворявший кровь королеве, сказал ему: «Месье, Вы уверены? Это убьет мою госпожу!» Фагон же ответствовал: «Делайте то, что я Вам приказал». В три часа вечера она была мертва. Злобный старикашка Фагон устроил это нарочно, чтобы обеспечить будущее старой шлюхе».

Судя по всему, в тот момент Людовик XIV не был склонен гневаться на д’Акена и сохранил к нему доверие. Но борьба между Фагоном, врачом мадам де Ментенон, и д’Акеном, бывшим протеже маркизы де Монтеспан, принимала все более серьезный оборот, подпитываясь конфликтом из-за привилегий между двумя соперничающими медицинскими факультетами – Монпелье и Парижа.

В принципе, врачи, обучавшиеся в Монпелье, но желавшие практиковать в столице, были обязаны сдать своего рода вступительный экзамен в Парижском университете и давно протестовали против подобного пренебрежения. Чтобы лучше защитить себя от произвола, эти «чужаки» - как называли их парижские собратья – учредили Королевскую палату провинциальных врачей, членство в которой считалось достаточным условием для медицинской практики. Парижские медики оспаривали законность этой палаты, которую д’Акен, разумеется, поддерживал весьма активно, как один из выпускников Монпелье.

Людовик XIV относился к этому конфликту весьма безучастно, и, возможно, сохранил бы своего главного врача, невзирая на все инсинуации и нелицеприятные замечания своей второй супруги, если бы не два случая, которые, с интервалом в несколько месяцев, ввергли д’Акена в немилость.

О первом нам рассказал аббат де Шуази, весьма неординарный священнослужитель, чьи «Мемуары, способствующие составлению истории царствования Людовика XIV» полны подлинных исторических анекдотов. Случай произошел в июле 1693 года, когда у короля, пребывавшего в Марли, начался острый приступ лихорадки. Сбежавшиеся врачи напоили короля бульоном, и к полночи жар спал.

Д’Акен немедля заявил: «Жар снижается, я иду спать».

Фагон сделал вид, что следует его примеру, но задержался в передней, бормоча: «Нет, надо бы подежурить. Наш добрый господин щедро платит нам за это!»

Он устроился в кресле, опершись на трость, а через чес король проснулся, жалуясь, что все еще мучим лихорадкой, и спросил у камердинера, где д’Акен.

«Сир, он отправился спать, но месье Фагон здесь. Позвать его?»

Людовик колебался, не желая унизить своего главного врача, но все же решился по совету камердинера (который и рассказал об этой сцене аббату). Фагон проник в спальню, пощупал пульс и приготовил больному настойку, которая принесла королю облегчение. Так Фагон впервые оказался наедине со своим монархом. Людовик оценил его преданность и всерьез задумался о том, чтобы лишить д’Акена своих милостей.

Что же до последнего, то три месяца спустя он сам по неосторожности дал королю повод, на который тот, быть может, надеялся. В октябре освободилось место архиепископа Турского, тогдашний держатель которого был назначен архиепископом в Лион. И вот, демонстрируя невероятную дерзость, первый врач короля осмелился просить вакантное место епископа для своего сына Луи, который в свои двадцать семь лет, как известно, уже владел аббатствами св.Сергия в Анжере и св.Дени в Реймсе. «Этот аббат отличался благонравием, умом и познаниями, - признавал Сен-Симон, - но бесстыдное желание видеть сына архиепископом al despetto (в обход) всех аббатов и епископов королевства», выходило за все рамки приличий. Людовик XIV ничего не ответил, но почувствовал острую неприязнь к ненасытному попрошайке.

«Мадам де Ментенон, - продолжает Сен-Симон, - желавшая контролировать короля всеми способами, среди которых одним из важнейших мог стать послушный ей врач, поскольку монарх старел и здоровье его ухудшалось, воспользовалась тем, что король был в гневе. Она убедила короля принять решение об отставке д’Акена и назначении на его место Фагона».

***
Вечером 31 октября д’Акен по традиции присутствовал на ужине и при отходе короля ко сну, и Людовик XIV был с ним особенно сердечен.

На следующий день, в семь часов утра к д’Акену явился Поншартрен, отвечавший за свиту короля, и предъявил ему королевский указ (lettre de cachet), предписывающий врачу немедленно отбыть в Париж без права видеть короля или писать ему. Д’Акену была назначена пенсия в 6000 ливров, а его брату Пьеру, потерявшему место вместе с ним – в 3000 ливров.

Процедура может показаться странной, но для Версаля она была традиционной. Всякий придворный, впавший в немилость, обязан был немедленно исчезнуть. Таким образом, монарх избавлял себя от жалоб и просьб жертвы и ее друзей.

Для Антуана изгнание стало «ударом молнии, уничтожившим его окончательно». Он был уверен, что Людовик XIV никогда не решится избавиться от него. Двор тоже был безмерно удивлен. Поскольку врач был человеком незлобивым, все его жалели. Некоторые особо отважные придворные даже нанесли ему визит во время недолгих сборов д’Акена в Париж.

Через день, 2 ноября, были подписаны бумаги о назначении Фагона главным врачом короля, и всем стало ясно, откуда был нанесен удар.

Антуан д’Акен не посмел удалиться в Жуи-ан-Жозе, оказавшееся чересчур близко к Версалю. Вместе с женой он поселился в Мулене, страдая о потере пенсий и наград. Постигшее д’Акена несчастье сказалось на его здоровье, которое начало стремительно ухудшаться. В надежде вылечить печень, д’Акен отправился в Виши, однако бывший генеральный суперинтендант минеральных вод и источников Франции, так часто назначавший целебные воды своей прекрасной пациентке, маркизе де Монтеспан, сам не нашел в них исцеления. В Виши он и умер.

«Сего 18 мая 1696 года мной, нижеподписавшимся кюре, в церкви св.Блеза в Виши похоронен господин Антуан д’Акен, бывший главный врач короля, скончавшийся 17 числа сего месяца в доме г-на Дуэ после полного церковного причастия».

В последние минуты жизни за Антуаном ухаживал его старший сын, интендант Мулена. После отставки врач прожил всего два с половиной года.

(с) Jacques Levron
Les inconnus de Versailles: Les coulisses de la Cour

Ну а теперь немножечко графических ужасов, чтобы легче было представить, каково приходилось бедняге Людовику в лапах такой оравы костоправов, зубодеров и кровопийцев кровопусков.

