Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Вневременные Хроники или Летопись Золотого Века » Шесть экю и весь Париж в кармане


Шесть экю и весь Париж в кармане

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Отправлено: 31.05.11 01:49. Заголовок: Шесть экю и весь Париж в кармане

Шесть экю и весь Париж в кармане 

Время: 01.04.1661, после полудня.

Место действия: Парижские улицы.

Действующие лица: Шевалье Филипп де Лоррен, уличные пройдохи и Старый Париж.

Филипп, не ведая о том, что папаша Мекано уже "позаботился" о его лошади, отправился пешком "покорять Париж" с шестью экю в кошельке. Он ранен в бою на шпагах, сам "заштопал" разошедшийся шов на боку, не придав значения тому, что рана уже воспалена. Но разве боль или неизвестность впереди могут помешать восемнадцатилетнему беглецу, который, на свою беду, уверен, что бессмертен.

http://s9.uploads.ru/1dW2G.jpg

карта Таро - "дурак"
           Вышел на рыночную площадь  без украшений, босой.
Блаженно улыбаешься, хоть оборван и весь в пыли.   
Волшебной силы не прикладываешь -- но вдруг 
Даже сухие деревья расцветают.

2

Отправлено: 31.05.11 02:06. Заголовок: ... Пару часов Филип..

... Пару часов Филипп бродил по городу пешком, надвинув поля шляпы пониже. Перемогал боль и дурноту, на ногах почему-то казалось легче. Всматривался в лица прохожих - все они шли по делам, лица равнодушные или усталые или просто лица. Нарочно выбирал переулки кривые и бедные, куда лет пятьдесят не заглядывали ночные караульные, из арок тянуло овощной гнилью и кошачьей мочой, в воровских подворотнях еще с ночи, как говорят в Париже "пахло ножами", а угрюмые хозяйки выплескивали из слепых окошек жижу прямо на убитую копытами и подошвами землю - о мостовых тут и не слыхивали.

Наконец, ноги сами вынесли де Лоррена на заплеванную площадь в тени безымянной церквушки. Здесь много и бурно торговали, ни склада, ни лада - в одном ряду и вялые перезимовавшие кочаны капусты и скобяной товар -  ржавые замки и дверные ручки, рваные ремни,  зеркальца и тушки кроликов, утки и перепела в пере, над убоиной вились мясные мухи,  и перелицованное десять раз ношенное тряпье, да бог весть еще какой дрязг, на который так богат был старый Париж.
Месиво торговцев, покупателей, зевак, карманников галдело, божилось, щупало, дралось и плевалось. Над лотком с черствыми лепешками и вафлями висела... иссохшая человеческая рука. Судя по назидательной надписи под ней- отрубленная у неоднократного вора. Прямо под рукой мертвеца трое мальчишек и девочка оборванка играли в шарики на щелчки.

Толпа зевак клубилась около полотняной палатки. Ухал барабан. Зазывала в лоскутном наряде вопил нарочно противным тенором:

- Орвьетан! Католикон! Воронье масло! Только у нас! Здесь и сейчас! Последний день продаем, завтра не будет! Чудодейственный бальзам! Получено по рецепту древних ассирийцев, вавилонян и великих Моголов. От всех болезней, от тоски, от зевоты, от икоты, от сухоты, от горячки, вертячки и соба-ачьего бешенства! Принимаем унутрь, мажем наружно!
Бальзам Католикон, Орвьетан! Воронье масло! Изготовлено из цветов можжевельника, золотого песка, корицы, гвоздики, сала морской змеи, а также белого вина и меда прямо из Персии! Растим волосы, заживляем смертельные раны, изгоняем дурные миазмы!

ражий зазывала покосился на толпу, приосанился, подмигнул женщинам и в нос прибавил, прикрыв рот ладонью:

- Милые бабочки -для вас особо : мы восстанавливаем девственность. Совершенно как было "до"!

И снова горбун в турецкой феске с кисточкой бухнул в свой черный барабан, а зазывала надрывался:

- Католикон! Орвьетан! Воронье масло! От всего на свете, кроме смерти. За ваши денежки!

Филипп вздохнул "ясное дело, что не бесплатно..." , хотел было пройти мимо, но тут замызганные, расписанные носатыми рожами, бабочками, звездами и драконами занавеси палатки распахнулись и на помосте появились двое - очень почтенный седовласый господин в черной мантии с большими очками на носу и бойкая девица лет шестнадцати, морковно рыжая, с крупным прикусом, как у белки. И вдобавок в ярко-малиновом "коломбиньем"платье с нашитыми там и сям фольговыми сердечками.
Девица хихикала, вертелась, показывала полную ножку в рваном чулке из складок крахмальных юбок и крепко держала в фартуке клохчущую пеструю курицу.
- Добрые парижане и парижанки! - густым басом запел седовласый чудотворец  - Смотрите, смотрите и не говорите потом, что вы не видели. Я - вундердоктор Мортарио Моренди, явлю Вам самое великое чудо нашего универсального  бальзама! Воскрешение из мертвых!

