Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Красная комната


Дворец Фонтенбло. Красная комната

Сообщений 1 страница 20 из 32

1

02.04.1661.
    Тайная комната, избранная королем и графиней де Суассон для их личных свиданий.

https://c.radikal.ru/c37/1902/4c/6d4bd3f6fde1.png

2

Отправлено: 10.06.11 02:27. Заголовок: // Парк Фонтенбло. О..

// Парк Фонтенбло. Озеро. 3 //

Свет гаснул в замковых окнах лишь с тем, чтобы вспыхнуть мириадами огней разноцветных гирлянд из китайских фонариков, развешанных на шестах по всему периметру лужайки перед дворцом. Вдалеке на другом конце озера поблескивали отдельные огоньки факелов гуляк, в темноте у самого горизонта были видны костры караульных на дорогах. В небе заиграли мерцающие звезды... свежесть ночного ветра уже доносила запахи готовившихся на огне закусок для полуночных гостей.

- Как странно было бы пожелать кому-нибудь спокойной ночи сегодня, - улыбнулся Людовик, обнимая Олимпию в тени насыпи, где они были достаточно скрыты от случайных взглядов и искателей сенсаций, - Кажется, наш розыгрыш с гондольером сошел нам с рук. Почти... кто ж знал, что месье суперинтендант расплачивается со своими Служителями Парнасских Божеств луидорами с моим профилем. Но ведь Вы верите в то, что перед Вами Ваш Луиджи, сердце мое? Ведь... это тот, кто я есть, любовь моя, - жадный поцелуй был прерван деликатным голосом, принадлежавшим месье Бонтану.

- А, Бонтан! - расслабив объятия, Людовик позволил Олимпии мягко выскользнуть из его рук и по примеру своей возлюбленной принял нарочито хладнокровный и равнодушный вид, - Ну наконец-то! Мы почти продрогли дожидаясь Вас. Надеюсь, что милейшая мадам Бонтан не изволит сердиться на нас? Наверное из всех женщин Фонтенбло, мадам Бонтан больше всех жертвует своим семейным счастьем ради блага... - своего короля? да нет же, ради блага влюбленного до безумия мужчины, готового призвать все силы земные и небесные, чтобы завоевать свое счастье хотя бы на краткий момент... Родная моя, если бы я мог не зависеть от всех этих месье Незаменимых, - Луи склонил голову на бок и заглянул в глаза любимой, читая в них и беззвучно переспрашивая, правда ли, что он и Она сейчас думают об одном и том же.

- Идемте, сударь. Я не желаю задерживать Вас... - скорее, Бонтан! - кричали горевшие глаза короля в то время как его голос звучал спокойно и бесстрастно.

Поднявшись по ступенькам на огромную лужайку, разбитую напротив дворца, они последовали за своим провожатым. Сначала Луи подал руку графине, позволяя ее пальчикам слегка держаться за его локоть, но как только они миновали полосу света, отбрасываемого факелами и огнями гирлянд, он опустил руку, и его пальцы тотчас же встретились с пальцами Олимпии, как будто и она искала его руки, как он... теплое пожатие, чуть сильнее... да? да, сердце мое... тысячу раз да...

- Бонтан и в самом деле похож на Вергилия, когда является сопровождать меня в своем ночном халате с колпаком на голове, - шепнул Луи, наклоняясь к ушку Олимпии, - Только к Вам, сердце мое, все дороги ведут вверх. Сразу же в рай.

Необъяснимый эффект волнения, когда начинаешь безудержно шутить и смеяться над бессмыслицей. Людовик вглядывался в тени, отбрасываемые пляшущим от сквозняков огнем факела Бонтана, и в каждой неровности каменной стены ему мерещились образы, увиденные им во время его злополучной попытки найти комнату графини без помощи своего верного проводника. Ему даже показалось, что они повернули как раз в том самом месте, где он споткнулся на ступеньках, и это спасло его от встречи лицом к лицу с убийцей, преследовавшим карлика. Впрочем, может все было и наоборот, и это Дуэнде шел по пятам за убийцей, пытаясь выведать его коварные планы... однако, почему же Дуэнде? Вечно угрюмый и молчаливый карлик королевы... кто же мог вызвать его подозрения? Дю Плесси несомненно настиг его. Но он так и не сказал имени? Или сказал? Проклятая рассеянность... если бы он вдумывался во все сказанное маршалом вместо того чтобы...

Шорох рассыпавшихся под ногами камешков заставил Людовика вздрогнуть. Он совершенно рефлексивно сжал руку Олимпии в своей, и шагнул чуть вперед, загораживая ее собой. Левая рука легла на рукоять короткого клинка дагера, далеко не самого безобидного оружия, хотя и казавшегося сущей безделушкой в изукрашенных драгоценными камнями золотых ножнах.

От сердца уже отлегло. Напрасный страх отошел. Но рука все также крепко сжимала руку любимой. Защитить. Защитить любовь, которую им приходилось прятать за стенами комнаты, обитой красным штофом. Защитить возлюбленную даже от мыслей, что в его дворце им может кто-то угрожать.
Она наверняка не знала и сотой доли всего, что произошло. Стоило ли посвящать ее сейчас? И потом? Или промолчать? Какой странный выбор между правдой, полуправдой и ложью. И главной ставкой в этом выборе не его воля или необходимость, а желание оградить любимую от волнений. Или он обманывал себя и ее, стараясь оградить их встречу от внешнего мира, найдя в этом покой и забвение для самого себя? В чем же будет его великодушие, а в чем эгоизм?

Уже входя в комнату, именуемую между ними тремя Красной Комнатой, Луи все еще сомневался, стоило ли рассказать Олимпии о всех ужасах, прошедшего вечера? Он повернулся к ней и вглядывался в лицо, все явственнее выступавшее из сумрака ночи по мере того, как Бонтан разжигал свечи в канделябрах. Знаешь ли? Надо ли нам говорить об этом? Или забыться... ведь нам так хорошо удается забыть обо всем, когда мы вместе, любовь моя...

3

Отправлено: 12.06.11 00:19. Заголовок: Жадна, как Шейлок: с..
// Парк Фонтенбло. Озеро. 3 //

Жадна, как Шейлок: счастье под замком
От глаз завистливых я прячу, но украдкой
Твой встретив взгляд, томлюсь в истоме сладкой,
И сердце жжет призыв, прочтенный в нем…

Еще вечером, когда Олимпия вот так же шла по темным коридорам Фонтенбло вслед за мерцающим огоньком свечи безымянной служанки, даже сквозь горечь обид она чувствовала себя романтической героиней, спешащей тайным ходом на встречу со своим избранником. И то, что в конце пути ее ждала практичная и здравомыслящая мадам де Ланнуа, мало похожая на пылкого любовника, вовсе не мешало графине предаваться лирическим мыслям о том, что будет, если свернуть вот здесь, а не... Да, еще вечером лабиринт Фонтенбло был для нее дорогой к запретному, но такому сладкому счастью. А сейчас она крепко сжимала руку того, кто столько лет был господином ее сердца, а оно, это глупое сердце, вместо того, чтобы трепетать в предвкушении счастливой развязки долгого дня, ныло, словно это его стиснули сильные пальцы.

Призрак Ла Валетта крался в темноте вслед за ними, и ни уверения короля, что убийца охотился вовсе не за ним, ни рассказ Симонетты о том, что шутолов королевы ускакал из Фонтенбло с толпой цыган, не приносили Олимпии желанного облегчения. Да, Ла Валетта в замке уже не было, но карлики? Рассказ герцогини де Ланнуа и странная вещица, отобранная князем Ракоши у атаковавших его лилипутов и явно встревожившая не только князя, но и шуструю девицу де Вьевиль, не выходили у молодой женщины из головы, как ни старалась она не воображать себе эхо маленьких ножек в каждом шорохе, раздающемся в узких проходах. Графиня вздрагивала, корила себя за трусость, вздрагивала снова и все тесней прижималась к Луи, надеясь, что Он сочтет это признаком ее нетерпения, а вовсе не страха. Она дала слово не тревожиться за Него и не бояться – пустое и неисполнимое слово – и теперь ей следовало хотя бы делать вид…

Впереди скрипнула дверь, и Олимпия выдохнула – они пришли. В будуаре, который Людовик велел обустроить для их тайных утех, было почти темно, но едва Бонтан отодвинул экран от камина, как маленькую комнату наполнило теплое мерцание тлеющих углей. Шурша юбками, графиня проскользнула в узкую дверцу вслед за возлюбленным и огляделась. Она напрасно опасалась, что комната будет не готова – на столе кроме букета оранжерейных роз в серебряной вазе стояли корзинки с фруктами, бутылки и блюда, заботливо прикрытые серебряными крышками. Их ждали. Или не их? Быть может, поздний ужин в Красной Комнате предназначался вовсе не Олимпии де Суассон? Мадонна, неужели она теперь всякий раз будет мучиться сомнениями и гадать, гадать, гадать – кто? Я или другая? Нет. Не сейчас. Только не сейчас.

Она подошла к столу, приподняла салфетку, прикрывающую одну из вазочек, и восхищенно вздохнула, любуясь сочной виноградной гроздью. Ватель – настоящий кудесник! Олимпия не знала, каким образом метрдотелю Фуке удалось это маленькое чудо, да и не желала знать: пусть это останется секретом месье Вателя, а ей хочется верить, что спелый виноград в апреле –  настоящее волшебство, сотворенное для нее из воздуха по повелению Его Величества.

- Я была несправедлива к Вам, мэтр Бонтан – глядя на темные окна Красной Комнаты, я испугалась, что нас никто не ждет, и… ошиблась. Но Вы ведь примете от меня небольшой штраф за мои сомнения в Вашей деликатности? Вот, - она взяла тяжелую гроздь, положила ее в салфетку и с улыбкой протянула закончившему разжигать свечи камердинеру, - Это для мадам Бонтан. Передайте ей мои извинения… нет, нет, лучше не говорите ей ничего, пусть она просто порадуется этому редкостному для весны лакомству.

Виноград - слабое утешение для белошвейки, которой по утру предстоит увидеть, во что Луи превратил свою рубашку в попытке натянуть ее на мокрое тело. Перстень, соскользнувший с пальца графини и затерявшийся среди спелых ягод, был не случайной потерей: Олимпия тысячу лет не держала в руках иглу, но все еще не забыла, как в детстве сидела с матерью и сестрами над горкой изношенного белья, стараясь поспевать за ловко штопающей прорехи Лаурой и за синьорой Манчини, перешивавшей вещи старших девочек для их маленьких сестер, и как долго потом болели исколотые пальцы.

Хрусталь и серебро на столе дрогнули и на миг поплыли перед глазами. Олимпия сморгнула ненужную слезу. Мамы давно нет, и Лауры тоже, и даже Мария скоро покинет Париж, отправившись к своему мужу по доверенности. Бедняжка Мари – вместо короны Франции, о которой она так мечтала, или короны герцогства Лотарингского, к которой она склонялась сердцем, ей досталась скромная княжеская корона дома Колонна. Неплохо для не слишком родовитой итальянки, но ничто для той, которая считала своей добычей короля.

Ах, зачем она снова вспомнила о Марии? Мария – прошлое, а настоящее – это она. Олимпия Манчини, графиня де Суассон, первая гофмейстерина королевы и возлюбленная короля, власть которой молчаливо признает весь двор. Молодая женщина глянула в зеркало, украшающее стену над камином, и попыталась поправить растрепавшиеся за время купания волосы. Пустая забота – еще немного, и от ее прически останутся лишь воспоминания и горка шпилек, разбросанных по полу. Приятная мысль, заставившая ее игриво улыбнуться собственному отражению и с той же улыбкой повернуться к Луи, даря ему влажный взгляд и ямочки на щеках. Графиня подобрала юбку и опустилась на мягкую кушетку рядом с накрытым столом, оставив рядом довольно места.