Свернутый текст

Итак... кровопускание. Процедура, считавшаяся наряду с клистиром и рвотным, универсальным средством от множества недугов, вызванных "избытком крови в организме". Людовик сие безобразие весьма не любил, и я его за это вовсе не осуждаю.

http://img-fotki.yandex.ru/get/4506/nzimarina.20/0_58c9e_17b97480_L.jpg

http://img-fotki.yandex.ru/get/4603/nzimarina.20/0_58c9f_db9c8fd8_-1-L.jpg

http://img-fotki.yandex.ru/get/4508/nzimarina.20/0_58ca6_a7f6576_-1-L.jpg

http://img-fotki.yandex.ru/get/4605/nzimarina.20/0_58ca7_7bb9aa78_-1-L.jpg
*особо впечатляет наборчик хирургических инструментов на стене, за спиной у несчастной пациентки - стоит ли удивляться ее обморочному состоянию?*

Клистир. Второе по популярности средство парижских эскулапов, столь ненавистное мадам де Ментенон, предпочитавшей называть его "лекарством". Так и вошло оно в историю тогдашего времени под скромным и благопристойным эвфемизмом "la remede".

http://img-fotki.yandex.ru/get/4601/nzimarina.20/0_58c9a_7807beae_L.jpg

http://img-fotki.yandex.ru/get/4506/nzimarina.20/0_58ca9_c3bc7f61_-1-L.jpg

http://img-fotki.yandex.ru/get/4506/nzimarina.20/0_58ca4_97b1657a_L.jpg

Следует помнить, что процесс лечения в Великую Эпоху был весьма осложнен отсутствием анестезии. Резали, что называется, по живому, и бедняков, и королей. Хорошо, если пациент на момент хирургического вмешательства был без сознания, а если нет? Печально известный свищ королю вырезали без всякого обезболивания, если не считать руки Лувуа, за которую Его Величество держался на протяжении всей перенесенной им молча операции.

http://img-fotki.yandex.ru/get/4904/nzimarina.20/0_58ca0_efd40548_-1-L.jpg

http://img-fotki.yandex.ru/get/4805/nzimarina.20/0_58c95_3fabb92d_-1-L.jpg

От ужасающего зрелища дантистов за работой я вас, так и быть, избавлю - не из милосердия, а потому как не нашлось подходящего примера из светской жизни. Зато продемонстрирую инструмент, которым господа дантисты не брезговали лезть в рот к несчастным пациентам. Не удивительно, что такими железяками вместе с больными зубами могли вырвать и часть неба - даже королю.

http://img-fotki.yandex.ru/get/4507/nzimarina.20/0_58c94_eddc4852_-1-L.jpg

А вот так выглядел базовый наборчик хирурга для отворения крови из руки:

http://img-fotki.yandex.ru/get/4904/nzimarina.20/0_58ca8_ce95298a_-1-L.jpg

Ну, тут и подпись не нужна, пожалуй. Месье Клистир собственной персоной, отчего-то в компании с зубоврачебным инструментом. Вы усматриваете связь? Я, если честно, нет. Ну разве что знаменитый анекдот про удаление гланд с противоположного конца...

http://img-fotki.yandex.ru/get/4900/nzimarina.20/0_58cab_87488355_-1-L.jpg

Маленький скромный "желтый чемоданчик" врача. Всего метр длиной. Этакая переносная аптечка на все случаи жизни.

http://img-fotki.yandex.ru/get/4903/nzimarina.20/0_58c9d_efce3174_L.jpg

Ну и, наконец, весьма стационарная королевская аптечка. Точнее, шкаф с лекарствами из кабинета главного врача Людовика XIV в Версале. В бутылочках хранятся драгоценные камни и металлы, порошкам из которых приписывались всяческие лекарственные свойства. Среди них и мышьяк с сулемой, коими тогдашние медикусы активно потчевали своих высокородных пациентов. Правда, на мышьяк одно время был введен запрет, но к середине XVII века парижская медицинская академия его отменила, и он триумфально вернулся на прилавки аптекарей. Не удивительно, что у маркизы де Бренвилье не было особых проблем с экспериментами на нищих и родственниках - достаточно было заглянуть в аптеку за углом.

http://img-fotki.yandex.ru/get/4905/nzimarina.20/0_58cac_41f3a446_-1-L.jpg

Ну что, вы еще не задаетесь вопросом, как Королю-Солнце удалось прожить добрых 77 лет?

3

Отправлено: 05.02.12 19:39. Заголовок: Олимпия де Суассон ..

Олимпия де Суассон

Спасибо. Я хоть и морщась, но все-таки прочитал. Да, к поучительному "береги честь с молоду" я бы непременно добавил и "береги здоровье с молоду".))

Нужно выступить за немедленную канонизацию... короля и королевы, и всех, переживших ужасы той медецины.

Оффтоп: И кто после этого тиран и сатрап...

А вот история с бахрамой порадовала и улыбнула. Бедный, бедный Бонтан.

4

Отправлено: 05.02.12 20:35. Заголовок: *перечитав, вспомнил..

*перечитав, вспомнила, как будут лечить ее от рака груди, и перекрестилась* Да спасет нас всех Господь Всеблагой и Всемогущий... Amen.

5

Отправлено: 05.02.12 23:28. Заголовок: Олимпия де Суассон п..

Олимпия де Суассон пишет:

цитата:

«Сего 18 мая 1996 года мной, нижеподписавшимся кюре, в церкви св.Блеза в Виши похоронен господин Антуан д’Акен, бывший главный врач короля, скончавшийся 17 числа сего месяца в доме г-на Дуэ после полного церковного причастия»

Однако, возможно автор немного погорячился и воды в Виши все-таки обладают некой силой?))

Да, Его Величество достоин звания героя за прожитые 77 лет и свое потомство..

6

Отправлено: 06.02.12 11:10. Заголовок: Габриэль де Тианж ..

Габриэль де Тианж

О нет, это не горячность автора - это дурные привычки переводчика, мадам...

7

Отправлено: 12.12.13 02:07. Заголовок: Мушкетеры и их врачи - битва за выживание (Часть 1)

Мушкетеры и их врачи - битва за выживание

Я могу… дать вам с собою всего пятнадцать экю, коня и советы…
Ваша матушка добавит к этому рецепт некоего бальзама, полученный ею от цыганки;
этот бальзам обладает чудодейственной силой и излечивает любые раны, кроме сердечных.
(А. Дюма. Три мушкетера)

Бесстрашно устремляясь в бой, мушкетеры, разумеется, рисковали своей жизнью и здоровьем; многие оставались лежать на поле боя, покрытые ранами или навсегда закрыв глаза. Еще в бытность свою гвардейцем д'Артаньян был ранен под Аррасом; там же Сирано де Бержерак, недавно оправившийся после ранения под Музоном (мушкетная пуля[30] прошла навылет), получил удар шпагой в горло, заставивший его распроститься с военной карьерой. Д'Артаньян впоследствии получил еще несколько ран, а пуля под Маастрихтом оборвала его жизнь. Во время той же осады у девятнадцатилетнего Луи де Виллара, будущего маршала Франции, под ногами взорвался фугас; его засыпало землей. По счастью, утром его нашли и откопали; он оказался единственным уцелевшим из своей роты. При штурме Сенефа ему проткнули шпагой бедро, однако он сражался еще три часа, подкрепившись водкой. Мушкетер Гильом де Рандинже вышел в отставку в 1641 году, получив на королевской службе восемь ран. Инженер-сапер Вобан за четыре осады был ранен двенадцать раз.

Боевые офицеры больше заботились о своей славе, чем о своей безопасности. Так, при Рокруа (1643) Конде отказался надеть шлем, водрузив себе на голову шляпу с большими белыми перьями (в памяти еще жил пример Генриха IV, велевшего войскам следовать туда, где они увидят его белый султан, то есть в самую гущу сражения). Белые шарфы офицеров были весьма приметными и хороши для прицела. К тому же доспехи теперь носили одни только кирасиры.