Вы видите эту курицу? - вундердоктор поднял несчастную птицу и потряс - квочка от ужаса капнула белым на его мантию. Рыжая девчонка  приволокла из-за занавески деревянный ящик и мясницкий тесак.

- Сейчас я ее убью. - сообщил вундердоктор - и точно, уложил курицу на доски помоста и ловко, одним движением оттяпал ей голову. Хлынула кровь. В толпе гоготнули и засвистали мальчишки.

- Убил!
- подтвердила девица и продемонстрировала публике куриную голову и тушку с еще дергающимися лапками. Филиппу тут же почудилась, что "коломбинка" похожа не на белку, а на лису.

- А сейчас я совершаю простое действие - мажу курицу католиконом сиречь вороньим маслом, кладу в ящик. И... Гоп-ля! -

Вундердоктор взялся за кольцо в крышке ящика. Потянул и отпустил. Воздел палец

- Трижды читаем Отче наш и ждем результата!


- Брехня... Дурят народ. Все народ дурят и обирают.
- просипел рослый мастеровой и сплюнул. На него зашикали.

Завороженный Де Лоррен уставился на помост совершенно круглыми глазами. Губы его шевелились - он тщательно читал про себя молитву, стараясь не сбиться.
Два остроносых прощелыги с быстрыми крысиными глазками бусинами, - явные карманники опасно закрутились за спиной юноши. Один еле заметно кивнул на кошель на поясе шевалье. Второй выразительно постучал себя согнутым пальцем по лбу и шепнул подельнику:

- В кошеле мышь повесилась. Порожняк. Фунт дыма.

И парочка перекочевала поближе к почтенному упитанному буржуа, который смотрел не на манипуляции вундердоктора - а в низкий вырез платья рыжей ассистентки, на глубоком вдохе вздрагивала высокая  теплая грудь, манила впадинка между.

- Амен! - важно сообщил Мортарио Моренди, с треском распахнул ящик... и оттуда, теряя перья, вырвалась живая  пестрая курица и с клохтанием резво забегала по доскам.

Рыжая показала во все стороны пустой, совершенно чистый ящик.
Толпа загалдела разом, на сцену полетели мелкие монетки, огрызки и даже селедочный скелет - публика выражала одновременно и восторг и
сомнение. Зеваки вскоре разошлись - у помоста собрались только пара-тройка покупателей. Как вундердоктор и рыжая ни трясли глиняными баночками мази перед носом покупателей, торговля не была бойкой... Давешний буржуа подплыл к подмосту, пофлиртовал с девицей, полез было за кошелем и заорал:
- Караул! Обчистили!
На рынке этот крик был привычен - никто и внимания не обратил.
Филипп подошел к "вундердоктору", напустил на себя суровый вид и спросил важным баском:
- Почем твоя мазь?
- По деньгам, месье. - вблизи доктор  Мортарио Моренди казался очень усталым и старым, морщинистое лицо, обглоданное будто ненастьями, голодухой и прожитыми годами склонилось к юноше с помоста.

- У меня шесть экю. - брякнул, не подумав, де Лоррен, но тут же оговорился, заправив большой палец за пояс и развернув плечи - Это только при себе. А дома у меня... несчитано. Куры не клюют.

- Не сомневаюсь, месье, - вундердоктор оскалил щербатый рот, и уверенно произнес - Какое удачное совпадение - склянка бальзама стоит ровно шесть экю. Без торга. Впрочем, что я говорю, разве такой бравый родовитый кавалер станет торговаться!

Рыжая девица взглянула на Филиппа, отметила старые  пятна крови на рубахе, обметанные губы, синяк на скуле и то, что "родовитый кавалер" еле держится на ногах. Дернула Мортарио за рукав мантии и быстро сказала:
- Папа, имей совесть. Четыре.

- Не встревай, Марселла! Это мужской разговор.

- Папа!
- девица топнула ношенным башмачком - Я сказала! Четыре!

Филипп улыбнулся, передавая кошель доктору:

- Не беспокойтесь, барышня. Для меня это пара пустяков, не трата.