- Ну вот, мы вовсе не прогадали, отказавшись от вина и ужина на плотах месье Фуке – здесь у нас есть и то, и другое, но при этом никаких посторонних глаз... и ушей. Хотела бы я знать, сколько времени продержался лже-король в Вашем плаще и шляпе, сир. Надеюсь, он, по крайней мере, успел наесться вдоволь и выпить за наше здоровье.

Олимпия помолчала, дожидаясь, пока Бонтан откупорит бутылку и разольет вино по бокалам, и продолжила вполголоса по-итальянски.

- Как хорошо, что ты позаботился о провожатом, amore – мне кажется, теперь я никогда не рискну оказаться в тайном ходе в одиночку. Прости, я помню, что мне не следует боятся, но… если бы ты видел следы, оставленные убийцей на шее мадам де Ланнуа, то не стал бы осуждать меня за трусливость и чрезмерное беспокойство. Мне страшно, милый. Когда ты рядом, я забываю, что по замку бродит смерть, но стоит тебе разжать объятия, и мне снова страшно. Не сердись, но пока мы шли сюда, мне всю дорогу чудилось, что за нами вслед крадется безобразный карлик с отравленной иглой в руках…

Она подняла голову и заглянула Ему в глаза.

- Ты… ты ведь останешься со мной до утра, caro? – с тех пор, как Луи принадлежал другой женщине, она никогда не просила его пожертвовать правами королевы в свою пользу, но сегодня Мария-Терезия недомогала и вряд ли обрадовалась бы появлению супруга в своей спальне или огорчилась бы его отсутствием в ней. А если бы и огорчилась… тем хуже для нее. – Пожалуйста, не оставляй меня. Хотя бы раз.

4

Отправлено: 12.06.11 15:39. Заголовок: Огонь в камине не ус..
// Парк Фонтенбло. Озеро. 3 //

Огонь в камине не успел погаснуть, угольки еще тлели, готовые вспыхнуть ярким пламенем. Бонтан подложил солидный деревянный брусок в самое сердце очага, и по комнате разнесся аромат свежесрубленной сосны. Сноп искр весело потрескивая взвился вверх, унося с собой в дымоход легкий чад от занявшегося бруска. Бонтан слегка покачал головой, дали таки ж сырые поленья, канальи. Благо, что ночь не была такой прохладной и можно было отворить окна.

На столе все стояло точно в том порядке, как он и оставил, бутылки с винами покоились в низеньких жестяных полированных до блеска чанах с холодной водой, бывшей некогда льдом, несколько блюд с фруктами симметрично украшали овальный стол, придавая ему живописный вид схожий с теми, что Бонтан видел на полотнах голландских живописцев в Обеденном Зале. Для пущей схожести с шедеврами камердинер расставил на столе несколько ваз, в одной из которых стояли свежесрезанные розы. Прикрытые серебряными крышками блюда с закусками и жарким, приготовленным специально для короля месье Вателем дополняли своеобразный натюрморт, который в отличие от полотен голландских мастеров был вполне осязаем и в некотором роде живым.

- О, мадам, Вы очень щедры. Я непременно передам мадам Бонтан.

Сконфуженный камердинер принял виноград из рук графини де Суассон. Он не оглянулся на короля, справедливо полагая, что в Красной Комнате хозяйкой была сама мадам Олимпия, а влюбленный в нее король, принимал все ее пожелания, как таковые, то есть, как подлежавшие немедленному исполнению.

- Что Вы, мадам, никаких беспокойств. Ваша Светлость слишком добры к нам.

Скрывая свое смущение, Александр бережно положил подаренный для Соланж виноград на маленький столик у двери, куда он обычно перед тем как оставить короля и графиню наедине клал ключи от двери в этот таинственный будуар. Что-то тяжелое глухо легло на деревянную крышку столика. Бонтан обернулся и заметил сверкнувший среди спелых налитых соком ягод бриллиант, оправленный в перстень. Быстрый взгляд в глаза Ее Светлости. Камердинеру не нужно было объяснять этот поступок словами, перстень был не расплатой за его тайные услуги влюбленной паре, и не посулом награды за молчание. Это предназначалось мадам Бонтан, и умничка Соланж сама решит, как лучше распорядиться щедрым подарком графини. Улыбка тронула усталые глаза камердинера, когда он проследил за взглядом Олимпии на ее царственного возлюбленного. Манжеты рубашки Людовика небрежно торчали из под рукавов его куртки. Один манжет был грубо оборван, кружева другого едва держались на нитках. Так вот отчего так блестели волосы Его Величества... ночные купания, и конечно же, вместо полотенец в ход пошла его рубашка... ах, что же скажет мадам Соланж... впрочем, а что можно сказать? Он не покажет ей изорванную рубашку, а вместо того, отдаст ее Лионелю. Тот, слава богу, был одного сложения с Его Величеством, и мог бы доносить королевскую рубашку, требовавшую легкой починки.

Бонтан неторопливо откупорил бутылку и разливал красное вино в бокалы, не прислушиваясь к разговору короля и графини, и даже не сообразив, что Ее Светлость заговорила на итальянском. Он уже давно привык не слышать ничего, что говорилось будь то в кабинете короля или в опочивальне, определяя по особенной интонации голоса Людовика, когда Его Величество обращался именно к нему.

- Когда прикажете подать Ваши туфли, Сир? - спросил Бонтан на языке символов, означавших утренний подъем короля перед тем, как вернуться в опочивальню королевы, - Будут ли какие-либо указания к утренним докладам?

Пока Людовик собирался с мыслями, Бонтан еще раз оглядел маленький уютный будуар взглядом веховного главнокомандующего - все было в идеальном порядке, накрытый стол, расстеленная кровать, скромно прикрытая огромным вышитым цветочным узором покрывалом, мягкий шелковый халат висел на высокой спинке стула по одну сторону кровати, а по другую на табурете высились две стопки свежевыглаженных и еще горячих полотенец и белья, все это месье Бонтан готовил самолично, не доверяя никому другому. На выделанной овчине перед камином не было ни писчинки песка или золы, он своей рукой вычистил его и вытряхнул, дав отвисеться на свежем воздухе после грозы, чтобы в комнате не дай бог не запахло овцой. В смежной с будуаром маленькой ванной комнате стояла огромная деревянная кадка с горячей водой под внушительных размеров крышкой. Все было готово. Не идеально. Бонтан слегка поджал губы, оценивая творение своих рук. Пожалуй, блюда на столе стояли не слишком симметрично, а аккуратная стопочка полотенец чуть накренилась вбок. Но, что сделано, то сделано, а что недоделано, то останется укором совести до следующего раза. Бонтан ожидал последних распоряжений Его Величества, не глядя при том ни в сторону короля, ни на его возлюбленную.

5

Отправлено: 13.06.11 00:38. Заголовок: После давящего сумра..

После давящего сумрака мрачного лабиринта потайных ходов даже темнота в Красной Комнате казалась уютом. А когда Бонтан подбросил в огонь свежее полено и разжег свечи, все разом повеселело и заиграло бликами позолоты и сербера обрамлений зеркал и старинных полотен, украшавших стены, мозаикой цветных камней каминной кладки. Отражения свечей плясали в зеркале и в стеклах окон. Попав в натопленную теплую комнату, Людовик почувствовал холодок, пробежавший по спине. Апрельская прохладная ночь совсем не похожа на жаркий июльский полдень.

- Вы мудрее меня, сердце мое. Если бы мы поступили так, как предложил я, то кто знает, не пришлось бы нам сейчас делить компанию с подвыпившими лобызателями королевской длани в надежде угодить и испросить очередную милость. Пока в шатре пирует лже-король, я спокоен, потому что никому не вздумается идти ко льву, когда он голоден... и один, - он невесело улыбнулся, вдруг вспомнив, в какой гнев его привело увиденное мнимое бегство графини... всего лишь обман зрения, а ведь он едва не накричал на бедолагу де Виллеруа... и де Сент-Эньян, хотя и остававшийся невозмутимым, все-таки получил от него порцию яду, - Если бы ты знала... Но, нет. Нет, любовь моя, об этом не следует знать, не нужно помнить. Тем более, что причин для того нет. А тот малый, у которого я выменял этот берет и плащ, сослуживший нам такую прекрасную службу, наверняка искренне пьет за наше здоровье и не чает разоблачать наш маленький обман.

Он оглянулся на зеркало, чтобы поправить шейный платок, и уловил улыбку Олимпии, брошенную ему. Они повернулись друг к другу почти одновременно. Луи смеялся над собой, подумав, насколько тщетны его попытки навести лоск в своем туалете, тогда как через какие-то считанные минуты, его мысли будут заняты только тем, как скорее избавиться от стеснявших его жилета и камзола, рубашки, все еще прилипавшей к необсушенному как следует телу. Влажный взгляд любимых янтарных глаз как хмельное вино пьянил его и волновал кровь. Его глаза загорелись в ответной улыбке, в молчаливом, но таком красноречивом признании нетерпения скорее остаться наедине со своей возлюбленной.

- Я не должен был просить у тебя об этом, - ответил он также вполголоса по-итальянски, - Я молчал, разыгрывал комедию бесстрашного героя. А за моей спиной жертвовали собой другие. Ты знаешь о мадам де Ланнуа? Что с ней? Я только мельком услышал от дю Плесси, но не придал значения. Я думал о другом. О тебе. Понимаешь, сердце мое, я думал, что это была твоя карета, которую похитил убийца. Если бы я не совершил эту глупость... Ведь это я выпустил этого пса из Фонтенбло.

Ее взгляд... один только взгляд, и его сердце забилось еще чаще. Не обращая внимания на Бонтана, степенно разливавшего вино в бокалы, Луи хотел опуститься на колени у ног Олимпии и просить ее прощения, прижать ее к себе и не отпускать. Не оставлять больше никогда.

- О чем ты говоришь, любовь моя? Отравленная игла? На тебя напали? И я не знал об этом? Сегодня утром лейтенант докладывал мне о дикарской трубке, котору князь Ракоши отнял у карлика. На князя и его спутниц напали в парке... И ты была там? Одна?

Ее внезапная просьба остаться прозвучала как прощение. Он знал, да, он не верил ни во что другое, только в ее любовь. И все же, принимал ее слова как дар, которого так мало был достоин.

Не оставляй меня, любовь моя, ни на ночь, ни на день, ни на короткий миг, Твоя любовь, Твоя душа, все Твое сердце мне нужны, чтобы дышать и быть живым...

Бонтан! Он все еще был в комнате. Как только он умел оказываться таким незаметным, почти невидимым? Людовик вскинул брови и обернулся к камердинеру.

- Туфли? - этот вопрос заставил его улыбнуться, - Не нужно туфель, Бонтан. Утренний доклад отменить. Выслушайте все и передадите мне сами за завтраком. Здесь. Но только после того, как я сам позову Вас.

Он уже хотел отпустить камердинера, когда вспомнил о своей затее. Повернувшись к Олимпии, Луи посмотрел в ее глаза, как будто говоря "всего одна минута, дорогая". Он не хотел отказываться от дерзкой и возможно глупой, но такой заманчивой затеи уехать вдвоем с любимой, оставив двор вздыхать о приболевшем короле. Впрочем, в этом можно было бы и усомниться, так как вряд нашлось бы хотя бы с пол-дюжины тех, кто по-настоящему сочувственно вздохнул, узнай они о болезни короля.