Первый военный (походный) госпиталь был основан только в 1639 году, и лишь стараниями Лувуа (1641 – 1691) был создан корпус военных хирургов и офицеров-лекарей, чтобы заботиться о лечении больных и раненых. Умелый хирург спас руку Тюренну, когда тот был ранен в 1636 году и несколько дней не мог пошевелить пальцами. Другой лекарь выходил д'Артаньяна, раненного при осаде Стенэ. В составе каждой мушкетерской роты имелись хирург и аптекарь.

Лечением больных занимались три категории врачевателей: доктора, обучавшиеся в университетах и имеющие ученую степень (их было мало, и их клиентуру составляли аристократы и богатые горожане), хирурги, усвоившие свое ремесло опытным путем, и аптекари; две последние категории эскулапов состояли в ремесленных цехах и лечили ото всех болезней. Профессия хирурга считалась непрестижной, особенно с религиозной точки зрения, поскольку была связана с пролитием крови; хирурги состояли в одной корпорации с цирюльниками, и их самолюбие от этого страдало (разъединили эти две профессии только в 1686 году). Аптекари состояли в одном ремесленном цехе с торговцами пряностями, поскольку пряностям приписывали различные целебные свойства; официально их разделили только в 1777 году (первая школа фармацевтов появилась в 1756 году). Ученые доктора считали недостойным для себя прикасаться к больному, они лишь ставили диагноз и назначали лечение; кровопускание делали хирурги, клистиры ставили аптекари. Поскольку это были два основных метода врачевания, люди зачастую обращались непосредственно к хирургам и аптекарям, минуя врачей. В XVI-XVII веках, пока была в почете алхимия, грань между аптекарями и шарлатанами порой оказывалась очень тонкой. Идя навстречу «пожеланиям клиента», аптекарь мог покрыть пилюлю золотым порошком, существенно увеличив ее стоимость и снизив эффективность: слой золота препятствовал усвоению лекарства. Разницу в положении лекарей наглядно показывает поговорка: «Старый врач, молодой хирург, богатый аптекарь».

Медицинские факультеты существовали при университетах двух десятков городов, особенно славились Нанси, Монпелье и Лион. Но в XVII веке преподавание в них велось на латыни по древним текстам и было оторвано от жизни; будущие врачи не имели никакой практики, о строении человеческого тела судили по трудам Клавдия Галена, восходившим к трактатам Гиппократа. По сути, обучение в университете приносило лишь докторскую степень, а не знания, и этот прискорбный факт нашел свое отражение в поговорке: «Не всяк врач, кто носит мантию». В Париже преподавали традиционную медицину, основанную на трех китах: александрийский лист, отруби и кровопускание (первые два средства – эффективное слабительное). Университет Монпелье был единственным во Франции, признававшим алхимическую медицину, родоначальником которой, веком раньше, стал Парацельс; рекомендуемые снадобья создавались на основе химических соединений. Медицинский факультет Монпелье давал лучшее образование, стоявшее ближе к современной медицине, чем парижский, к тому же там терпимо относились к протестантам.

В медицине главенствовала теория о жидкостях, согласно которой состояние здоровья человека обусловлено сочетанием четырех природных элементов (тепла, холода, сухости и влажности) и четырьмя телесными жидкостями (кровью, слизью, желтой желчью и зеленой желчью).

Вот, например, как в те времена объясняли, что такое водянка (следствие заболеваний, связанных с закупоркой или сдавливанием вен): «Водянка есть болезнь, происходящая от изобилия материи. Причиной ее является посторонняя телу холодная материя, которая проникает в промежутки между частицами органов и разбухает там. Она проникает либо во все внешние органы, либо в полые места в тех областях, где происходит воздействие на пищу и соки. Разновидностей водянки существует три: "водянка мяса", причиной которой является водянистая, слизистая материя, расходящаяся вместе с кровью по органам, "бурдючная водянка", причиной которой является водянистая материя, изливающаяся в пространство нижней полости и в прилежащие к ней места, и "барабанная водянка", причиной которой является ветровая материя, распространяющаяся в тех же областях. Возникает водянка и вследствие значительного выведения черной желчи».

Несчастному Людовику XIII, с детства страдавшему хроническим энтеритом, за один год поставили более трехсот клистиров. (Лекаря с клизмой наизготовку называли «мушкетером, стреляющим с колена».) С той же целью больным «отворяли кровь». До конца XVIII века кровопусканиями и промываниями желудка лечили все, включая помешательство.

Настольной книгой аптекаря, выполнявшего рекомендации врача, была фармакопея Николая Мирепса (буквально – «изготовитель мазей») – главного медика при дворе никейского императора XIII века Иоанна III Ватаца; в XIV веке она была переведена на латынь. Наличие этого справочника проверяли два врача, которым был поручен контроль за лабораториями аптекарей. Он включал в себя 2656 рецептов, распределенных по 48 классам на основании фармакологических свойств, в том числе 51 клизму; среди ингредиентов часто упоминались уксус, камфара и александрийский лист. На миниатюрах, иллюстрирующих книгу, было изображение доктора, держащего пузырек, его пациента на костылях, аптекаря и его помощника, смешивающего лекарства.

Байрон писал, что ланцет пролил больше крови, чем шпага. По представлениям того времени, для оздоровления организма следовало очистить его от дурной крови: «Чем больше выкачиваешь из колодца гнилой воды, тем больше туда поступает чистой». В дневнике маркиза Данжо есть упоминание о том, как племянник Людовика XIV заболел краснухой. Все лечение свелось к утренним кровопусканиям в течение трех дней и покою. Ревностным приверженцем кровопусканий был известный в то время врач Ги Патен; он назначал кровопускание даже грудным детям.

В апреле 1711 года от кори умер Великий дофин (сын Людовика XIV), в феврале 1712 года – его сын с женой. В марте ту же болезнь подхватили двое внуков покойного дофина. Новый наследник трона, пятилетний герцог Бретонский, умер 8 марта. Дофином стал двухлетний герцог Анжуйский. Его гувернантка госпожа де Вантадур решила лечить его сама, не подпускала к нему врачей и не позволяла отворять ему кровь. Мальчик выжил и стал впоследствии королем Людовиком XV. В 1757 году Дамьен пырнул его ножом. Госпожи де Вантадур рядом уже не было, и врачи чуть не довершили дело убийцы, сделав королю кровопускание.

В 1747 году будущий маршал Рошамбо был ранен во время битвы при Лауфельде. В него попали две картечные пули: одна вошла в голову через глаз, задев височную кость, другая – в бедро навылет. Чтобы избежать воспаления и жара, ему восемнадцать раз пускали кровь. Несмотря на такое лечение, он выжил и через год снова сражался. Людовика XIV лечили кровопусканиями от подагры: в этом серьезном случае не рекомендовалось прибегать к пиявкам.

Медицинские пиявки являли собой альтернативу ланцету хирурга, однако в XVII веке они применялись за пределами Франции – в Швейцарии и Италии. Новатор Людовик XIV стал первопроходцем и в этой области; его примеру, как водится, стали подражать придворные вельможи. Возникла даже своеобразная эстетика: хирурга просили расположить пиявок не как попало, а чтобы следы от их укусов очерчивали сердечко и т. п.