Тяжеленькая баночка перекочевала в ладонь шевалье, юноша снял тряпку, принюхался. Белесоватая сальная бурда пахла так, что дыхание перехватило.

- Первосортная покупка!
- подмигнул доктор. - Все хвори как рукой снимет!

- Благодарю
. - и де Лоррен поспешил дальше по улице, страшно довольный выгодной сделкой.

3

Отправлено: 31.05.11 02:17. Заголовок: - Стойте! Да стойте..


- Стойте! Да стойте вы!
- Филипп вздрогнул и обернулся на крик. По гулкому переулку, чуть не расталкивая прохожих бежала рыжая девушка - волосы растрепались, она даже не сняла балаганный костюм.
Налетела, остановилась, и запыхавшись, выпалила:

- Слушайте.... Месье... Как вас там...

- Фил.... Франсуа. - удивленно соврал юноша.

- Вы... Перед тем... Ну как намажете... Хоть рану промойте. Вы же ранены, да?

- С чего вы взяли?

- Я не слепая. Вот возьмите.

Марселла едва ли не насильно втиснула ему в руки тряпичный сверток, затараторила, не глядя в глаза:
-  Там корпия... Чистая ветошь. Знаете... Вы не сразу мажьте... Просто перевяжите чистым и так походите. Папа вам забыл сказать, ну понимаете... - она почему-то густо покраснела - наш целебный бальзам еще... должен дозреть. Недели две. Или три. Его сразу нельзя на рану. Ни в коем случае.  Вы его поставьте... куда подальше в темное место и вообще не трогайте.

Она отчаянно посмотрела в глаза де Лоррена, а про себя думала:

"ну как я тебе объясню, болван, что это украденное на бойне тухлое сало от тухлой свиньи смешанное с мелом и самой отборной и густой парижской грязью. Ну и еще камфара для запаха. Совсем чуть-чуть. Нам с папой тоже на что то жить надо... А я на улице с девочками стоять не хочу... И так всякий лезет лапать, уже все руки оплеухами отбила. Но я ж не стерва. От этой дряни и здоровый помрет... "

- Все. Я пойду.
- Марселла резко отвернулась и вот ее уже закружили и скрыли подворотни. Только юбки - "шш-орк" и каблучки отчеканили легкую поступь по мостовой.

- Спасибо вам... - Филипп озадаченно повертел в руках сверток, развернул. С легким звоном выпрыгнули на мостовую два экю сдачи  - Ну как же...
Но девушки и след простыл.
Юноша подобрал деньги. Пожал плечами.
Он был доволен прожитым днем.
Теперь оставались два важных дела - тайно навестить в казенных квартирах при Военной Академии учителя стрельбы и баллистики гасконца Сигоньяка и... продать лошадь "нужному мужику".
Жизнь налаживалась.
Шевалье заложил большие пальцы за ремень и, стараясь не обращать внимания, на дергающую как кипяток боль в боку, пошагал по улице так, будто купил за четыре экю не поддельную мазь в битой глиняной склянке - а весь Париж - от Нельской башни до кабаков предместья Сен- Мартен, не говоря уже о Старом Лувре и Марэ.
Насвистывая песенку, юноша не замечал, что от угла питейного дома "Матагот" отошел неприметный до того долговязый сухопарый человек. Судя по одежде - обносившийся дворянин - игрок. Табачного цвета колет сидел на его плечах ладно. Но лицо - скучающее помятое, как у запьянцовского забулдыги, было обманчиво -серые глаза были цепки и внимательны - он мог и в сумерках вдеть нитку в иголку и конечно же не терял в толпе белокурого повесу лет осьмнадцати, следуя за ним незаметно и неотступно.

4

Отправлено: 31.05.11 02:49. Заголовок: Время:вечер первог..

Время:вечер первого апреля 1661 года, горожане запирают лавки и мастерские, садятся за ужин, колокол звонит к вечерней мессе.
Место действия: Королевская Военная Академия. Сад, казармы и жилые корпуса, где обитают кадеты Его Величества.

Действующие лица: Филипп де Лоррен, Гастон де Сигоньяк, старый гасконец, ветеран Тридцатилетней войны, ныне преподаватель стрельбы и баллистики в Королевской Академии.

5

Отправлено: 31.05.11 03:05. Заголовок: Белоствольные платан..