- Ах да, Бонтан, обождите! Я хотел поручить Вам следующее. Найдите маркиза де Виллеруа. Велите ему от моего имени остаться в моей опочивальне. Он должен будет лежать вместо меня в постели, сказавшись больным. Мигрень, простуда.. что угодно. Подумайте, что будет более правдоподобным. И передайте доктору Ламару, что если ему дорога должность лейб-медика, то он должен будет вынести именно такой диагноз, который Вы ему назовете. И потребуйте, чтобы он рекомендовал постельный режим и никаких докладчиков. Никаких аудиенций.

Заметив явное недоумение на обычно спокойном и непроницаемом лице камердинера, Людовик едва не расхохотался. Он с ликующим взором обернулся к Олимпии, ища в ее взгляде поддержку и одобрение.

- Подарите Вашему королю день, Бонтан. Хотя бы один день, и я найду способ отблагодарить Вас. Впрочем, способ уже найден, месье. Как Вам должность генерального управляющего дворца в Версале? - оценив степень изумления по тому, как высоко поднялись густые брови удивленного Бонтана, король дружески похлопал его по плечу и повторил сказанное, но уже вполне серьезно и беспрекословно, - Генеральный управляющий дворцами и парками Версаля и Фонтенбло. Бонтан, эта должность отныне закреплена за Вами и за Вашими потомками. И в качестве нового управляющего завтра Вы отправитесь в Версаль. После завтрака. Мы с графиней желаем видеть продвижение строительных работ. Возможно, нам захочется провести день, а может быть два, в Версале. Вам предстоит приготовить к нашему приезду покои. Отрядите с собой нескольких слуг. Но только самых проверенных. Лучше всего из тех, кто остался из свиты Его Высокопреосвященства. Они умеют держать язык за зубами. Но только не увозите Лионеля. Он понадобится маркизу де Виллеруа, пока Его Сиятельство будет изображать мнимого больного в моей опочивальне. И запомните, наш юный друг не должен знать отказа ни в чем.

Все ли он сказал? Ему показалось, что он говорил так долго и так детально, что можно было не то что покои, целый город приготовить к их приезду. Но, памятуя совет кардинала всегда добиваться полнейшего понимания своих приказов, Луи обернулся к Олимпии, прося взглядом о помощи.

- Я ничего не упустил, сердце мое?

6

Отправлено: 16.06.11 01:40. Заголовок: Ошеломляющее признан..

Ошеломляющее признание. Но что бы не имел в виду Луи, говоря, что собственноручно помог Ла Валетту бежать из Фонтенбло, этот секрет мерк по сравнению с вырвавшимися у Него перед этим словами. Олимпия прекрасно знала и о сдержанности короля, и о его скрытности, которую многие считали высокомерной холодностью, унаследованной Людовиком от гордячки матери, и потому догадывалась, чего могло стоить ее возлюбленному сознаться в своих подозрениях и, тем более, в допущенной ошибке. Выходит, ее внезапное желание бежать в Париж обернулось не глупостью, а тонкой стратегией, блестящим тактическим ходом, вернувшим Людовика в ее объятия? Кто бы мог подумать…

Странно, но эта мысль не принесла радости. И не только потому, что Олимпия в очередной раз убедилась, что единственным средством удержать любовь, оставшимся в ее распоряжении, сделался страх потери. То, что Луи знал о карете, было куда хуже. Честность требовала честности, и теперь ей следовало либо сознаться в планировавшемся, но не состоявшемся бегстве из Фонтенбло, либо… промолчать. «Солги», - шепнул внутренний голос, так настойчиво, что она испугалась. Раньше ей никогда не приходило в голову лгать своему избраннику, но сегодня она уже единожды сделала это и теперь вновь разрывалась между желанием убедить короля в том, что Он ошибся, и ей вовсе не приходило в голову оставить Его, и нежеланием запутаться в тонкой паутине лжи, которая однажды могла и задушить если не ее саму, то ее любовь.

- Игла… - Олимпия в замешательстве разглядывала рисунок на ковровой скатерти, пытаясь решить… точнее, решиться, когда деликатный вопрос Бонтана вынудил Людовика отвлечься от их тихой беседы.

- Нам лучше поговорить об этом, когда мы останемся одни, - поспешно шепнула она и с облегчением прикрыла глаза, радуясь короткой отсрочке - обыкновенно Луи обходился без долгих инструкций, тем более, что месье Незаменимый вовсе не нуждался в них, умея исполнять пожелания своего господина именно так, как от него ожидали.

Емкое «туфель не нужно» заслужило торжествующую улыбку: графиня по достоинству оценила изящный способ, выбранный королем для того, чтобы выразить свое согласие на ее дерзновенную просьбу. Она уже протянула ему руки, чтобы немедля отплатить за щедрый подарок поцелуем, но Его Величество вовсе не собирался отпускать своего камердинера так скоро. И его поручения оказались неожиданно долгими – чем дольше Олимпия слушала необычные инструкции, тем глубже делалось ее изумление.

- Так мы действительно уезжаем? – там, на озере, предложение сбежать вдвоем показалось ей заманчивой мечтой, но, похоже, Луи, в отличие от нее, успел обдумать его всерьез и в деталях. А она? Покусывая губу, Олимпия размышляла над тем, как исчезнуть на пару дней, избежав при этом неудобного для них обоих скандала. В отсутствие маркиза де Виллеруа в юбке, способного сыграть роль мадам де Суассон, это было не такой уж простой задачей. Хотя… она ведь получила разрешение Ее Величества оставить Фонтенбло и вернуться к страждущему от вымышленных недугов супругу, о чем, кажется, уже было известно всему двору – с легкой руки герцогини де Навайль, без сомнения.

- О нет, amore, я не вижу никаких упущений… ну разве что попрошу, чтобы месье Бонтан распорядился насчет моей кареты. Пусть ее заложат с утра и велят кучеру быть готовым к отъезду…  к отъезду в Париж – думаю, будет лучше, если слуги, в том числе, и мои, сочтут, что я все-таки возвращаюсь домой.

7

Отправлено: 17.06.11 17:49. Заголовок: Вопрос, вырвавшийся ..

Вопрос, вырвавшийся у изумленной мадам де Суассон был повторен почти эхом. Бонтан вытаращил глаза, уставившись на короля, ожидая, что Его Величество вот вот рассмеется и объявит все сказанное шуткой. Назначить его, Александра Бонтана Смотрителем дворца и парка Фонтенбло было столь же фантастичным, как и упоминание несуществующего парка и дворца в Версале. Естественно, камердинер Его Величества и предположить не мог, какие далеко идущие планы лелеял его господин. Вместо того, как человек практичный и разумный, коим он себя по меньшей мере считал, Бонтан прикинул в уме, насколько частной будет предстоящая поездка в охотничий дворец и на сколько персон ему следует рассчитывать подготовку апартаментов.

- Нескольких человек обслуги, сир? - переспросил Бонтан, слегка скосив глаза в сторону графини де Суассон, ожидая, что Ее Светлость в свою очередь рассмеется и скажет нечто вроде - "Ах, месье Бонтан, Вас так легко провести", но вместо этого, графиня одарила Бонтана еще одним поручением сверх полученных им только что от короля.

- Маркиз де Виллеруа, я полагаю, не осведомлен еще о своем временном назначении, сир? - с каждой минутой камердинер уверялся, что надежды на шутливый исход предприятия развеивались как утренний туман, - Я распоряжусь о Вашей карете, мадам. Утром я доложу обо всем... - кашлянув, Бонтан счел необходимым поправиться и добавил, скромно глядя на пряжки своих туфель, - Когда будет угодно Вашему Величеству.

Шаркнув туфлей по гладкому паркету, Бонтан склонился в поклоне и поспешил исчезнуть из Красной Комнаты, предоставив влюбленную пару самим себе. Сказать, что затея Людовика озадачила было бы не сказать ровным счетом ничего. Потирая пухлый подбородок, Бонтан направился к винтовой лестнице, ведшей в лабиринт, на ходу отсчитывая пункты предстоявших приготовлений - найти среди ночи маркиза де Виллеруа, чтобы проводить Его Светлость в Опочивальню короля, пока там не сменили караул, собрать дорожный сундук с необходимым запасом белья и туалетов для Его Величества, не говоря уже о необходимых аксессуарах, о которых сам король вряд ли задумывался вообще, скорее всего полагая, что они сами собой появляются во всех занимаемых им по любому капризу покоях, передать форейтору мадам де Суассон о том, что к утру карета графини должна ожидать ее у подъезда к дворцу... снарядить слуг, и, конечно же, Его Величество упустил этот момент, но уж точно Ее Светлость не позабыла бы, что ей потребуются не только камердинеры Людовика, но и собственные камеристки, а этих вертихвосток еще нужно отыскать, то ли они танцуют со всеми слугами на заднем дворе, то ли спят в покоях мадам... ну и совершеннейшая мелочь, но только не когда Его Величество соизволит проголодаться - обед, ужин... о, не говоря уже о завтраке... и не забыть послать человека на конюшни, чтобы закладывали карету для провизии и сундуков, карету для короля и графини, ежели им вздумается укрыться непогоды или от посторонних глаз, седлать их любимых лошадей... Передать архитектору Лево, чтобы был готов по первому вызову приехать в Версаль, и по-видимому, захватить с собой все чертежи и планы реконструкции дворца... Найти Лионеля и задать ему в точности повторить три раза все распоряжения относительно маркиза де Виллеруа... страх то какой - оставить молодого человека вместо короля... да он поди вчера только гонял голубей по парижским улицам, да за юбками молоденьких торговок увивался, пока в так называемой Академии обучался... танцмейстер одним словом...

Мягкая персидская туфля соскользнула со ступеньки и Бонтан только чудом удержался от головокружительного падения по ступенькам узкой винтовой лестницы, ведшей на первый этаж дворца.

- Святая Богоматерь, храни нас, - проворчал он, отряхивая пыль с камзола, стараясь при этом не выронить свечу и маленький узелок с подаренным графиней виноградом и драгоценным перстнем, - А ведь еще нужно дать знать лейтенанту Д'Артаньяну... уж он то явно не будет в восторге от романтических похождений Его Величества... Мадам Бонтан расстроится... - вздохнул камердинер, - Но я порадую ее чудесным подарком от Ее Светлости и нашим новым назначением.

Шаги затихали внизу по мере того, как камердинер Его Величества удалялся от коридора, соединявшего потайной лабиринт с Красной Комнатой. Добрая ночь, еще час назад, казавшаяся вполне сбыточной надеждой для Бонтана, оставалась позади. Впереди его ждали приготовления, неусыпная слежка за тем, чтобы все распоряжения короля, и тем более все его ожидания, коих было гораздо больше, были выполнены в точности и сверх того.

// Дворец Фонтенбло. Комната Первого камердинера Его Величества Александра Бонтана //

8

Отправлено: 19.06.11 01:50. Заголовок: Она отвернулась лишь..

Она отвернулась лишь на мгновение – чтобы скрыть улыбку, вызванную тактичным «когда будет угодно» прирожденного дипломата Бонтана – а когда вновь подняла глаза на Людовика, в Красной Комнате уже не было никого, кроме них двоих. Удивительно, но Олимпия даже не слышала, как скрипнула за Бонтаном потайная дверца. Что ж, поспешная и бесшумная ретирада королевского камердинера вполне соответствовала его второму амплуа – месье Незаметный. Графиня представила себе, как верный Бонтан спешит по тайному лабиринту со свечой в одной руке и узелком с виноградом в другой, сосредоточенно хмуря брови и размышляя над полученными от своего господина поручениями, и… но нет, вместо коренастой и плотной фигуры камердинера ее неспокойное воображение тут же нарисовало худую высокую тень в черном – а за ней вторую, идущую по следам убийцы…

- Месье Бонтан – это просто чудо, - возвращение от мрачных картин к реальности, согретой теплым светом свечей и отблесками пламени в разгоревшемся камине, далось Олимпии нелегко, и похвала Идеальному Слуге была всего лишь очередной отсрочкой, поводом оттянуть возвращение к разговору о мадам де Ланнуа, отравленных иглах и угнанных каретах.