Отцом французской хирургии считается Амбруаз Паре, живший в XVI веке и изобретший метод перевязывания артерий при ампутациях, благодаря чему некоторым пациентам удавалось сохранить жизнь. Ампутация была единственной операцией, практиковавшейся на полях сражений. В XVI веке между хирургами разгорелся спор: одни утверждали, что следует резать по уже пораженным гангреной тканям – это не столь болезненно, и крови теряется меньше; другие рекомендовали резать «по живому», то есть здоровому участку, останавливая кровотечение наложением жгутов (это средство считалось более эффективным, чем прижигание каленым железом или едкими веществами). Но к XVII веку полученный горький опыт, когда ампутация гангренозных членов нередко приводила к смерти пациента, убедил хирургов проводить эту операцию до появления воспаления. Порой они решительно отнимали руку или ногу, которую еще можно было спасти. Поскольку такая операция проводилась без всякой анестезии (разве что пациента опаивали водкой), многие предпочитали умереть, чем терпеть адскую боль, а потом еще страдать от фантомных болей (их природу изучал Декарт).

В качестве обезболивающего средства Амбруаз Паре рекомендовал опиум; врача-алхимика Парацельса вообще прозвали doctor opiatus. Парацельс изобрел обезболивающее средство следующего состава: фиванский опий, сок апельсина и айвы, корица, гвоздика, шафран, мускус, амбра, кораллы и жемчуг. Английский врач Сиденхем (1624-1689), которого прозвали британским Гиппократом, успешно использовал опиумную настойку для анестезии. «Среди всех снадобий, которые Господь всемогущий подарил человеку, чтобы утишить боль, нет ничего более универсального и действенного, чем опиум, – писал он. – Сие лекарство столь необходимо медицине, что она не сможет без нее обойтись, и если врач научится обращаться с ним как должно, оно сотворит удивительные вещи, которых не ждешь от одного-единственного снадобья». Сиденхем, действительно, использовал опиум и для лечения дизентерии, подагры и нескольких других заболеваний. Однако во Франции опиум не нашел столь широкого применения, как в Англии. Пришлось ждать почти целый век, чтобы преодолеть консерватизм врачей и Церкви, считавшей, что боль ниспослана нам свыше как испытание, а потому ее необходимо терпеть.

И врачи, и их пациенты были фаталистами: среди первых бытовало мнение, что заживление ран – естественный процесс и врачебное искусство состоит лишь в том, чтобы создать для него благоприятные условия. Такими условиями были, по инициативе швейцарского хирурга Ф. Вюртца, промывание раны чистой холодной водой и перевязка. Хирург считался лишь помощником «высшего врача», единственно способного исцелить.

К XVII веку медицина худо-бедно научилась врачевать раны, нанесенные рубящими ударами, однако была бессильна перед поражением органов брюшной полости и грудной клетки, вызванных колющими ударами, которые в большинстве случаев оказывались смертельными. Этим объясняется тот факт, что на дуэлях погибало чуть ли не больше людей, чем на войне.

Дуэлянты наносили друг другу в основном раны в грудь, изредка – в живот и в голову За исключением намеренных ударов, ранения в руки и ноги были случайными и выглядели царапинами. Завзятых бретеров можно было узнать по шрамам на щеке, носу, возле рта или уха. Колющий удар в шею мог оказаться смертельным, попав в вену. Удары в лицо были не менее опасны: шпага, вонзенная в глаз или нос, поражала мозг. Колющие удары в грудь, в районе сердца и крупных кровеносных сосудов, аорты и легких, тоже обрекали на смерть.

Врачи того времени считали, что голова, как и сердце, «предмет темный и исследованию не подлежит». Тем не менее кое-кто практиковал трепанацию черепа, но пациенты, как правило, на нее не соглашались – «дураков на свете много и без них».

Людовик XIV был бесстрашен не только на поле боя: он доверял хирургам. Впрочем, он сумел окружить себя настоящими профессионалами. Хирург Феликс успешно провел ему операцию на анальной фистуле, а лейб-хирург Жорж Марешаль (1658-1736) вообще творил чудеса. В 1709 году Виллар был ранен в колено при Мальплаке: кость треснула до самого бедра. Ему грозила ампутация, однако Марешаль установил, что пуля не засела в кости, вычистил рану, и через десять дней больной пошел на поправку, а еще через двадцать был уже в седле.

Во второй половине XVII столетия в Королевском ботаническом саду были открыты три кафедры для проведения опытов по анатомии и хирургии, там же по инициативе Людовика XIV состоялись дебаты о кровообращении.

В XVII веке анатомы достигли определенных успехов; анатомия стала более функциональной, наблюдения подкреплялись результатами экспериментов. Но даже такие видные анатомы, как Жан Риолан (отец и сын) и Ги Патен, твердо придерживались взглядов Клавдия Галена и отказывались принимать на веру новые открытия, в частности открытие большого и малого кругов кровообращения, описанных англичанином Уильямом Гарвеем. А ведь у Гарвея не было приоритета в этой области: задолго до него кровообращение было описано арабским врачом Ибн аль-Нафизом (1213-1288), итальянцем Андреасом Везалием (1514-1564), испанцем Мигелем Серветом (1511 – 1553) и другими. Большое значение для исследования Гарвея имело подробное описание венозных клапанов, направляющих движение крови к сердцу, данное впервые его учителем Иеронимом Фабрицием в 1574 году.

Гарвей доказал, что сердце является мышечным мешком, снабженным клапанами, сокращения которого действуют как насос для нагнетания крови в кровеносную систему Французский врач Жан Пеке подтвердил его выводы собственными исследованиями; поддержал англичанина также Рене Декарт.

Развивая свою мысль, Уильям Гарвей пришел к выводу, что укус змеи только потому опасен, что яд распространяется по всему телу. Для английских врачей эта догадка стала отправной точкой, оттолкнувшись от которой, они разработали принцип внутривенных инъекций. Немецкие врачи опробовали на человеке новую «хирургическую клизму» (то есть шприц для внутривенного впрыскивания): этот опыт произвел на себе Матеус Готтфрид Пурман из Силезии. Выводы Гарвея о циркуляции крови в организме открыли дорогу и к переливаниям крови.

Сначала такие опыты ставили на животных, потом и на человеке, но поскольку на первых порах пациентам переливали кровь теленка, считавшуюся наиболее подходящей для человека, такие опыты, как правило, заканчивались неудачей. Людовик XIV, понимавший значение этой новации в случае ее успеха, поддерживал эксперименты, однако парижский медицинский факультет запретил их в 1667 году и добился у парижского парламента запрета на переливание крови от человека к человеку.

К опытам по переливанию крови вернулись два века спустя, причем «технология» осталась практически такой же, как во времена Гарвея: донору пускали кровь, собирали ее через воронку в градуированный шприц, который держали в сосуде с водой, подогретой до 37 градусов, а затем медленно и осторожно вводили в открытую вену на руке реципиента. Операцию нужно было делать быстро, пока кровь не свернулась, но в то же время не торопясь, чтобы в шприц не попал воздух.

Но такие опыты были быстро прекращены, а врачи, насмехаясь над «циркуляторами», по-прежнему придерживались старых методов лечения и ставили диагнозы, которые сегодня выглядят просто дико.