Белоствольные платаны в предместье Тампль.
Вглубь казенного сада, к дальним строениям уводящие отбитые по линейки гравийные аллеи, к весне садовники граблями вычистили  газоны и круглые клумбы. Уже голубели в молодой траве поздние крокусы.
Все здесь было знакомо Филиппу де Лоррену, четыре года недолгой жизни - здесь, почти с детства  - жилые казармы - одинаковые галереи, на которые выходят двери дортуаров, стройная коленка полковой церкви,  большая конюшня, высокие флорентийские окна танцевального и фехтовального двусветного зала.
Летний плац: мокрый песок изрыт полумесяцами копыт, болтаются на ветру "рукава" исколотого пиками, палашами и тяжелыми шпагами чучела для фехтовальных упражнений, по прозвищу "Пьер-увалень".
Из-за стриженных кустов за глухой стеной лазарета хорошо был виден голый луг - будто игрушечные юноши в белых рубашках упражнялись на шпагах друг против друга - учебные шпаги крест-накрест лязгали, взметывались волосы... Обычный урок. Мастер-фехтовальщик прохаживался между парами, отрывисто командовал, ставил правильные выпады. По дальней разбитой тропке лениво протрюхала сонная бесхвостая лошадка, запряженная в двухколесную тележку - повезли мучные кули, молоко и окорока на кухню...
Филипп с тоской  смотрел издали на белых фехтовальщиков, сидя на куче битых кирпичей, сейчас бы он, не задумываясь, отдал левую руку на отсечение, лишь бы оказаться вместе со всеми, а не прятаться по закоулкам и трущобам,  будто последний вор.
Вот бы сейчас сбросить плащ, купленный за гроши у старьевщика "для маскировки" выйти, занять свое место, напротив вихрастого анжуйца Альбера, пусть покажет свой тайный прием, которому его отец научил... Он им хвалится, только третий год не показывает - говорит прием такой верный, что мне вас жалко.
Пусть даже  мэтр-фехтовальщик отругает меня за опоздание. Или как всегда выбьет шпагу из руки рослый и заносчивый парижанин де Флери, который уже каждый день бреется, в каждом классе сидит по два года, и водит дружбу со всеми девицами с Сенной набережной.

Мастер фехтовальщик итальянец, злой, сухопарый, но умный и ловкий, как черт. Иной раз и подзатыльник влепит - иной раз сядет, нога на ногу и пространно рассуждает о трактате Гоббса под названием "Как сравнить силу двух шпаг, пришедших в соприкосновение". Одно заглавие - песня... И намекнет, что сам великий Декарт писал сочинение об искусстве фехтования пешего и конного"... Только, вам, лоботрясы, недоросли и бестолочи о Декарте и помышлять неуместно!. Все отдохнули? Размялись? Bene. К бою, господа! Салют. Выпад. Еще. Движения четче. Резче! Еще! Работаем кистью! Локоть свободен... Я сказал свободен, а не расхлябан! - учитель хлопнул в ладоши - Так, господа, переменили пары. Все заново, с третьего такта.
Де Лоррен отвернулся.
Никогда мне больше не быть с моими однокашниками. Так получилось. Я - государственный преступник.
Но ведь есть же  на свете правда. И Королю бы сказал, что верен был, что не отступил, когда смерть в лицо дышала.

Филипп опустил голову. Слышал отдаленные голоса товарищей по Академии, поздний урок заканчивался. День клонился к вечеру. Сейчас те кадеты, что столуются
в общем зале в Академии пойдут есть бобовую похлебку с беконом, рагу и серый хлеб с положенными на курсанта полупинтой дешевого вина, а те, что побогаче разъедутся по домам и съемным мансардам, ужин им  подадут трактирный или из голландской кухмистерской на площади перед Лувром.
Пресные вафли, сыр, баранина с сушеной вишней, черти что и сбоку бантик... А вкуснее всего пахнут конечно же сырные пресные лепешки с зеленым луком, которые пекут женщины на горячем камне в подвале на улице Вожирар... У них все подоконники уставлены глиняными плошками с пророщенными луковицами. И запах печеного - терпкий, домашний, материнский.

Филипп отвлекся от невеселых мыслей. На аллеях и плацах королевской Академии стало тихо, сумерки сиреневые, весной пахнет, землей и моченой бочкой, немного корицей и кровью. В окошках медово и ласково затеплился вечерний свет.
Выбирая окольные тропы, юноша кутался в суконный плащ, горбился, шарахался от компаний приходящих слуг и кадетов, которые тянулись к выездным воротам. В дальней кузне мерно били молоты, шипело остывающее в холоде железо, звонко ржала и фыркала лошадь в станке - коваль прикладывал раскаленную летнюю подкову к копыту - окутывался клубами белесого едкого дыма с запахом жженого рога.