– Забавно, но я сейчас даже не вспомню, сколько лет он уже тебе служит. Такое ощущение, будто он был всегда… всегда, с тех пор как мы вместе. Должно быть, его, как и всех прочих слуг короля, выбирал мой дядя… Если так, то это, пожалуй, самый лучший из подарков, который он оставил тебе в наследство. Не считая меня и месье Кольбера, конечно.

Зябко поежившись, она поднялась и подошла к Людовику, застывшему в задумчивости перед камином. Судя по сосредоточенному виду, предметом его размышлений были вовсе не пляшущие языки пламени, а планы на завтра – планы, о которых она почти ничего не знала. Ну, если не считать того, что место их побега более не было для нее секретом. Версаль… маленький охотничий замок, к которому Луи питал необъяснимую любовь. Должно быть, потому, что в отличие от вечно ремонтируемого и перестраиваемого Лувра и регулярно обновляющимся в угоду моде и вкусу королевы-матери замкам в Сен-Жермене и Фонтенбло Версаль остался таким же, каким был при предыдущем короле – отце, которого Луи почти не знал и не помнил.

Олимпия вздохнула и, обняв Людовика за пояс, прижалась щекой к королевской спине, ища не столько тепла, сколько близости и… защиты?

- Жаль, что мадам де Ланнуа не узнает, что ты спрашивал о ней – ей было бы приятно… Но я благодарна тебе вместо нее. Очень, cuore mio. Пожалуй, я бы сказала, что с ней все хорошо – если, конечно, можно назвать хорошим состояние женщины, которую едва не задушили в собственной спальне. У нее остались такие ужасные следы на шее, что… - она прикрыла глаза, прогоняя неприятную картину. – А мне было так плохо, что я даже не сумела по-настоящему испугаться и посочувствовать, и герцогине пришлось утешать меня вместо того, чтобы быть утешенной. Зато теперь, когда я больше не боюсь потерять тебя, мне страшно – за нее. Это не на меня напали в парке, нет. Отравленная игла чуть не досталась мадам де Ланнуа, ее спас капитан де Вард. А князь…он наткнулся на карликов совсем случайно – мы услышали шорох в кустах, и он решил посмотреть, только и всего. Я и вовсе не видела ни одного, только ту странную вещицу, которую князь у них отбил. Мадам де Ланнуа рассказала мне потом, что это оружие.

Шелест листвы, мокрая трава, скользящая под ногами, и липкое, холодное ощущение тревоги…

- Знаешь, я почему-то решила, что карлики, вспугнутые князем, пробирались к Павильону Дианы, и так испугалась…

Какими смешными кажутся ночные страхи в теплой комнате у камина. В самом деле, с чего она взяла, что в Фонтенбло готовилось покушение на короля, если мишенью убийц раз за разом становилась герцогиня де Ланнуа? Случайно ли?

- Сегодня утром герцогиня была на утреннем приеме у Ее Величества – это я предложила ей прийти и взглянуть на карликов королевы. Она говорила, что хорошо запомнила тех, кто пытался ее убить. А вечером на нее напали опять...

Мысль о том, что именно утренний визит герцогини мог подтолкнуть Ла Валетта к убийству нежеланной свидетельницы, застигла Олимпию врасплох. Неужели в том, что случилось, была ее вина? Ведь это она посоветовала мадам де Ланнуа проверить королевских карликов, да еще и расспрашивала о них убийцу…

- Сколько глупейших совпадений… Подумать только, ведь герцогиня предупреждала меня, что убийца может воспользоваться моей каретой, чтобы сбежать, не вызывая подозрений у караульных. И так оно и вышло. Ведь это и вправду была моя карета, amore. Только меня в ней не было – я так и не смогла уехать. От сердца сбежать невозможно.

9

Отправлено: 20.06.11 01:00. Заголовок: Стоило только предст..

Стоило только представить себе маркиза де Виллеруа в ночной сорочке с королевского плеча, худощавого и высокого, с преданно горевшим взглядом наивных до невозможного восторженных глаз, и Луи едва мог удержаться от хохота. Вдруг все показалось настолько смешным, что Его Величеству стоило огромных усилий, чтобы собрать остатки серьезности и не рассмеяться Бонтану в лицо. По насупленным бровям камердинера король понял, что тот уже размышляет обо всех деталях нового предприятия, даже о том, что он и Олимпия упустили в своих распоряжениях.

Мосты сожжены, именно такая мысль вдруг осенила Луи, когда дверь наконец закрылась за камердинером. Всего мгновение назад он был королем и отдавал приказы, но вот они вдвоем и более не нужно сдерживаться и таиться.
Луи хотел подойти к кушетке и опуститься у ног возлюбленной, обнять ее колени и уложить на них свою голову. Но вместо этого, он почувствовал, как нежные руки обвили его талию и горячее дыхание коснулось спины.

- Мосты сожжены... - но ведь никакие приказы и затеи не удержат тебя, любовь моя. Я глупец, прости мне.

Готов ли он был рассказать свою исповедь о том, что на самом деле случилось на Большой дороге и каким образом убийце удалось незамеченным ускользнуть от караулов? Неотступное ощущение потери, преследовавшее его весь вечер вдруг явственно вернулось, разливаясь ядовитой желчью в груди. А если, выслушав, Олимпия не простит его?

Нерешительность сменилась удивлением, а то в свою очередь уступило уверенности, когда он почувствовал ее тепло. Людовик повернулся лицом к Олимпии, взял ее руку и любовно прижал к губам, целуя все время, пока она говорила. События прошедшей ночи, выхваченные из памяти, яркими обрывками снова проносились перед глазами, напоминая все то, о чем он сожалел и не хотел вспоминать. Как стереть из сердца любимой раны, нанесенные по его же глупости... и только ли глупости? Глядя в лучистые глаза Олимпии, он перехватил ее руку у себя на поясе и крепче прижал к себе. Дышать вместе. Ощущать сердцебиение любимой на каждом вдохе...

- Но какой же я глупец... Дева Мария... Если бы я знал о том, что творилось вчера ночью в парке... Герцогиня и в самом деле оказалась мишенью. Ей что-то известно. Явное ей самой или нет, но нечто опасное для заговорщиков. А сегодня... Я совершил много ошибок, сердце мое. Я послал к тебе Люлли. Прости меня, любимая. Я должен был сам явиться к тебе. Все объяснить. Я хотел. Я искал тебя. Но я так глупо заблудился в лабиринте. В итоге вместо твоих покоев... Подожди, теперь я скажу. Я не договорил о том, что хотел рассказать. Ты верно думаешь, что я велел следить за тобой. Клянусь Небом, я не отдавал такого приказа. Но, я был в отчаяньи, когда перед балом мне сообщили о том, что ты решила уехать. Я не знал, что делать, и бродил по парку как потерянный. Маркиз де Виллеруа бегал за мной по пятам, не оставляя ни на минуту. Я не хотел оставаться на балу. Всего один менуэт с принцессой де Монако. И ей, и мне это сослужило скверную службу. О ней теперь шепчутся как о ветренной разлучнице. Но не это самое худшее.

Обнимать любимую, смотреть на пляшущие в камине языки огня, шептать нежные безделицы, вот о чем он мечтал на протяжении всего дня. А вместо этого, он совершал одну глупость за другой, отдаляясь от возлюбленной не по своей воле, а по стечению всех обстоятельств... Горячая ладонь Людовика еще крепче сжала руку Олимпии. Он согревал ее дыханием, как будто они были не в жарко натопленной комнате, а в занесенном снегом лесу.

От сердца сбежать невозможно... он бережно повторял про себя каждое слово, сказанное Ей, сохраняя их в сердце. То, что он так хотел сказать, он услышал из Ее уст.
Решив разом покончить с недосказанностями, он вспомнил все события вечера, чтобы пересказать их.

- Я сбежал в парк. Свежий воздух. Прохлада. Я хотел побыть один. Но там... не знаю, как и объяснить. Я увидел даму в черном. Ее лицо было скрыто под вуалью, она показалась мне вдовой... я вызвался проводить ее. Там в парке было столько подвыпивших мужчин, а она шла одна. Как будто спешила. Теперь то я знаю, что это был переодетый убийца, - Луи усмехнулся, - Он еще так ловко поддержал маркиза под локоть, когда тот подскользнулся на мокрой траве. Я знал короткий путь... наш с тобой. Там, где можно отодвинуть прутья ограды. Там мы и вышли из парка. Я просто не хотел, чтобы меня увидели караульные. Я не хотел, чтобы кто-то знал, что мы с тобой не вместе, сердце мое, - голубые глаза короля блеснули, - Я не хотел, чтобы хотя бы одна живая душа знала, что ты уехала. Я не мог поверить в это. Мы перешли через лес к дороге... - он продолжил свой рассказ, вспоминая, как бездумно вел тайной тропой совершенно незнакомую ему женщину просто потому что сам хотел сбежать от ненавистного одиночества в Фонтенбло, - У дороги эта дама, то есть убийца... вобщем, он настоял на том, чтобы мы не провожали его далее. Довольно резво побежал к карете... я думаю теперь, что эта карета специально ждала его там, потому что кучер рванул с места в карьер, как только негодяй успел сесть... а потом я увидел всадника. Его Светлость можно узнать даже в темноте по его щегольскому плюмажу - такой дорогой плюмаж может позволить себе только маркиз дю Плесси... боже, я не хотел верить своим глазам. Они и в самом деле подвели меня. Ведь мне показалось, что я увидел гербы дома Суассонов на дверцах кареты. А остальное ты знаешь. Я вернулся во дворец. Граф деСент-Эньян убеждал меня не принимать скоропалительных решений, не выяснив все до конца. Но я всего лишь хотел вернуть тебя. Я написал письмо. Да. Я написал его для тебя. Но хотел отдать лично. Сам. Ведь я не мог доверить его никому. Я хотел сам сказать тебе, как ты нужна мне. Я не мог приказать тебе вернуться, и потому решил ехать за тобой, хоть до самого отеля Суассон и просить вернуться. И можешь быть уверенной, я не сдвинулся бы с места, пока ты не согласилаьс бы... Даже если бы мне пришлось стать лагерем перед воротами твоего дома.

Как долго он говорил, кажется, что половина ночи прошла, пока Луи пересказывал пережитое им, а они так и стояли, обнявшись.

Музыка во взглядах, могло ли такое быть, или это видения и грезы в безмолвии ночном, когда вновь сведены судьбой два сердца неразлучимых? И замерли в тишине, ни слова, ни дыхания более не проронив, снова вдвоем всему вопреки. Так до утра? Наедине? Но сколько же рассветов надо встретить, чтобы излить все то, что на душе и в сердце?

- Моя родная, как долго мы не были вдвоем? Три вечера? Три дня? Мне кажется, что вечность пронеслась. Как будто бы от сотворения мира злой рок пытался разлучить нас. Мы победили? Да? Ведь так? Я не отпущу тебя. Больше не отпущу. Только если тебе настолько опротивеет быть со мной... и все равно не отпущу. Тогда я вспомню, что я король. И издам запрет на твой отъезд. Я не позволю... 