Мушкетер Жан Клод де Кердрель, раненный при Рамильи, 4 апреля 1708 года получил в Доме королевских мушкетеров в Париже свидетельство, составленное хирургом второй роты Мейером. Ему запрещалось садиться верхом и даже путешествовать в карете из-за «обильного кровохарканья, которое я приписал раздражению, оказываемому осколками, засевшими в руке, на мелкие сосуды, которые, раздражаясь и лопаясь, извергают содержащиеся в них жидкости, а те поступают в сосуды иной природы, а оттуда – в легкие, избавляющиеся от них самым удобным путем, то есть через рот». Мушкетера комиссовали, он вернулся на родину, женился и прожил еще двадцать лет. Умер он в 1727 году в возрасте сорока семи лет.

Не все врачи были готовы твердо отстаивать свои убеждения: врач Рок ле Байлиф (умер в 1605 году), бывший на хорошем счету у Генриха IV, слыл «хорошим галенистом и очень хорошим парацельсистом; со своей душой он поступал так же, как с телом: был католиком ради денег и гугенотом ради спасения души».

Как ни странно, единственным, что объединяло врачей всех научных направлений, была астрология.

Еще Гиппократ утверждал, что звезды оказывают влияние на зарождение болезней, причем наиболее сильное воздействие он приписывал созвездию Плеяд, Арктуру и созвездию Большого Пса. Гален склонялся к мысли о том, что наибольшее влияние на здоровье оказывает Луна, и в его представлении «медицинский месяц» соответствовал лунному Парацельс полагал, что именно звезды, то есть планеты, повинны в возникновении эпидемий, в том числе чумы и тифа, а поскольку звездам соответствуют определенные металлы (Марс – железо, Венера – медь, Сатурн – свинец и т. д.), «то, что лечит, указывает на причину болезни». Сиденхем не сомневался во влиянии звезд на человеческое тело, а французский врач Соваж написал в 1751 году трактат на эту тему.

Жан Батист Морен, обучавшийся медицине в Авиньоне, увлекся астрологией, правда, уже не в медицинском, а в прорицательском направлении; он составлял гороскопы для кардинала Ришелье и герцога де Люксембурга. При этом Морен был непримиримым противником Коперника. Коллеги-математики посмеивались над его увлечением, поскольку его предсказания сбывались очень редко.

Историки подсчитали, что за время правления Людовика XIV погибло около миллиона французских солдат. Но не все они сложили голову в бою: много жизней унесли эпидемии и несчастные случаи всякого рода.

Жан Пьер Петер, один из крупнейших специалистов по истории здравоохранения, изучил документы XVII века и выявил 420 названий болезней, 128 из которых представляют собой разновидности «лихорадки»: когда было непонятно, от чего больной умер, проще всего было назвать это лихорадкой. Лихорадка могла быть злокачественной, изнуряющей, стреляющей, гнойной, «пурпурной», горячкой. От «пурпурной лихорадки» скончался фаворит Людовика XIII Альбер де Люинь на осаде Монера; скорее всего, это была корь.

Современные специалисты полагают, что, судя по описанию симптомов, сохранившихся в документах, самыми распространенными инфекционными заболеваниями того времени были туберкулез, дифтерия и дизентерия. В холодное время года свирепствовали легочные заболевания; люди умирали от плевритов и чахотки. Во время военных походов и осад и осаждающих, и осажденных выкашивали дизентерия и паразитозы: санитарные условия оставляли желать лучшего, не было хорошей воды и пищи, разлагающиеся трупы выделяли ядовитые испарения, раненые не получали надлежащего ухода. Своих врачей не хватало, а доверять местным было опасно. Так, во время своего первого похода шестнадцатилетний Рошамбо опасно заболел под Регенсбургом, однако местным врачам его не доверили и везли к своим на телеге в обозе целую неделю в ужасный холод.

В XVII веке в Европе узнали о новом лекарстве от горячки и жара – хине. Кору хинного дерева завезли около 1640 года в Испанию из Перу. Иезуиты толкли ее и продавали порошок по бешеным ценам – четыреста пистолей за дозу. В 1679 году Людовик XIV выкупил у англичанина Тэлбота «секрет» «порошка иезуитов» за совершенно немыслимые деньги с благородной целью – сделать новое лекарство доступным для своих подданных.

Король-Солнце больше доверял науке, чем его отец, благочестивый и богобоязненный Людовик XIII, полагавшийся во всем на волю Божью. С давних времен за французскими монархами признавалась способность к излечению золотушных наложением рук – знак особого расположения Господа к христианнейшим королям, – но только золотушных. Перед началом «сеанса» страждущих осматривали врачи и отсеивали всех, кто страдал иными заболеваниями. Людовик XIII впервые совершил этот обряд в десять лет, едва став королем, в монастыре Сен-Маркуль неподалеку от Лана, коснувшись язв более девятисот человек. На следующий год, в монастыре августинцев в Париже, перед ним прошли сто пятьдесят больных; в 1613 году он «принял» тысячу семьдесят больных на Пасху и четыреста семь на Троицу. Впоследствии Людовик исполнял эту обязанность в Лувре по большим праздникам и на Новый год. Длинная вереница увечных, одетых в лохмотья людей, выставлявших напоказ свои сочащиеся или покрытые струпьями язвы, тянулась через двор в большую залу на первом этаже, где в другие дни устраивали балы. Людовик дотрагивался до их язв, произнося при этом: «Король коснулся тебя, Бог тебя исцелит». Он искренне верил в то, что делал, а потому совершенно не тяготился этой процедурой. Никаких указаний на то, насколько эффективным было такое лечение, в документах не сохранилось.

В военном походе солдата подстерегали не только лихорадка и дизентерия: в XVI веке Европу накрыло волной сифилиса, чему немало способствовали завоевательные и карательные операции. Для защиты от этой «нехорошей болезни» французские военные использовали, по рекомендации итальянского анатома Габриэля Фаллопия (1523-1562), тонкую ткань, пропитанную настоем трав или слюной; презервативы вошли в употребление только во второй половине XVIII века. Такая защита спасала мало, да и сифилис был не единственной напастью, можно было подхватить и другие дурные болезни. В каждом случае лечение назначалось хирургом индивидуально, многие лекари держали свои рецепты в секрете. Курс длился в среднем один-два месяца. Впрочем, бывало, что заболевшие вообще не обращались за врачебной помощью или занимались самолечением, в основе которого была особая диета, раствор селитры, потогонные средства и ртутные пилюли. Впоследствии сифилис довольно успешно лечили сассапарилем (вьюнок), который оказался эффективнее препаратов на основе ртути.

В XVII веке между врачами разыгралось еще одно сражение, в котором участвовали, с одной стороны, сторонники традиционной растительной фармакологии, а с другой – новаторы, пропагандирующие лекарства на основе химических соединений металлов. Как обычно бывает, в битвах врачей гибли пациенты.

В 1626 году личные врачи Людовика XIII Жан Эроар и Ги де ла Бросс купили в парижском предместье Сен-Виктор (за счет короля) земельный участок под «королевский огород лечебных растений». Бросс впоследствии учредил на его основе Школу естественных наук и фармакологии (настоящий медицинский факультет). На огороде произрастало две с половиной тысячи видов растений; с 1650 года он был преобразован в Ботанический сад и открыт для публики.