Вот наконец потянулись - некрасивые жилые корпуса, приземистые, старой постройки - в этих квартирах- ульях жили бедные учителя, которые за всю жизнь не заработали на королевской службе ни чинов, ни наград, а только вот такую дырявую холостяцкую нору, шалаш летней кухни, лоскут огорода и скворечник дощатого сортира над рекой.

Светлых окон мало. Недобрый шелест проносился по запущенным кустам краснотала и боярышника.

Будто и не Париж, а волчья безнадежная глушь. Последнее зарево заката высветило на холмах с той стороны излучины малой реки - холм и каменные кресты на нем.

Одинаковые могильные метки. Как надпись на старинном глобусе в резной деревянной оправе "Здесь место, где земля закругляется".
Единый крест и для старых наставников и для кадетов, которые так и не встали с жесткой койки лазарета от дуэльной раны или весенней лихорадки, которая уносит юношей за три дня сухого жара и бреда. Чаще всего в мае... Опасный месяц для молодых мужчин - веселый май.

Ах, кто сказал, что жизнь прекрасна... Был кое в чем, был в кое в чем конечно прав.

Неловко зажимая ладонью окаянный бок, Филипп затаил дыхание. Если не ошибаюсь - то вот сейчас три раза прозвонит колокол к вечерне.

Бон-н... Бон-н. Бо-н-н. - с долгим каменным отзвуком отозвалась колокольня.

А сейчас ординарец-денщик, старый, полуграмотный пленный турок хлопнет дверью и спустится по деревянной лесенке - хозяин послал его за бутылкой в город. Он всегда посылает его по вечерам за выпивкой. Спивается, старик... А рука тверда и глаз наметан на войне...

И верно - дверь хлопнула, отрезав быстрый лоскут света, проковылял мимо Филиппа старый солдат, в войлочном башлыке "шлюпяком". Бормотал по-своему. Невнятно.
В круглом угловом окне мигнула на ветру и зарделась свеча. Хозяин в кабинете.
Несло из форточки подгоревшим луком и табаком.

Де Лоррен вдохнул-выдохнул и решился.

Поднялся, хватаясь за перила, потянул медное кольцо ручки, обмотанное тряпкой.
Старый наставник Королевских кадетов  по стрельбе и баллистике  Гастон де Сигоньяк никогда не запирал казенную квартиру - грабить  давно нечего и ключ потерялся, а засов слетел с гвоздя и висит просто так.

Открылся узкий, глухой коридор - пахнуло старым деревом, на подстилке завозился старый - клочками свалявшийся пудель, удивленно брехнул раз-другой.

Филипп остановился на пороге и поцокал собаке... Знал, что пудель слепой. Пес простучал нестрижеными когтями по холодным доскам, взвизгнул и потерся о колено... Узнал...
Зашаркали с лестницы шаги. Хозяин в долгополом халате подтаскивал домашние туфли без пяток, нес свечу, прикрывая рукой.
Раздался знакомый скрипучий голос:

- Эге! Кого несет на ночь глядя? Кемаль! Кемаль!
- старик звал своего турка-слугу...

Де Лоррен привалился плечом к косяку и улыбнулся в темноте.
Выговорил хрипло:

- Мэтр... Не надо света. Это я.  Филипп...

- Арманьяк?! Черт тебя подери!
- звякнул о ступеньку медный подсвечник и стало совсем темно.

6

Отправлено: 31.05.11 03:55. Заголовок: ... Заполночь старик..

... Заполночь старик и юноша сидели друг против друга за столом. Трепался на ветру фитилек свечи. За драночной стенкой храпел денщик Кемаль. На сундуке часто-часто дышал старый пудель. Свет не отблескивал в голубоватых слезных бельмах дряхлой собаки.
У стены - деревянная, неудобная, как гроб, кровать - комом - серые простыни и покрывало с прачечными метками.

Старик звякал горлышком кувшина о мерный фламандский  стакан, руки его мелко  дрожали.

- Кадет Арманьяк. Ты дурак. На плацу собрали всех - и преподавателей и курсантов, трижды твое имя выкликнули. За твою голову вознаграждение такое назначено - что до пенсиона доносчик будет жить безбедно. Ты хоть понимаешь, куда ты пришел? Головой рискуешь...

- Мэтр... Сами посудите,  был бы я убийцей и крамольщиком, разве приехал бы к вам, так как есть. Вяжите с потрохами. Вот он я... Так что ли ? Мэтр... Я ничего дурного не сделал. Присяге не изменил, не струсил.
- отзывался де Лоррен, горько заглядывал старику в глаза.