Он кажется сказал, что запретит? Он позволил себе это? Но удержит ли он любовь только силой привязанности?
Впрочем, Луи больше не задавался этими вопросами. Впившись жадным взглядом в глаза любимой, он думал о совершенно другом. Счастье было говорить с Ней и не бояться, что их прервут, разлучат. Все былые опасения рассеивались, и он только крепче прижимал Ее, лаская губами то щеку, то висок, сдувая со лба шелковые завитки кудрей. 

- Я люблю тебя, - выдохнул он перед поцелуем.

10

Отправлено: 22.06.11 01:33. Заголовок: - Я люблю тебя… В к..

- Я люблю тебя…

В комнате, обитой красным штофом, не должно быть эха. Но что же делать, если губы сами повторяют за любимым те слова, которые она ждала весь этот долгий день, то теряя надежду, то оживая вновь от взглядов, жарких, словно лучи солнца. Как мало нужно, чтобы позабыть про слезы, гнев, обиду – всего три слова, три таких обычных слова! Впрочем, на самом деле, довольно и одного.

- Люблю, - на выдохе, в короткое мгновение между поцелуями, ласкающими губы. – Люблю.

Как трудно говорить, когда хочется сказать так много – о том, как долго тянутся часы в Отеле Суассон, когда ждешь стука копыт или грохота колес под окнами. О том, как пусты вечера, если в толпе за карточными столами нет того, единственного, ради которого в ее доме зажигаются вечерами сотни свечей и собирается самое изысканное парижское общество. О том, как холодно, когда Он улыбается другим… Нет, лучше промолчать, положившись на то, что глаза и улыбки расскажут обо всем куда лучше слов.

- Ты думаешь, тебе нужны указы, чтобы удержать меня, мой милый? О нет… боюсь, что королевский указ потребуется лишь в том случае, если Вашему Величеству захочется отдохнуть от моего общества хотя бы пару дней, потому что я намерена не оставлять тебя впредь ни на пол дня. Хотя нет… пожалуй, королевский запрет на мой отъезд был бы не лишним – ведь даже принцы Савойского дома не смогут возражать, если король Франции запретит их супруге покидать двор под страхом…

Олимпия притихла, задумавшись над тем, какой ужасной карой можно было бы пригрозить графу де Суассон, буде тому вздумается потребовать ее немедленного возвращения в Париж, но думать под поцелуи Луи о муже, даже в шутку, было абсолютно невозможно, и… графиня забыла о графе. Тем более, что у нее было довольно поводов для более приятных мыслей.

- Так мы действительно уедем завтра? Благодарю – это самый чудесный подарок на свете, - она мечтательно улыбнулась, представив целый день… а может, даже два, вдали от двора, вдали от всех. – Представляю, как будет веселиться наш месье танцмейстер, оказавшись на твоем месте. О, сколько неожиданных указов рискуешь ты найти по возвращении! Или болеющим королям не полагается издавать указы и подписывать документы государственной важности?

Вот тут бы и рассмеяться весело и беззаботно вслед за возлюбленным, однако вместо этого графиня вдруг нахмурилась, и в глазах ее отразилось беспокойство.

- Но как же Ее Величество, carino? Мы совсем забыли о королеве-матери! Если твоя матушка услышит, что тебе нездоровится, даже консилиум королевских врачей не удержит ее. Вспомни, она ведь сидела с тобой даже тогда, когда ты был болен оспой. Неужели Виллеруа сможет ее обмануть?

Она чуть было не добавила: «так же ловко, как Ла Валетт провел вас с маркизом», но что за смысл сравнивать брошенного мужчину в расстроенных чувствах с матерью, волнующейся за заболевшего сына? Вряд ли Людовик заметил, какого цвета были глаза или волосы у мнимой «дамы», тогда как от тревожных глаз Анны Австрийской не укроется никакая мелочь. Олимпия огорченно вздохнула, чувствуя, как прекрасная мечта ускользает меж пальцев.

11

Отправлено: 23.06.11 03:14. Заголовок: - Значит, тебе не ну..

- Значит, тебе не нужны мои приказы? Сердце мое, а просьбы? Если ты хочешь, то каждое утро я буду начинать с того, что буду просить тебя быть моей. Оставаться со мной... даже когда я стану старым и безобразным... - Луи смеялся и целовал любимую, не оставляя без поцелуев ни единого места на ее лице, шее и плечах. Объятия из крепких обращались в жаркие, его ладони жадно скользили по плечам, ласкали спину, прижимали все крепче за талию.

- Если я издам приказ под страхом... боже... под страхом вечной повинности танцевать на моей сцене? - опасения и горечь, развеялись, уступив место легкомысленному и шутливому настроению. С кем как ни с Олимпией Луи мог чувствовать себя просто мужчиной, ее кавалером, даже и оставаясь "первым среди равных". Он провел пальцем по нежной щеке возлюбленной, запустил пальцы в шелк рассыпавшихся из прически волос и неспешно коснулся губами уголка ее губ. Поцелуй, такой неторопливый вначале, долгий, перерастающий в нетерпеливую ласку. И вдруг... все остановилось. Луи в недоумении смотрел в нахмуренное лицо Олимпии, пытаясь угадать, чем было вызвано ее беспокойство.

- Королева-мать? Боже мой, но почему? Нет... - отчаяние тут же сменило радость в глазах короля, - Любовь моя, мы должны что-то придумать. Я не хочу отказываться от этой поездки. Даже если это грозит обернуться скандалом.

Упрямые нотки металлом зазвенели в голосе Людовика, но он тотчас же взял себя в руки и замолчал. Все, что бы он сказал сейчас, было бы только отголосками гнева и обиды, и не принесло бы ничего, кроме расстройства для них обоих. Неужели Небеса и в самом деле спали, когда он появился на свет? Неужели из всех благословений,  его обделили самым важным - свободой любить?

- Я знаю, сердце мое. Знаю, что ты боишься не за себя. Ты права, - тихо ответил он на собственные мысли, зная, что в ту самую минуту его любимая думала о том же, - Материнские глаза не обманешь, даже обладая самым слабым зрением, Ее Величество уловит подвох. Ей не нужно вглядываться в лицо или прислушиваться к голосу... это ведь как и тебе? - он улыбнулся, стараясь успокоить себя и Ее, - Ведь ты узнаешь меня походке... по жестам. Я могу увидеть тебя среди тысячи, даже если все будут одеты в одни и те же платья, носить одинаковые прически, надушиться одним и тем же ароматом... но я увижу среди всех только тебя одну, любовь моя. Любовь делает невероятные вещи...

Можно ли еще сильнее прижать к себе любимую женщину и выразить в том всю свою любовь к ней? Слушая биение сердца Олимпии чуть ниже своего собственного, Луи продолжал ласкать ее, обводя линии ее тела, все теснее и теснее прижимая к себе.

- Олимпия.. - прошептал он с улыбкой и поцеловал графиню в висок, - Если болезнь короля встревожит Ее Величество, то жестокая хандра и гнев наоборот... - он лукаво улыбнулся и провел ладонью по подбородку любимой, - А что, если твоя карета уедет первой? А после завтрака поедем и мы. Лионель позаботится разбить необходимое количество тарелок и бокалов, чтобы даже самый тупоголовый караульный понял, что я пребываю в крайнем гневе... А потом доктору Ламару останется только объявить о приступе жестокой хандры, - смеясь Луи прикусил губами кончик ушка Олимпии, - Как ты думаешь, сколько времени понадобится на то, чтобы вести о нашей мнимой размолвке разнеслись по дворцу? Хандра это не болезнь. Нежелание никого принимать будет воспринято как должное... Мы уедем, когда весь двор будет уверен в нашей размолвке... а потом, вернемся. Вдвоем. Но я не знаю, хорошо ли это? Согласишься ли ты с таким планом, любимая?

Из распахнутых створок окна подул ночной ветер, привнеся в конмату шум празднующей толпы, звуки гитар и скрипок, игравших где-то далеко на лужайке перед дворцом. Поежившись, Луи почувствовал как по спине побежали мурашки.

- Прохладно... а я совсем забыл о камине, - заметил он с улыбкой, - Ты не замерзла, amore? - не дожидаясь ответа, король подхватил графню на руки и перенес к широкой постели, накрытой огромным расшитым покрывалом, аккуратно разглаженным так, что не видно было ни единой складочки, - Мы обязательно все обдумаем до конца, но утром, сердце мое. Все получится так, как желаем того мы. Только не переставай любить меня... оставайся всегда моей, сердце мое. Знаешь, я счастлив сегодня. Ты подарила мне это счастье...

Луи закрыл глаза, целуя теплые губы Олимпии, наугад отыскивая шнуры корсажа, не слишком сильно затянутого после купания в озере.

12

Отправлено: 26.06.11 01:15. Заголовок: Сгорает сердце мотыл..

Сгорает сердце мотыльком в огне объятий,
И на пол шелка ручейком стекает платье.
Теней безмолвный диалог, свечей мерцание,
Сплетение рук, скрещение ног, сердец слияние…

Хандра… как странно, что в эту минуту они оба подумали об одном и том же средстве. Или напротив, ничего странного? Разве не чувствовали они себя единым целым, давно перестав поражаться способности понимать друг друга с полуслова… нет, с полувзгляда, полулыбки, полувздоха. Вот и сейчас, стоило Луи лишь помянуть жестокую хандру, а ее воображение уже нарисовало в ярких красках утренний доклад придворных сплетниц, этих ворон в черном атласе и кружевах, готовых растерзать в пух и перья всех, кто смеет быть молодым, влюбленным и счастливым наперекор их ханжеским желаниям.

- О да, хандру Ее Величество не станет поощрять и пестовать, отнюдь, - Олимпии даже не надо было закрывать глаза, чтобы представить себе, как недовольно подожмутся напомаженные губы чопорной испанки, давно забывшей, что значит – любить душой и телом. А может, и не знавшей этого никогда. Не надо было… но они закрылись сами.

- Прекрасный план, я не придумала бы лучше. Вот только… - слова растаяли на губах, согретых долгим поцелуем. Она чуть отстранилась, переводя дыхание и едва сдерживая счастливую улыбку – О, ненасытный… Мне кажется, что возвращаться вдвоем не самая удачная идея. Если мы рассорились и я уехала по твоему приказу, то не смогу показаться в Фонтенбло, пока не получу надлежащего повеления прибыть ко двору для исполнения своих обязанностей. Будет лучше, если ты…ммм… избавишься от хандры и заставишь королеву вернуть меня. А я дождусь королевского гонца либо в Версале, либо на одном из постоялых дворов, и только после этого появлюсь в Фонтенбло, смиренная и тихая.

Смиренная и тихая… тут впору было бы рассмеяться, но между поцелуями едва хватало времени на слова, на смех уже не оставалось вовсе. И на дыхание тоже, отнюдь не по вине корсета, который она не озаботилась затянуть как следует на озере. И все таки, она скорее задохнулась бы в тугих объятиях, чем согласилась разомкнуть руки и отпустить свое счастье хоть на миг.

Олимпия не чувствовала прохлады. Не охнула в испуге, когда сильные руки подхватили ее, словно пушинку. И лишь когда плечи коснулись холодного атласа покрывала, невольно вздрогнула и потянулась к возлюбленному в поисках тепла.

- Я не оставлю тебя. Никогда, caro. Я буду рядом, пока тебе угодно… всегда… всегда, желанный мой.

Губы скользят по виску, по щеке, дыхание щекочет шею, и клятвы кажутся такими нерушимыми… Утром - все остальное они обсудят утром, ибо время слов для них уже прошло, осталось только жаркое дыхание и столь же жаркий шепот, шелест шелка и возмущенный скрип кровати, принимающей в свои объятия отнюдь не первое поколение монархов и монарших пассий.