Вера в целебную силу растений существовала давно и поколеблена быть не могла. Даже старушки-знахарки в деревнях делали порошок от кашля из цветков «кошачьей лапки» (родственник василька), использовали репейник от кожных заболеваний, плакун-траву – от колик, а шалфей – от всех болезней. Такую же панацею ученые доктора разглядели в табаке, относительно недавно завезенном из-за моря.

Табак считался лечебным растением и использовался в виде отвара – как рвотное или слабительное; в виде компресса – для заживления ран и язв, лечения опухолей и болей в подреберье; как водный экстракт – для промываний и клизм, при лечении запоров, апоплексии, лихорадки; в виде ингаляции: табачный дым вдували в легкие, чтобы стимулировать их при астме и водянке; а также в качестве диуретика. Из зеленых листьев табака делали компрессы, леча таким образом чесотку, лишаи, паршу, струпья от золотухи, а также изводя вшей.

Эскулапов, уверовавших в целебные свойства табака, не останавливало даже то, что при наружном его применении часто возникали воспаления тканей, а при попадании в кровь никотин оказывал наркотическое воздействие на мозг: на больного находил столбняк или же по его телу пробегала крупная неуемная дрожь, после чего наступала смерть.

Парацельс пропагандировал алхимическую медицину на основе лекарств, сочетающих в себе растительные и минеральные компоненты и металлы, в частности ртуть и мышьяк. Теофраст Ренодо, выпускник медицинского факультета Монпелье, вместе со своим сыном Исааком отстаивал использование эликсира на базе сурьмы; он также изобрел собственный медикамент, который продавал во Франции и за рубежом. Людовик XIII дал ему разрешение на создание публичной лаборатории для использования аптекарями, противостоявшими парижскому факультету, а кроме того, пожаловал привилегию на учреждение Благотворительной консультации (бедные больные могли получить там бесплатную консультацию у врачей, хирургов и аптекарей, противостоявших Университету, а студенты – необходимые знания и опыт). Другие последователи Парацельса пропагандировали эфир, железо, сульфат меди и цинка.

Свойства сурьмы впервые были подробно описаны в конце XV века немецким монахом-бенедиктинцем Василием Валентином, он же первым посоветовал употреблять ее внутрь в малых дозах. Заметив, что сурьма легко образует сплавы со многими металлами, даже с золотом, алхимики приписали и ей тоже благородные качества, назвав regule (малым королем). Повальное увлечение сурьмой со стороны врачей новой формации привело к многочисленным жертвам. Ги Патен, скептически относившийся ко всему новому, составил «Мартиролог сурьмы». В 1666 году парижский парламент приказал медицинскому факультету срочно собраться и высказаться по поводу пользы или вреда сурьмы, чтобы прийти к некоему решению. В дебатах участвовали девяносто два доктора; в итоге сурьму рекомендовали для использования в виде рвотного и слабительного. В достоинствах сурьмы, используемой для этих целей, кстати говоря, смог убедиться сам король: в 1658 году при осаде Бергена он получил серьезное пищевое отравление; его соборовали и стали думать о преемнике, однако врач Анны Австрийской Гено дал ему рвотное на основе сурьмы с вином, и Людовик выздоровел.

Вплоть до середины XIX века настойкой из сурьмы с ревенем и анисом лечили подагру; в качестве других медикаментов для лечения этой болезни применяли хлористые соединения ртути, опиум, хлороформ и белладонну. Подагра (в переводе с греческого – «капкан для ног») была довольно распространенным заболеванием среди французской знати в XVII-XVIII веках; от нее мучились Людовик XIV и Великий Конде. Но эта болезнь, как и камни в почках, была вызвана перееданием и чрезмерным употреблением жирной и тяжелой пищи. Королевским мушкетерам, которые вели подвижный и активный образ жизни, она практически не грозила. Выйдя в отставку, они конечно же ни в чем себе не отказывали, но и тут закалка – да и гены – давала себя знать. Хотя Исаак де Порто умер от апоплексического удара, это случилось, когда ему уже «стукнуло» девяносто пять лет.

Король-Солнце, нуждаясь в медицинском уходе, сумел окружить себя не только умелыми хирургами, но и знающими аптекарями. В 1686 году его личным фармацевтом стал доктор медицины Никола Лемри, некогда учившийся своему делу в Королевском ботаническом саду, а затем в Монпелье. Лемри сыграл видную роль в медицине, развив прикладную химию и написав «Универсальную фармакопею» (1697), в которой он собрал «все описания старинных и современных снадобий, используемых в медицине как во Франции, так и в других частях Европы; рассказал о их свойствах, дозировках, наипростейших и наилучших способах изготовления». И все же эта фармакопея не заменила собой регулярно обновлявшийся «Кодекс 1599 года», которым пользовались все аптекари и который брали с собой моряки в дальние плавания.

В издании «Кодекса» от 1758 года еще присутствовали рецепты крайне сложных составов. Для «лечения» водянки (ею, например, страдал маршал Мориц Саксонский) использовали смесь из «горечавки, семян прутняка, медвежьей желчи, горчицы, семян киссы, сколопендры, корней опопонакса, глины из Бухары, марены красильной, семян капусты, аристолохии, перца, индийского сумбула, семян садовой петрушки, синеголовника, дубровника, опия, посконника, ягод можжевельника», разведенную в сладком вине. «Противоядие (терьяк) Андромаха-старшего», врача Нерона, включало в себя около сотни ингредиентов, в том числе мясо гадюки; этот состав следовало выдерживать несколько лет, как хорошее вино. Был предусмотрен и «терьяк для бедных» – всего из четырех компонентов: горечавка, кирказон, лавровые ягоды и мирра. Рецепт Андромаха исчез из фармакопей только в 1908 году.

8

Отправлено: 12.12.13 02:11. Заголовок: Мушкетеры и их врачи - битва за выживание (Часть 2)

Не только телесные недуги подстерегали королевскую гвардию в пыли дорог и в пылу сражений. Маркиз Данжо вспоминает, что Людовик XIV рассказал ему историю капуцина по имени Бельмон, который когда-то служил в мушкетерах: это был один из храбрейших людей на свете, и даже став капуцином, он проявлял отвагу, ибо не уходил из траншей и всегда был на позиции в первых рядах, чтобы исповедать раненых. Маршал Делорж сообщил королю, что видел его на протяжении двух часов между двумя рядами сражавшихся пехотинцев, он получил мушкетную пулю в бедро, но не хотел уходить, чтобы дать раненым возможность облегчить свою душу. Несчастный стал буйнопомешанным, его заперли в форт Сент-Андре. Комендант Лабарт заковал его в цепи. На следующее утро, когда в его камеру вошел капрал, капуцин порвал цепи и набросился на капрала, а затем на вошедшего Лабарта, сбил его с ног и задушил; очнувшийся капрал велел часовому стрелять в окно; тот выстрелил и убил Бельмона.