Гастон де Сигоньяк, четвертый сын гасконского безземельного барона приехал в Париж, как и сотни ненужных сыновей до него - ржавая дедовская шпажонка, ситцевый узелок со штопаным бельем, мамкины черствые пироги, молитвенник... Был в оны дни  молод и кудряв. Хотел девушку из хорошей семьи увезти и тайно обвенчаться, а тут грянула война. Уходили в ночь конные полки, кричали факелы рыжим пламенем, повисли королевские знамена с вышитыми лилиями, в непролазной грязи вязли копыта боевых коней. И где та девушка?  Родами умерла. Носила седьмого ребенка от чужого законного мужа, так и не выносила. Вернулся Гастон с германской войны - ни кола- ни двора ни калачика. В штаб не пробился, слишком горд. Под доносами не подписывался. В салонах туфли не протирал. Семь боевых ранений, да наградной пистоль. Королевская пенсия в месяц пятьдесят экю. А там и за квартиру и за стирку, и коня боевого и костюм праздничный продал и за провизию извольте выложить и за дрова... Ох, подорожали нынче дрова. Годы прошли. Повышения не выслужил. Вот... собаку завел, тоже расход, щенка носил в тир за пазухой, посылал турка клянчить на рынке кости для него. Варили бульон - хлебали из одного котла и пудель и ординарец и "барон" де Сигоньяк. Хвала Господу прибился на старости лет к Королевской Академии, неуков стрельбе и баллистике обучать. Хоть и выпивал старый гасконец, хоть и бедствовал - а возьмет пистоль да прищурится - рука тверда, как булат. Галке в глаз не промахнется.

Казенную квартиру от Академии выдали - кабинет, спальня, кладовка с барахлом, все мышиных размеров, зато огород... там крыжовник и рябина черноплодная из нее на спирту настойка такая сногсшибательная по осени. Сигоньяк сам настаивал, оборачивал горлышки надписанными бирками - какого года урожай, да кому в подарок. И лук и картошка на грядках родятся... Ну чем не кум королю! Еще бы козу завести, только не светит - козу держать очень дорого.К сену на рынке не подступишься.

Хорошо стрелял по мишеням ветеран Сигоньяк. Вот только по самой главной в жизни промахнулся...

Пахло в комнате холостяцкой обстановкой - табачный перегар, нестираное белье, сырость. Завяли на тарелке ломтики третьегодняшнего сыру. В темной склянице на подоконнике выдыхались сердечные мятные капли.
Среди мелкого хлама - прикрытые "летучим" газетным листком объедки. Кости, горох... сальные "звездочки" застывшего бульона.

Впритык к миске фаянсовая кубышка с медью - разбитая и склеенная. Подарили на юбилей коллеги. Монеток в ней уже не осталось.

Старик зорко, тяжело глянул на Филиппа.

- Вижу я, Фило , что ты не крамольщик, а... прости - не в обиду - дурень стоеросовый.  Тебя что мамка не учила:  не вступай ни в навоз, ни в политику! Ты себя в зеркале давно видел?  Лицо осунулось, под глазами фингалы. Краше в гроб кладут. Думаешь, я сейчас тебя напою, спать уложу и кликну охрану? А ведь так по уставу полагается. Если так - плохо думаешь.
[b]

- Я так не думаю[/b]. - Филипп грел в кулаке стакан, ответил взглядом на взгляд прямо и устало - Мэтр... Знаю, я не лучший ваш кадет. Стреляю,  как баба муху бьет - в дверь сарая не попаду, помните вы мне говорили.

- Говорил! И говорить буду! - вскипятился старый наставник - Я тебе сколько раз твердил, чем по придворным балам прыгать, лучше бы взял пистоль или мушкет и на стрельбы - и пока в "яблочко" три пули подряд не влепишь - чтобы ко мне не приходил! Отца позоришь! У тебя отец - был, я его еще с германской войны помню - орел, три полка под началом, рука крепкая, глаз верный, а ты в кого? Не в мать не в отца, а в проезжего молодца...


- Мэтр.
- совсем тихо сказал де Лоррен - У меня теперь ни матери, ни отца нет. Если они от меня откажутся - будут правы. Я для них все равно что мертвый, если в розыске. Не знаю теперь, как братья и сестры будут... Такое пятно на всей семье. Но я не за тем приехал.

- А зачем?
- Сигоньяк плотно набивал в прокуренную трубку сырой табак с вишневым листом, ровнял желтым ногтем большого пальца, чертыхаясь, тянул к очагу лучину...

Де Лоррен откинулся на скрипнувшую спинку стула. Ко лбу прилипли колечки светлых, когда-то чистых волос.

- Помните, два года назад, летом, когда я курсовое испытание на стрельбах  провалил... Вы ругались очень. И сказали, чтобы я не смел домой ехать, пока не пересдам.