Новый порыв ветра погасил один из освещающих будуар канделябров. В комнате запахло горячим воском и мокрой листвой.

- Пусти… ну подожди же, мой нетерпеливый лев! – смеясь, Олимпия с трудом высвободилась из сплетения рук и, беспечно смахнув ворох одежды на пол, задернула полог кровати, превращая ее в волшебный мир для двоих.

13

Отправлено: 29.06.11 03:44. Заголовок: - О... - недовольное..

- О... - недовольное восклицание относилось к предложению вернуться врозь.

Луи открыл глаза и поймал на себе смеющийся и дразнящий взгляд Олимпии. Шутила ли она? Как часто графиня пользовалась шпильками для того, чтобы скрыть самое важное и серьезное, и каждый раз Луи попадался на ее шутки как юнец. Нахмуренные брови должны были выразить неодобрение, но дольше трех секунд он не выдержал и первым рассмеялся.

- Смиренная и тихая? О боже, сердце мое, но как тебе это удастся? Если только мы пробудем в Версале несколько недель и я утомлю тебя... моей любовью, - губы короля захватили мягкую кожу возле ключицы и легонько сжали ее прежде чем отпустить, оставляя розовый цвет на белоснежной коже, - Счастье мое... я не могу говорить о расставании даже во имя разумного... даже всего на несколько часов. Ты действительно считаешь, что иначе нельзя?

Руки Луи мягко, но тем не менее крепко сжали бедра Олимпии... Но она и не собиралась оставлять его объятия, а только смахнула горку сваленную из атласа, шелка и бархата на пол и задернула полог кровати.

- Иди ко мне, любовь моя, - позвал король, притягивая свою возлюбленную к себе, - Мы сделаем как ты говоришь, - пообещал он, перемежая слова с горячими поцелуями, - Ведь ты дождешься? Непременно... и ты вернешься в Фонтенбло... как... - он хотел было сказать "как королева", но... нет, он вглядывался в лицо любимой, едва различимое во сумраке, что она видела в его взгляде? Он жарко заговорил, не желая оставлять ни единой мысли, запертой в своем сердце, - Ты вернешься, как моя возлюбленная, la donna mia, amore, пусть они думают, что хотят. Но никто не посмеет высказать это вслух. Я король.

Короткая шутливая борьба и Луи одержал верх над смеющейся пленницей. Приподнявшись на руках, он склонился над Олимпией, щекоча ее щеки упавшими вниз кудрями светлых волос.

- Я король, и очень скоро я добьюсь того, чтобы все, даже мои спесивые кузены, принцы крови, считались со мной. Они думают, что делают мне отдолжение появлясь в Королевском Совете со скучающими физиономиями. Но скоро я буду делать им отдолжение, позволяя жить при дворе.

Долгий взгляд в глаза... постепенно темнота отпускала черты возлюбленной, и Луи мог разглядеть очертания ее лица, блестевшие от слез смеха глаза, густые ресницы, тонкие брови вразлет, левая бровь слегка приподнялась вверх, то ли вопросительно, то ли насмешливо. Он наклонился к ней, нежно, почти благоговейно коснулся губами брови, поцеловал в лоб возле переносицы. Она вызывала в нем не просто желание и страсть, а нечто большее, необъяснимое и великое, возраставшее сладостной волной в груди с каждым новым прикосновением, поцелуем. Все пустое, все кроме ее любви, кроме ее дыхания... целовать, пробовать мягкие губы снова и снова, обводить любимое чело поцелуями, заставлять трепетать тени от густых ресниц над полузакрытыми глазами, ласкать и утомлять в предвкушении близости, такой желанной, такой необходимой им обоим...
Все никчемное кроме них двоих. Он видит только Ее, вдыхает только Ее аромат, слышит только Ее дыхание...
Я принадлежу возлюбленной моей, а она мне, и не будет меж нами потоков бурных, не будет ветров разлучающих. В сад нашей любви мы спустимся вместе с небесного пира. Уста моей милой слаще всех вин и нежность любви я пью и пьянею, утопая во взгляде глаз нежных как лепестки первых роз. Счастье мое, пусть длани твои сомкнутся на мне замком, нежнее которого нет ничего, прочнее нет стали... откройся мне, сердце мое, моя любовь, пусть между нами не будет ни стен, ни преград, ни тайных дверей... открытый перед тобою открыл я секреты твои и сладость тайного мига мы на двоих разделили...

Мир на двоих... сон на двоих...

14

Отправлено: 18.07.11 13:25. Заголовок: Она проснулась внеза..

Около 3 часов утра

Она проснулась внезапно, будто ее ударили под сердце и оставили лежать в темноте, задыхаясь. За задернутым пологом было душно, невыносимо душно. Олимпия подняла руку, чтобы стереть со лба холодный, противный пот, и едва не охнула от боли. Должно быть, она неудачно повернулась, и порез на предплечье дал себя знать, прогнав мимолетный сон. Она закрыла глаза, прислушиваясь к ровному дыханию спящего рядом мужчины и звукам музыки, долетавшим из парка. Все еще гуляют…

Сон не желал возвращаться к ней, и мерзкое ощущение тревоги, мешающее дышать и кольцом стянувшее сердце, не проходило. Можно подумать, что за плотной занавесью полога притаился убийца с кинжалом… но нет, убийцы нет в Фонтенбло. Он ускакал прочь, ее камеристка видела это своими глазами. Тогда откуда же этот страх, еще более липкий и неприятный, чем капельки влаги, собирающиеся на лбу и висках? Да, убийца сбежал, но что, если он был не один?

Минутное колебание – разбудить ли Луи? Но он снова посмеется над ее страхами, только и всего. Устав смотреть в темноту и маяться неясной тревогой, она осторожно, чтобы не потревожить уставшего за бурный день и не менее бурную ночь возлюбленного, скользнула со смятого ложа, вынырнув из укромного мирка их любви в свежесть и свет. Заботливо разожженные Бонтаном свечи успели почти догореть, и когда Олимпия, все еще изнемогая от нехватки воздуха, задернула за собой полог кровати, три из них, затрещав, погасли, погружая половину Красной комнаты в глубокую тень. Графиня прошлась по комнате, гася остальные свечи, и только после этого подошла к окну – негоже устраивать бесплатное представление для господ придворных, и без того успевших пресытиться праздничными зрелищами.

Прижаться лбом к холодному стеклу и ждать, ждать, пока отпустит щемящий страх… Музыка, мягкими волнами накатывающая из темноты, напомнила ей о Люлли – взъерошенный и раскрасневшийся от смущения маэстро перед ней на коленях, с балетной туфелькой в руках, с пылкостью сынов жаркой Италии клянется, что ее ножка в тысячу раз прекраснее тех, на которые он имел удовольствие любоваться накануне ночью. Милый льстец… Олимпия улыбнулась, вспоминая бурные восклицания и пышные комплименты маэстро. Мадонна, как же дурно она с ним обошлась, накричав и чуть не швырнув в него заботливо надетой туфелькой. Бедный, бедный маэстро. Сначала холодная ванна, простуда и погибшая скрипка, потом королевские затеи, ее дурацкие капризы и не заслуженный им гнев, и под конец самое печальное для творца – отмена так тщательно подготовленного представления. Надо будет послать ему записку с извинениями и каким-нибудь подарком и не забыть до отъезда в Версаль написать секретарю, чтобы немедленно занялся приобретением новой скрипки. Олимпия уже знала, к кому пошлет его – собственно, она собиралась вести переговоры сама, но Бог знает, когда ей теперь доведется вернуться в Париж.

Ночной ветер сделался резче, и по коже побежали мурашки. Вздохнув, Олимпия отошла от окна и вернулась к столику с почти нетронутым ужином, чтобы налить себе вина. Быть может, бокал шампанского вернет ей утраченный сон? Вино было теплым и успело совершенно выдохнуться, не согрев и не закружив голову – право же, лучше б Бонтан открыл им бутылку бургундского. Возвращаться в постель не хотелось: в отличие от Людовика, примерно делившего ложе с молодой женой, графиня привыкла безраздельно обладать кроватью, в которой ее вечно пребывающий в армии супруг был скорее редким гостем, чем полноправным совладельцем. Увы, но желанная близость, о которой она мечтала в пустоте одиноких ночей, став реальностью, скорее мешала сну, чем помогала…

Усмехаясь над собственной непоследовательностью, Олимпия подошла к камину, чтобы перемешать догорающие угли. Язычки пламени всполошно заметались, озарив комнату ярким светом и согрев успевшую продрогнуть женщину. Если пить теплое шампанское маленькими глотками, оно не так уж плохо на вкус. Если смотреть на огонь… Темная комната в мерцающем свете свечи, тягостный запах крови и спирта, журчание воды, капающей с выжимаемого платка… Она поставила пустой бокал на каминную полку и зябко обхватила плечи, гоня прочь опасные мысли. Луи – почему он спит, когда ей не до сна? Несправедливо!

Нежность, забота и угрызения совести… мадонна, какой громоздкий багаж! Ей следовало бы больше думать о себе, чем о нем – в конце-то концов. Олимпия раздвинула полог и на мгновение застыла, любуясь своим спящим львом. Жалость куснула сердце, шепча, что сытым хищникам тоже нужен сон, но капризная итальянка уже твердо решила хоть немного побыть жестокосердной себялюбицей и думать лишь о своих желаниях. А если не хочется спать, то…

Коварно улыбнувшись, мадам де Суассон поставила у изголовья бутылку и пару бокалов и скользнула в темноту и тепло.

15

Отправлено: 19.07.11 23:50. Заголовок: Рука спавшего короля..

Рука спавшего короля невольно дернулась, чтобы надежнее обнять и удержать свое сокровище, но его спокойный и ровный сон не прервался, даже когда Олимпия выскользнула из постели, раскрыв полог кровати и впустив в их маленький мир ночную прохладу. Раскинувшись на всю ширину постели, Луи все так же безмятежно и крепко спал, укачиваемый снами и грезами, которые сменяли друг друга без какой-то последовательности и причины. Она была во всех его снах, и он улыбался Ей, ласкал, накрывал ладонью Ее глаза и целовал... щекотал уголки улыбавшихся губ зеленым стебельком луговой травинки...
Подуло свежим ветром, и что-то брызнуло сверху, как будто бы первые тяжелые капли собирающегося пролиться дождя. Луи инстинктивно закрыл лицо ладнью, но дождя не последовало. Он проснулся и, открыв глаза, вглядывался в лцо Олимпии, устроившейся рядом с ним с самой лукавой улыбкой. Она была рядом, стоило лишь протянуть руку и обнять, нежнее и крепче, уверяясь, что счастливое видение вовсе не было сном.

- Ты уже проснулась, amore? Как рано.

Помедлив секунду, прежде чем решиться ослабить руку и дать графине вздохнуть и освободиться от стеснявших ее крепких объятий, Луи заметил бутылку вина и бокалы, поставленные у изголовья постели. Если пробуждение было таким же счастливым, как и его сны, то отчего бы не отметить его бокалом вина.

- Что тебя разбудило, сердце мое? Мой неуемный храп или тиски львиных нежностей? - спросил король, наливая вино в бокалы. Сам он ни за что не согласился бы признать за собой привычку к грубому солдафонскому храпу, но шутливое настроение взяло верх, и если бы Олимпии вздумалось в тот момент пожурить его за слишком громкие рулады, он был готов со смехом признать свою вину. Он с готовностью ожидал и любые шутливые наказания своей игривой возлюбленной. Вот только легкий румянец на ее щеках...