Вполне возможно, что подобные случаи были единичными, поскольку королевские мушкетеры были морально подготовлены к войне, и тем не менее, ежедневная угроза смерти, вид физических и душевных страданий не могли не отразиться на психике. Очень может быть, что роль «службы психологической поддержки» играли друзья, земляки, отцы-командиры. Вовремя подставленное плечо, на которое можно опереться, – настоящее спасение, тогда как одиночество губительно. В 1772 году королевский мушкетер Анри Луи де Шатоблон, которому было двадцать восемь лет, обратился к королю, требуя справедливости: его жена, оставшаяся на Сан-Доминго, затеяла бракоразводный процесс; он сам прибыл во Францию вместе с четырехмесячной дочерью и негритянкой-кормилицей; по закону за ввоз рабов требовалось уплатить залог в тысячу ливров, однако по некоему «тайному распоряжению» эту сумму повысили до трех тысяч, ограничив срок пребывания раба во Франции одним годом. Но король был занят своими делами, и Шатоблону пришлось возвращаться на Сан-Доминго и бороться с трудностями в одиночку. Постепенно он начал сходить с ума: ему казалось, что негры подмешивают ему в пищу отраву; в качестве противоядия он использовал грудное молоко своей рабыни. В один несчастный день он в приступе безумия убил трех рабов; его судили и отправили во Францию, чтобы запереть в доме для помешанных.

Специальных методов лечения психических расстройств не существовало; больных изолировали, «лечили» кровопусканиями, горячими ваннами и клизмами с успокаивающими настоями (белладонной, содержащей атропин); буйных держали в цепях, тихих вообще не трогали.

Психические заболевания, в частности, связанные с дурной наследственностью, не были чем-то невиданным. Так, кардинал Ришелье выдал свою слабоумную племянницу Клер Клеманс де Майе-Брезе за Великого Конде. Их сын Анри Жюль де Бурбон-Конде получил прозвище «Сумасшедшего Конде» и «зеленой обезьяны». От матери он унаследовал ликантропию – заболевание, при котором человек принимает себя за некое животное и ведет себя соответствующим образом. Кстати, в минуты волнения великий кардинал издавал звуки, похожие на собачий лай, а однажды его застали, когда он скакал галопом вокруг письменного стола, имитируя конское ржание. Конде же твердо вбил себе в голову, что превратится в коня, и отстроил для себя роскошную конюшню в своем замке Шантильи. Несмотря на такие причуды, он, являясь принцем крови, в двадцатилетнем возрасте получил от польского короля Казимира V под свое управление Швецию и Великое княжество Литовское. В двадцать пять лет он был назначен бригадиром кавалерии, через четыре года – бригадным генералом, еще через год – генерал-лейтенантом и начальником штаба Рейнской армии. Впрочем, король и Лувуа не доверяли ему реального командования, не слишком полагаясь на его ум и военные таланты, хотя храбрости он был беспримерной. Его сын Луи III Бурбон-Конде был хилым, некрасивым и зловредным. Тем не менее уже в восемнадцать лет он стал кавалером ордена Святого Духа и полковником собственного полка, чуть позже – бригадным генералом и генерал-лейтенантом.

Королевским мушкетерам и другим кавалеристам приходилось заботиться не только о собственном здоровье, но и о здоровье своих четвероногих друзей. Отправляясь в поход, мушкетер клал в седельные сумы попону для коня, мешок с овсом и рабочую блузу (правда, все это приходилось везти самому коню, и общая нагрузка, включая всадника с оружием, доходила до трехсот двадцати фунтов). Заплатив за коня большие деньги, мушкетер берег своего боевого товарища. К концу XVIII века, когда офицеры, да и рядовые кавалеристы, стали более беспечными, ситуация изменилась к худшему: лошадей зачастую даже не расседлывали во время привалов, и их спины были изъедены кровоточащими и гниющими язвами. Кони погибали во время сражений, но не только: в XVII-XVIII веках они нередко становились жертвами эпидемий, и эти печальные явления подтолкнули развитие ветеринарной науки.

Изначально лечением лошадей занимались кузнецы (в каждой мушкетерской роте имелся свой кузнец), но их познаний оказалось недостаточно: умело подковать, вынуть занозу, обработать рану – это одно, а вылечить, например, от ящура – совсем другое.

Эпидемии среди животных, как правило, вспыхивали параллельно с эпидемиями среди людей, хоть и носили иную природу. До XVIII века их не фиксировали в документах и практически не изучали. Судя по обрывочным сведениям, лошади гибли от сибирской язвы, миозитов, лошадиного гриппа и энцефалита. Крупная эпидемия разразилась в 1704 году в Эльзасе, Германии и Фландрии. В 1757 году в области Бри свирепствовал миозит грудной клетки: лошади погибали за 12-36 часов (заразу они подхватили от лесных оленей). В 1763-1764 годах лошади погибали от язв; это заболевание охватило животных по всей Франции, в особенности в Оверни, Перигоре и окрестностях Парижа.

Болезни диагностировали, вскрывая трупы. Чтобы избежать распространения инфекции, принимали профилактические меры: чистили конюшни, окуривали их дымом, забивали больных лошадей и закапывали их в землю, предварительно попортив шкуру, чтобы никто не вздумал использовать ее «в хозяйстве» и не распространял бы заразу. Благотворное влияние гигиены на здоровье лошадей стало важным открытием XVIII века. Лошадей стали ежедневно чистить, давать им качественный корм (сено, ячмень, солому), поить чистой водой, пускать на свободный выпас.

Первые в мире ветеринарные школы были основаны во Франции: в Лионе в 1762 году и в Альфоре в 1765-м. Их основатель Клод Буржела был королевским шталмейстером и руководил Академией верховой езды в Лионе.

Ветеринары отличались гораздо менее косными представлениями о науке, чем врачи, лечившие людей. Именно на лошадях были поставлены смелые эксперименты, в том числе по измерению артериального давления. В 1760 году естествоиспытатель Жорж Луи Бюффон (директор парижского Ботанического сада) писал о том, какой переворот в науке произведет экспериментальная медицина: «Если бы какой-нибудь врач сделал своим главным занятием искусство ветеринарии, он был бы вознагражден обширными успехами. Сия медицина в меньшей степени основана на предположениях и не так сложна, как другая, не говоря уже о свободе производить опыты, испытывать новые лекарства и приобретать знания, из которых можно было бы извлечь выводы для лечения людей».

Тем не менее в описываемую эпоху до этого было еще далеко. По меткому выражению Мольера, доктора-схоласты стояли спиной к больному и лицом к Священному Писанию.

Из книги Е. Глаголевой Повседневная жизнь королевских мушкетеров

9

Отправлено: 26.07.15 21:33. Заголовок: Название статьи неск..

Название статьи несколько вводит читателей в заблуждение, да и нового в ней мало, но пусть тоже будет здесь в назидание потомкам.

Наследственная болезнь Бурбонов

Царственные особы нередко опробовали на себе новые методы лечения, воспринимая это как долг монархов перед державой. А королевское мужество во время операций подавало пример подданным. Рассказывает московский преподаватель, доктор искусствоведения Елена Александровна Дунаева.

Имя "короля-солнца" Людовика XIV было окружено ореолом славы. Он - любитель роскоши и великолепия, ценитель искусства и законодатель придворного этикета - правил 72 года. Этот великий король Франции - самый могущественный европейский монарх своего времени - строго соблюдал правила чести и приличия, принятые в те времена. Одно из них - отношение к здоровью, которое было единым как для царственных особ, так и для их приближенных и подданных. Эта область не была секретной. Напротив, она являлась доступной и открытой для всеобщего обсуждения.