- Допустим, помню. - трубка наконец разгорелась и запыхала.

- В тот день - робко начал де Лоррен и вдруг твердо уложил сжатые кулаки на столешницу и подался вперед - Вы говорили, что за все время, что вы преподаете в Академии, было только два ученика, которые в стрельбе могли вас превзойти. Один, вы сказали - уже в гробу. Второй... - вы сказали - почти... Что значит "почти". Это очень важно, мэтр. Это дело жизни и смерти.

Сигоньяк фыркнул, щипнул морщинистую кожу на шее.

- Скажите пожалуйста, прямо как в романе. Да что ты о жизни и смерти знаешь, кадет?

Филипп, не рисуясь, ответил, скучно закрутил стаканчик на непокрытом столе:

- Теперь я знаю достаточно, мэтр...

Сигоньяк засопел ноздрями, выпуская дым - на миг его острое изъеденное старостью и повседневной нищетой лицо осветилось слабым красным огоньком из чашечки трубки.
Сомневался.
И тогда де Лоррен, стукнул кулаком в ладонь и спокойно заговорил:

- Мэтр. Вот вам простая задача. Ночь безлунная. Часа два пополуночи. Холмы. Талая вода. Дорога глиноземная трудная. Я с мушкетерами преследую человека - все верхами, лошади свежие. Всадник гонит на пределе. Я раз стреляю, Д Артаньян стреляет. Метим в лошадь, свидетель живой нужен. Потом снова я стреляю - лошадь заваливается. Конные налетели, труп перевернули - а у него.. левый висок разможжен выстрелом.

- Понятное дело стреляли сбоку, а не сзади. - хмыкнул старик. - Один раз?

- Да. - де Лоррен облизнул пересохшие губы. - В полной темноте. С холма - там горб и откос такой что я еле вскарабкался. Понимаете, он с одного выстрела снял скачущего всадника... Кто мог это сделать? Хороших стрелков во Франции по пальцам перечесть, вы же сами говорили. Фехтованию учат в каждой подворотне, а стрельбе только в Академии... - Филипп закашлялся, хлебнул вина уже из горлышка кувшина.

И долго еще старик слушал сбивчивые речи юноши, о взрыве, о ночном поединке на шпагах, о гауптвахте и побеге, о тайных заговорах и тяжелом обвинении - Филипп рассказывал, как умел, будто отцу или деду.
Сигоньяк отер седые усы, усмехнулся.
- Фило. Стрелять не только в Королевской Академии учат. Есть и другие "школы", нам с тобой недоступные. На войне я таких насмотрелся. Штатские. А стреляют, как черти. Сегодня дворяне, завтра смерды, послезавтра на Папский престол работают, а через год - на протестантов. Где документы выкрадут, где чиновнику королевскому в печень заточку, а где - яду в бокал. Никогда не слышал о пикаро?
- Пикаро? - Филипп повторил с трудом испанское будто слово.
- Пикаро. - подтвердил старик - Люди дороги. Было мне года двадцать три, видел я , как казнят одного из них, молодой парень, статный, на тебя был похож... Смеялся, когда вешать вели. Целый полк под беду подвел...  Лучших выкосил. Крепостные планы воровал, как сорока - серьги у нерадивой бабы. И стрелять они обучены , будто с пистолем в руке родились и в лицедействе лукавы, и документы копируют с первого взгляда. Вечно у престолов вьются, в гостиных у записных интриганов.  Как дрожжи в европейском вареве - бросишь горсть и забурлит.

Филипп встал, отошел к окну и раскрыл створку настежь, дышал предрассветным ветром.

- Что Вы о них знаете, мэтр Сигоньяк?

- Что - что. - старик подлил себе вина, снял нагар со свечи - не щипцами а заскорузлыми пальцами - Не больше чем ты, Фило. Твой "цыган", что тебе лицо попортил и бок пропорол среди ихнего племени явно сошка мелкая, иначе не стал бы тебе, щенку, свое лицо показывать, вряд ли он жив, истинные пикаро своих лиц не показывают невольным свидетелям. И ежели бы ты с настоящим столкнулся - не говорил бы ты со мной сейчас, вина сладкого не пивал...

- Я не боюсь смерти, мэтр. - вскинулся Филипп - По мне хоть завтра! Только чтобы с оружием в руках.  Не предавал я Корону, Богом клянусь!