- Еще темно.. наверное нет и пяти утра. Тебя что-то разбудило, сердце мое? Шум за окнами? Хочешь, я велю всем замолчать? Мои швейцарцы привыкли охранять не только мою жизнь, но и покой, - вряд ли было необходимым призывать к покою разгулявшихся придворных, когда с первыми лучами рассвета они и сами отправились бы на покой. И вряд ли это звуки музыки были виной раннему пробуждению. Луи улыбнулся и вложил бокал в горячие пальцы любимой. Наклонился и поцеловал ее губы, пробуя вкус вина... любви... обожания...

- Все в порядке? - спросил он, откидываясь на подушки. Пить полулежа было не слишком удобно, зато можно было любоваться любимой, оказавшейся как раз в полосе света, падавшего из-за неплотно прикрытого полога кровати, - Что тебе снилось? Ты ведь можешь рассказать твоему Луиджи все, carissima?

Если отставить в сторону свой бокал и перехватить бокал Олимпии, убрать его прочь... в глазах Луи блеснули коварные огоньки, он медлено перевел взгляд от глаз графини к очаровательным ямочкам, игравшим на ее щечках, вниз по изящному изгибу шеи к плечам, поймал сползающий по округлости плеча воздушный рукав  ночной сорочки... сердце вдруг больно сжалось и сладострастная улыбка, игравшая на его губах, мгновенно растаяла.

- Как твое плечо, дорогая? Все еще болит? - спросил он, садясь рядом, осторожно убирая свой и ее бокалы в сторону, - Это из-за нее? - мягкий поцелуй в висок и возле ушка... в ту минуту он мог быть только таким каким всегда хотел быть для нее, нежным, открытым и надежным. Забрать всю боль. Забрать все, что тревожило ее сон. В бледном свете, падавшем сквозь проем полога, он вглядывался в тонкую повязку на предплечье Олимпии, не решаясь ни коснуться ее, ни поцеловать рядом с ней, чтобы не пробудить новую боль, - Если ты хочешь, любимая, я сам пойду за Ламаром и приведу его к тебе, - серьезно сказал он, посмотрев в глаза любимой, пытаясь углядеть в них, угадал ли он причину ее раннего пробуждения.

16

Отправлено: 25.07.11 22:41. Заголовок: В бескрайних лабирин..

В бескрайних лабиринтах сна блуждая,
Тебя то нахожу я, то теряю,
Твой образ не умея удержать.
А утром вновь пуста моя кровать,
И я в слезах подушку обнимаю…

Есть в жизни женщины особое, ни с чем не сравнимое удовольствие -  наблюдать за тем, как просыпается человек, которого любишь. Как вздрагивают и медленно поднимаются ресницы, глаза загораются счастливым узнаванием, и губы складываются в сонную улыбку. Волшебный миг, драгоценный своей редкостью. Но ведь она заслужила этот подарок, разве нет? И теперь может смело смаковать его, наслаждаясь... 

Ей даже не пришлось ничего объяснять, Луи все угадал сам, и Олимпии осталось лишь молча поднести к губам бокал. Ей хотелось произнести тост, но слова, вертевшиеся на языке, рисковали прозвучать жалобой, если не упреком, и испортить мгновения счастливой близости. За то, чтобы у нас было много таких ночей, caro – пусть даже они будут украдены у другой. Лучше быть воровкой, чем умирать от голода рядом с накрытым столом. Поцелуй лег на губы, будто печать, скрепившая ее пожелание ответным посулом… жаль, что обещания, данные в минуты любви, редко доживают до рассвета.

Вино ли, поцелуй – но тяжелый полог кровати качнулся, расплываясь и дрожа. Она прикрыла глаза, борясь с головокружением, и безропотно отдала пустой бокал. Откуда-то издали долетел голос Луи. Олимпия с удивлением взглянула на него, пытаясь понять, зачем ему понадобился придворный врач, но поймала озабоченный взгляд, догадалась и покачала головой.

- Не надо Ламара, cuore mio. Он только рассмеется при виде моей смехотворной царапины. И потом, она почти не болит... да-да, я почти забыла о ней. Хотя разбудило меня плечо, а вовсе не сон. Должно быть, я неудачно повернулась, но это пустяк. Вот увидишь, через пару дней мы оба и не вспомним об этом порезе.

Если, конечно, не останется шрам, вечное клеймо в наказание итальянскому безрассудству. Не забыть велеть Симонетте наложить с утра свежую мазь из ее личных запасов, в чудодейственную силу которой графиня верила куда больше, чем в любые снадобья парижских докторов, которых после смерти сестры, матери и младшего брата считала шарлатанами и мясниками. Но все же… все же, приятно, что эта пустяковая рана способна всерьез встревожить Луи. Пожалуй, ей даже не следует досадовать на себя за опрометчивость – не будь этого пореза, разве звучала бы в Его голосе такая забота и нежность?

Олимпия откинулась на подушки, увлекая возлюбленного за собой. Его лицо было так близко, что одна из густых прядей львиной гривы пала ей на щеку. Она ласково заправила непослушную прядь за королевское ухо и с наслаждением зарылась в шелк волос, сплетая пальцы на затылке склонившегося к ней короля.

- У нас еще часа два до тех пор, пока замок начнет просыпаться, amore. Мы… - горячее дыхание щекотало щеку, заставляя губы изгибаться в улыбке, - мы могли бы с пользой провести это время, nevvero? И даже успеть увидеть новые сны, слаще прежних. Ты ведь приснишься мне? Обещай!

Сон… мрачный и контрастный, как картина Караваджо: узкий темный коридор и маленькая фигурка со свечой впереди. Пламя свечи колеблется, бросая на стену уродливую тень: короткие кривые ножки, горб и огромные старомодные брыжи на испанский манер. Нет, только не это! Ей нужен совсем другой мужчина.

- Лучше ты, чем Дуэнде,
- их губы почти соприкоснулись, достаточно лишь чуточку приподнять голову, чтобы слова растаяли, будто мед. – Желанный мой…

17

Отправлено: 27.07.11 02:11. Заголовок: Сон, легкий как обла..

Сон, легкий как облака, без образов и видений, безмолвный и спокойный, наполненный только счастливым ощущением близости любимой, чей сладкий поцелуй так и замер на его губах. У них еще было время, целых два часа только для них одних. Улыбка осветила лицо спящего короля, его губы дрогнули безмолвно произнеся имя любимой.

Второе пробуждение Луи было внезапным и резким от дуновния холодного ветра, как будто кто-то распахнул настеж окна и двери впуская в комнату сквозняк. Щелкнула ставня и тихо зазвенели стекла на створках, снаружи донеслись щелканье хлыста и грохот колес подъехавшей кареты. Кто-то прибыл во дворец или собрался уезжать в несусветную рань.
Первым порывом проснувшегося короля было крепче обнять возлюбленную, чтобы не отпустить ее. Устроив голову на его груди, Олимпия еще спала, и Луи чувствовал тепло ее тихого дыхания. Он осторожно накрыл ладонью разметавшиеся кудри и улыбнулся, представив себе очаровательно нахмуренные тонкие брови, когда Олимпия будет закалывать шпильками свои чудесные волосы, притворно жалуясь, что лучшие куаферы были оставлены ей в Париже. Он любил эти минуты утра, когда, доверишив свой туалет, он заходил в Ее будуар и находил ее за туалетным столиком, накладывающей последние наиболее важные и едва заметные его неопытному глазу штрихи – то она подкалывала шпилькой выбившийся из прически локон, то поправляла съехавшее кружево воздушного рукава на плече, то проводила по щекам распушенной кисточкой из мягкого ворса, при этом с неизменной улыбкой, адресованной ему в зеркале, отражавшем ее лицо со слегка зарумянившимися щеками.

Не зная, сколько точно могло быть времени, Луи лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к утреннему шуму, доносившемуся из окна. Щебет ранних пташек перемежался с криками разбуженных первыми лучами горлиц, издалека доносилось шуршание чьих-то шагов по гравиевой дорожке, где-то скрипели оси тележки. Снова щелчок кнута и по мощенной подъездной дороге с грохотом покатилась карета. Луи прислушался, пытаясь на слух угадать, сколько было запряжено лошадей. Интересно, кто бы это мог быть? Без доклада Бонтана он ничего не узнает. Но может быть так и лучше? Может же хотя бы одно утро пройти без того, чтобы ему сообщали о приезде лиц, неважно какой важности и степени необходимости быть принятыми именно в этот же день.
Бонтан, он появится не раньше, чем Луи сам позвонит в колокольчик, привязанный к шнуру, который был протянут в особую комнату, где его камердинер обычно дежурил в те ночи и утра, когда король уединялся в Красной комнате со своей возлюбленной. Появится… и сообщит ему о новостях, не без этого. Впрочем, можно приказать ему молчать.
Луи снова улыбнулся и с наслаждением раскинул руки через всю постель, чувствуя себя счастливейшим человеком на земле. Хотелось разбудить Олимпию громким возгласом – Любовь моя, уже утро! – ошеломить ее сильными объятиями и усыпать поцелуями всюду, куда только успеет достать игривый развеселившийся хищник, пока не встретит урезонивающий взгляд возлюбленной. Он любил Ее. Пусть если не в словах, то в Ее взглядах он все чаще встречал недоверие и упрек, чувствуя как от них кололо в сердце, он забывал о том всякий раз, крадя Ее поцелуй и отвечая на неверие улыбкой.

Осторожно устроив свою спящую красавицу на подушках, Луи выскользнул из постели, оставив полог кровати задернутым за собой. Его глаза блестели от только что зародившейся затеи и он был полон решимости воплотить ее до пробуждения Олимпии. На то, чтобы накинуть на плечи свежую рубашку, приготовленную еще с вечера Бонтаном, и натянуть чулки и штаны, ему не потребовалось и пяти минут. Конечно же, в зеркале он увидел всю небрежность своего туалета, а вид всклоченной со сна гривы густых волос едва не заставил его расхохотаться. Не привычный к самостоятельному переодеванию, он только нашел несколько пуговиц на рубашке, чтобы хоть как-то застегнуть ее на груди, и подвязал ленты, болтавшиеся на концах штанин. Что бы сказала на это Олимпия? Но торопясь исполнить задуманное, Луи только весело подмигнул отражения полога кровати, и стараясь как можно бесшумнее отворить дверь, ведшую к потайной лестнице, вышел из комнаты.

Сырость и духота запертого потайного коридора заставила его почувствовать легкое головокружение. Касаясь стены, король осторожно переступал по ступенькам, ведшим вниз, выискивая пальцами защербины в стене, о которых знал, но которые толком не мог найти всякий раз, когда проходил по этой лестнице. По счастью, спускавшийся до него Бонтан оставил дверь приоткрытой, и через тонкий проем на ступеньки падала серебристая полоска света.
Луи вышел в небольшую комнату. Обычно в ней сидел сам Бонтан, коротая время до подъема Его Величества, в ожидании, когда позвонит колокольчик, вызывавший его наверх в Красную комнату. И на этот раз Людовик застал своего камердинера сидящим на широком стуле с высокой спинкой. Глаза его были закрыты, а голова медлено то поднималась, то опускалась на ссутуленными плечами. Бонтан спал, но так тихо и чутко, что пробеги рядом с ним мышь, он бы тотчас же проснулся. Король прошел мимо своего верного Незаменимого камердинера, намеренно стараясь не разбудить его. То, что он собирался сделать, было только его личным делом и он ни за что не позволил бы никому другому выполнить его.
Выйдя в еще один тайный переход, он прошел к выходу на терассу и оказался снаружи, вдохнув холодный и влажный утренний воздух. Набрав полные легкие во вдохе он с наслаждением замер, прислушиваясь к тишине. Относительная тишина. Издалека уже доносился скрип тележки садовника, где-то рядом бренчали шпоры и аммуниция патрулирующего вокруг дворца караула. Доносились крики переговаривавшихся между собой служанок и кухонных служек, разносивших корзинки со снедью для завтраков.