В семнадцатом столетии не было "стеснительных" ограничений. Люди были менее лицемерны и называли болезни своими именами: рак - раком, колику - коликой, геморрой - геморроем, понос - поносом. И в отношении больных люди были менее брезгливы. Сам король, посещая лазареты, прикасался к несчастным, зараженным золотухой. Кстати, королевы всегда рожали при открытых дверях, и народ дорожил этой многовековой традицией. И только Людовик XVI во второй половине восемнадцатого века отменил это "правило открытых родов". Врачи - выпускники медицинского факультета Сорбонны - использовали три метода лечения: кровопускание, клистиры и промывания. Придворные доктора не скрывали, какие слабительные средства и какие клизмы применялись к царственному организму Людовика XIV.

Подданные знали, когда эти процедуры повторялись все чаще: сначала каждый месяц, а затем каждые три недели. Это воспринималось как нормальный "режим" лечения. В те времена здоровая работа желудка была явлением редким - люди слишком много ездили верхом и не ели достаточно овощей. Но подданные испытывали тревогу, когда Его Величество подвергалось "промыванию" в течение шести дней подряд. Тогда король обращался к народу и просил не беспокоиться "по поводу большого скопления жидкости" в его организме.

Здоровье Людовика XIV не отличалось завидной крепостью, но он удивительно стойко переносил любую боль. Королю не было еще тридцати лет, когда он тяжело повредил правую руку. А к пятидесяти годам Людовик XIV мучительно страдал самой аристократической болезнью - подагрой. Во время приступов король достаточно сильно хромал. Подагру лечили тем же промыванием желудка, которое считалось лечебным и профилактическим средством при всех болях в суставах. Король - прекрасный наездник, так любивший конные и пешие прогулки по версальским садам, во второй половине жизни должен был удовлетворяться тем, что его носили или возили. Даже на азартную псовую охоту он отправлялся в легкой коляске, а по замку Версаля вынужден был передвигаться в кресле.

Для короля-подагрика были придуманы самые разнообразные средства передвижения: "домашнее" кресло на колесиках, легкая коляска для псовой охоты на лань и оленя, коляска для оздоровительных прогулок по парку. Кресла и коляски были снабжены рулем, которым правил сам король, определяя направление движения. Людовик XIV не только не испытывал никакого стыда из-за того, что предаются гласности его недуги, но был удивительно послушным пациентом. Когда он отдавал себя в руки врачей, то полностью полагался на их опыт и знания. Он не сердился на своих эскулапов даже тогда, когда они подвергали его бессмысленным процедурам, более похожим на пытки: надеясь облегчить муки при сильном пищевом отравлении, неловко пустили ему кровь, вызвав кровотечение, или когда вырвали часть неба, по ошибке удалив здоровый зуб.

Людовик XIV был не первым и не последним из Бурбонов, кто болел "недугом французских королей". Так несколько столетий называли герпес. Сыпь, периодически появлявшуюся на разных местах "венценосных тел", начиная с Генриха Наваррского - основателя династии Бурбонов, медики связывали с простудой. Во избежание высыпаний они предписывали тепло и запрещали мочить поврежденные места. А единственным методом лечения являлись кровопускания, которые действительно на некоторое время помогали "заглушить" коварное заболевание. В течение трех лет хирурги "терзали" своего царственного пациента, борясь с гнойным свищом, вызванным геморроем.

Смирение короля в перенесении болей и принятии лекарств поразительно. В XVII веке фистулы в "неудобных местах" стали самой популярной болезнью среди высоких сословий. Причину заболевания доктора видели в том, что "герцоги, принцы и члены их семей слишком подолгу сидят на пуховиках в каретах, слишком много передвигаются в портшезах, злоупотребляют верховыми прогулками и едят слишком много жирного мяса с пряными соусами". Причины, несомненно, верны и с точки зрения современной медицины. Фистула Людовика XIV перешла в абсцесс. Первый хирург королевства неоднократно производил вскрытие опухоли с последующим введением трубки для оттока гноя. Страдая от этих болезненных ран, с одной стороны, и от подагры - с другой, Людовик в течение года был ограничен в движениях и не мог много находиться на людях.

В стране началась паника, возникли толки о скорой смерти короля. Действия этих мини-операций оказывались непродолжительными и не приносили ощутимого результата, и Людовик XIV решился на... "большую операцию" по удалению геморроя. Это был эксперимент, а король стал первым, кто "опробовал" на себе опасную операцию доктора Феликса по хирургическому удалению геморроидального свища. Измученный болью монарх понимал, что его нездоровье приносит ущерб делам страны и здравый смысл требует решиться на операцию, которая является в первую очередь государственным делом. Король владел собой безукоризненно. После консилиума и принятия решения врачи всю ночь находились в чрезвычайном волнении и были поражены, увидев короля крепко спящим - он был совершенно спокоен.

Когда его разбудили, Людовик XIV спросил, все ли готово, встал на колени и начал молиться. После молитвы он поднялся и сказал громко: "Господи, да будет воля твоя". Лег опять на свою кровать и приказал начинать операцию. Хирург удалял свищ, а министр крепко сжимал руку короля, который не кричал и только один раз, в момент нестерпимой боли, тихо произнес: "Господи!" Перед операцией Людовик попросил доктора, чтобы тот его нисколько не щадил и обращался с ним, как с обычным человеком его королевства. Когда операция была завершена, королю пустили кровь из вены, но сделали это неудачно, задев мускул руки. Людовик XIV вновь не произнес ни звука. В день сложнейшей операции официальный церемониал утреннего распорядка короля был задержан, но не отменен. Во второй половине дня король председательствовал на совете.

После операции Его Величеству было предписано ограничить употребление мяса, ввести в рацион молочные продукты и овощи, а также заменить всю выпиваемую жидкость красным вином, разбавленным водой. Через неделю вокруг раны образовались затвердения, которые "мешали полному выздоровлению". Хирурги решили удалить затвердения. После повторной операции одна из придворных дам записала: "Король страдал сегодня в течение семи часов так, как если бы его колесовали, но после операции провел все запланированные дела". "Излечение короля, последовавшее через месяц, - как вспоминали современники, - принесло всем необыкновенную радость, ибо можно сказать без всякой лести, что все, от самых важных вельмож до самого последнего человека в королевстве, были в тревоге за его жизнь, все молились за его здравие". Молебны по случаю "королевского выздоровления" служили во всех церквях Франции.

Страна сверкала салютами и фейерверками. Страдания короля положили начало новой хирургии, и 1686 год - год первой операции доктора Феликса - стал поворотным моментом в истории медицины. Отныне и врачи, и пациенты перестали бояться ножниц, ланцета и скальпеля. Этот пример сравним с уникальным случаем отечественной истории, когда Екатерина Великая собственным примером положила начало вакцинации в России.

Перед опасной операцией Людовик XIV встал на колени и начал молиться. Вытерпев муки, он не только выжил, но и вылечил свою болезнь. Так началась эра новой хирургии.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Библиотека Академии. » Как лечили Людовика XIV