- Не клянись, и так верю. Чтобы государству изменить надобен ум. А у тебя его пока не богато.  Горячности вдосталь, а вот разума...  - старик-гасконец отставил пустой стакан и осекся - А ни к черту тебе теперь разум. Иди, как сердце велит, пока в груди жжет и болит. А я чем могу, помогу. Слушай и запоминай.
Сигоньяк поднялся с лавки, прошелся от окна к окну, заложив за спину усталые тяжелые руки.
- На войне  я слыхал, что пикаро, шпионов без чести и совести, которых сильные мира сего нанимают по дорогой цене - лучших из лучших всего семьдесят восемь человек по всей Европе, по числу карт Таро. Они себя так и называют - кто Король Мечей, кто Валет Кубков, кто Суд, кто Колесо Фортуны, кто Папесса, кто Тройка Денариев. Если один выбывает из игры, другой его карту себе берет. Шпионы они первоклассные, есть среди них и мужчины и женщины, если один из них в игру вступил - страшная игра пошла, заваруха, смертный пасьянс. Ни  веры, ни совести, ни  чести у них нет, имена меняют, как играют в бисер. Ни убийством в спину, ни подлогом  не гнушаются. Кто им дорогу перейдет - тому крышка. Только среди них такие волшебные стрелки водятся, которые сбоку в темноте сразу в висок бьют. Страшным людям перешли дорогу при дворе,  Фило. Теперь возврата нет прежним путем.  Одно тебе посоветую - будь верен Королю, иди вперед смело, ничего не бойся, кроме смерти, шпагу и коня не теряй. И береги себя, если сможешь. Помни карты Таро... За каждой картой нынче - опасный человек. 
Будто волшебную сказку слушал старого гасконца Филипп де Лоррен. Запоминал.
Фитиль свечи утонул в сером сале, затрещал.

За окном жидко светало. Прорисовывались на фоне бледного неба молодые рябины.

- Прощайте, мэтр... - сказал де Лоррен, снял с гвоздя плащ, закутался плотно, даже подул на руки - к утру заморозки, запотело изнутри разбитое на четвертушки окно дешевой квартиры.

- Куда ты теперь пойдешь, дуралей? - Сигоньяк рылся в карманах своего залатанного халата, но не находил ничего, кроме табачных крошек и ваты.

- Не знаю, мэтр... Я узнал все, что хотел. Париж ждет... А слово "пикаро" я запомню. Негоже им... из за угла стрелять... безвинных взрывать и яду... как вы сказали в бокал? Кто если не я. Да и люди найдутся. При дворе верных много... Нужно ведь этому конец положить, иначе зачем жить?
- Кемаль, Кемаль! - привычно крикнул старик, постучал кулаком в перегородку, будил слугу. - Неси кошелек... Кубышку...
Ординарец не прервал храп.
- Тебе, Филипп, может денег надо на прожитье? Или... Хочешь хлеба заверну, колбасы на дорогу...

- Не надо ничего.
- Филипп подошел, наклонился и быстро вкось поцеловал старика в скулу сухими губами. - Спасибо Вам, мэтр. За все. За то что верите...

И вышел вон на лестницу.

По огородам, по окраинам, где орали петухи в сараях, где трепалось на веревках белье, медленно ступал, опустив плечи, молодой беглец.
Пшеничные, как у голландца, волосы рассыпались из-под мокрой шляпы, свесились набок.

Он ступал медленно, как заколдованный, по грудь в апрельском тумане.
На сизую молодую траву пала роса.
Филипп де Лоррен упрямо шагал навстречу Парижу. Без денег. Без имени. Без титула и чинов.
Он выбросил пустой кошель на утреннем мосту в реку.
Гастон Сигоньяк развел руками, прошелся по пустой выстуженной комнате.
И охнул, заглянув в тот стакан, из которого пил де Лоррен. На дне серебрились... последние два экю.

Последние деньги  ученик так и не решился отдать учителю из ладони в ладонь.

- Ох, дурень ты дурень... Погибнешь ни за грош...
- с досадой  пробормотал Сигоньяк, вытряс денежку на подоконник. Да так и остался в казенной комнате, пропитанной запахами неухоженной старости. На пороге сидел и улыбался черными губами слепой кудлатый пудель.
Новое утро говорило ливневым перламутром за оконными рамами.
И на плацу военной академии в предместье Тампль дворник спросонья небрежно шваркал прутяной метлой по гравию.
Так Филипп де Лоррен заплатил Парижу шесть последних экю.
Он шагал налегке и напевал себе под нос "лилон-лила", улыбался ранним прохожим и не знал, чем подарит его новорожденный день.

> Таверна "Боевой петух" у ворот Сен-Дени


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Вневременные Хроники или Летопись Золотого Века » Шесть экю и весь Париж в кармане