Гравиевая дорожка вела вдоль дворцовых окон к главному входу. Здесь короля заметили караульные мушкетеры, сурово глянув на одетого в одну рубаху и штаны молодого мужчину, они сдвинули мушкеты накрест, намереваясь преградить ему путь, но Луи сказал два слова пароля, который сам же выдал накануне лейтенантам де Ресто и дАртаньяну, командовавшим всеми наружными караулами Фонтенбло, и был пропущен, хотя и не без удивленно-оценивающего взгляда.
К Оранжерее, расположенной во внутреннем дворе дворца можно было пройти и другим путем, более запутанным и более долгим, но только один Бонтан знал с точностью все входы и повороты тайного лабиринта, и после событий прошедшего вечера, Луи уже не рисковал потеряться там еще раз.
Стеклянные двери в Малой Приемной распахнулись перед ним со звоном,  угрожавшим перебудить весь дворец. Его Величество крадучись прошел в собственную оранжерею, намереваясь похитить три великолепнейших розовых ветки для своей возлюбленной. Красные или розовые? Он несколько минут рассматривал распустившиеся бутоны диковинных апрельских роз, решая, какого цвета должен быть утренний подарок для Олимпии. Красные... пожалуй, что да. Он всегда может отшутиться, сказав, что они как раз в тон ее вечернему платью, но на самом деле он выбрал их, веря в символ алого цвета, как символ верности и любви.

Обратный путь занял куда меньше времени просто потому, что Луи не терпелось скорее опустить ароматный подарок прямо на подушку рядом с Олимпией, и дожидаться ее пробуждения. Наивно было полагать, что графиня не успела проснуться за время его отсутствия, но ему хотелось верить в это и он верил. Где-то суетливо бегали чьи-то слуги, поспешно вынося какие-то узлы и чей-то багаж. Мимо короля даже не остановившись прошел человек, одетый во все черное с блестящими на солнце стеклами, соединенными серебряной дужкой и удерживаемыми на носу при помощи тонких бечевок, завязанных на затылке. От этого человека и от суматохи спешивших куда-то слуг веяло неясной тревогой, но Луи не стал никого спрашивать о причине их спешки, чтобы не привлечь внимания к собственной персоне.

Его встретил тихий еще сумрачный из-за задернутых штор на окнах зал, где спал его камердинер. Луи прошмыгнул мимо его стула, едва сдерживаясь чтобы не рассмеяться, когда услышал мелодичные рулады, выпеваемые Бонтаном во сне.
Запыленные ступеньки вели его к заветной комнате. Одна... еще одна. Он снова вел рукой по каменной кладке стены, балансируя, чтобы не споткнуться на темной лестнице и прижимая к груди колючие ветки роз.
Дверь тихо скрипнула, открываясь, но тут же предательски хлопнула, прямо за его спиной, когда он вошел внутрь комнаты. Широко улыбаясь, как нашкодивший мальчишка, Луи подошел к кровати и осторожно развинул полог.

- Доброе утро, любовь моя!

18

Отправлено: 27.07.11 17:56. Заголовок: Ее разбудило чувство..

Ее разбудило чувство потери.
Можно было не открывать глаза: каким-то шестым чувством она знала, что постель рядом с ней пуста. Он ушел. К ней. К женщине, которой принадлежал.
Под ресницами сделалось сыро, и она чуть было не дала волю слезам, когда ее остановила совсем простая, в сущности, мысль. Он ведь не мог уйти, не простившись. Оставить ее, не разбудив и не получив поцелуй на прощание? Немыслимо. Значит? Значит, он вернется. И это так же неизбежно, как восход солнца на востоке.

Выдохнув, Олимпия перевернулась на спину, сонно жмурясь, потянулась по-кошачьи, зевнула и улыбнулась амуру, вышитому на балдахине кровати. Все хорошо, малыш. Он вернется, и мы будем счастливы. Сейчас. Всегда. Вечно.

Ее переменчивая, как апрельская погода, натура с легкостью переходила от отчаяния к радостному возбуждению, и глаза, выразительные черные глаза римлянки, еще минуту назад блестевшие слезами, уже сияли предвкушением очередного подарка. Мужчины не исчезают из ее постели просто так, для этого нужна более веская причина, чем естественная потребность отдать утренний долг природе. Олимпия прислушалась – ей показалось, что где-то рядом журчит вода. Что ж, не исключено, что она несколько недооценила весомость некоторых потребностей.

Олимпия откинула одеяло, соскочила с кровати и босиком подбежала к двери в ванную комнату, решительно настроившись захватить Его Величество врасплох и даже, быть может, учинить небольшой мокрый беспорядок к вящей досаде мэтра Бонтана. Порыв ветра из открытого настежь окна забрался под сорочку, холодя Великую Графиню самым непочтительным образом. Она распахнула дверь… и тут же закрыла ее с испуганным возгласом, обнаружив вместо умывающегося Луи двух дюжих лакеев, опорожняющих ведра с горячей водой в деревянную купальню.

Должно быть, ее первое предположение было верным, и Людовик решил удивить ее очередным сюрпризом. Молодая женщина взглянула на свое отражение в зеркале и укоризненно покачала головой: доколе она будет уступать каждому своему порыву? Вот теперь вся дворцовая прислуга будет судачить о том, что королевская пассия разгуливает по утрам полураздетой и нечесаной. Хорошо хоть рассыпавшиеся по плечам кудри, бич Симонетты, немного прикрыли ее непристойную наготу.

- С добрым утром, синьора!

Лисья мордочка Симонетты в ореоле рыжих волос выглянула из-за злополучной двери. Легка на помине… Должно быть, купальню наполняли по распоряжению заботливой камеристки, знающей, что синьора контесса не любит прохладные ванны.

- Vostra signoria желает одеться? – Симонетта вошла в Красную Комнату с перекинутой через руку свежей сорочкой и пеньюаром и зацокала недовольно при виде груды тряпья на полу. Королевская рубаха с полуоторванным рукавом венчала сей монумент любовному нетерпению, и Олимпия невольно покраснела, живо представив себе мысли служанки.

- Моя милость желает умыться и причесаться. Да поживее! Его Величество вернется с минуты на минуту.

Лучший способ отвлечь прислугу от неугодных размышлений – обременить ее поручением. Симонетта послушно засуетилась вокруг своей госпожи, в считанные мгновения превратив ее из заспанной и неприбранной растрепы в свежую и соблазнительно неодетую Цирцею, готовую в тысячный раз очаровать блудного Одиссея. Вдоволь полюбовавшись на тщательно продуманную небрежность утренней прически и изысканного déshabillé и, наконец, одобрив результат, Олимпия отправила Симонетту за своей шкатулкой с травами и мазями. Плечо под повязкой горело и дергало, что наводило на тревожные мысли.

Графиня постояла у окна, гадая, где лучше встретить возлюбленного и машинально ощупывая руку, затем вернулась к кровати и забралась под одеяло. Что толку мерзнуть в ожидании, если можно с тем же успехом грезить о подарках в тепле и уюте?

Стук. Свет. Родной голос – довольный и счастливый. Кажется, она уснула, даже не заметив этого.

- Ben levato, amore!

Он стоит спиной к свету, и ее сонный взгляд останавливается на алом пятне на груди, а вслед за ним останавливается сердце. Проходит секунда, прежде чем Олимпия понимает, что пятно – нет, три алых пятна – это вовсе не кровь, а огромные розы. Розы цвета любви.

«Я любима», - шепчет сердце. «Любима, любима, любима…»

- Боже мой, это мне? – руки тянутся к цветам… нет, к Нему, но розы оказываются ближе. Они колючие и сырые, и в глубине полураскрытых цветов еще блестят капли росы, не растерянные по дороге. Такие большие, такие яркие, совсем не похожие на бледную розу, присланную накануне развенчанной фаворитке. Она прижимается губами к нежным лепесткам, вдыхая пьянящий аромат, и счастливо улыбается Ему поверх цветов.

- Какая жалость, что я не умею колдовать или хотя бы рисовать. Если бы я владела углем и кистью, то написала бы твой портрет, такой, как сейчас. И эту улыбку. И этот взгляд. И эти розы тоже. Чтобы вы были со мной всегда. А если бы была волшебницей, то остановила бы это мгновение и спрятала его в хрустальный шар, чтобы любоваться им вечно. Мне нравится, когда ты смотришь на меня так, amore. Я бы хотела…

Алые розы веером ложатся на одеяло. Теперь ее руки снова свободны, и Он уже не спрячется от нее за букетом.

- Я бы хотела, чтобы ты смотрел на меня так всегда. Ты, и больше никто. Никто кроме тебя.

«Ложь», - шепчет совесть, но графиня де Суассон не привыкла прислушиваться к несогласным.

19

Отправлено: 30.07.11 02:07. Заголовок: Как прекрасны Ее гла..

Как прекрасны Ее глаза, когда Она смотрела на него с удвилением смешанным со счастливой улыбкой. Они сверкали янтарными всплесками огоньков, черные и блестящие как агаты.

- Amore, io sono tuo. Per sempre, - слова легли легким дыханием на губы возлюбленной. Луи целовал их, осторожно собирая аромат алых роз, лепестки которых Олимпия только что прижимала к губам, вместе с заветными словами «никто кроме тебя».

- Ты думаешь, я сумею уместиться в хрустальном шаре и довольствоваться только им? – смеясь переспросил он, заглядывая в лучистые глаза, в которых видел все ответы, прежде чем они звучали вслух, - Мне мало всего мира, любовь моя... Я хочу больше чем весь мир, я хочу подарить тебе все, что движет этим миром, все ветры и светила.

- Веришь ли? – этот вопрос он не стал задавать вслух, - Нет, любовь моя, не отвечай, я улыбнусь и поцелуем сомкну твои уста, чтобы они не сказали мне то, что ты боишься сказать, а я не хочу услышать... я знаю... он наклонился к ней и водопад волнистых волос упал с плеч короля, устроив своеобразную маленькую ширму, укрывавшую утренние поцелуи и ласки даже от улыбавшегося сверху амура, вышитого на балдахине над кроватью.

Если утро счастливых влюбленных не торопилось, то это вовсе не означало, что оно также задержалось и для остальных обитателей королевского дворца. Как бы того не хотел сам король, но вскоре из раскрытого настеж окна начали доноситься громкие голоса садовников, грохот подъезжавших и отъезжавших карет, цоканье копыт курьерских лошадей, команды разводящих дворцовые караулы сержантов и крики проснувшихся парковых павлинов, диковинных и невероятно красивых птиц.

- Да, кажется, это уже не жаворонки, - сказал Луи, жмурясь и делая вид, что не желает открывать глаза, - Я хочу хотя бы однажды полениться в постели до полудня... нет, весь день, - мечтательно проговорил он, - А ты, сердце мое?

Дверная защелка звякнула, как-будто кто-то нажал на нее, но не решившись открыть дверь, отпустил. Луи приподнялся на локте и открыл полог кровати.

- Я велел Бонтану не являться без зова. Кто бы это мог быть? – теперь только он заметил, что Олимпия была причесана, а ее волосы аккуратно собраны в подобие прически, хотя и слегка растрепаны, не без его участия, - Это твоя камеристка, любовь моя? Но так рано... я не хочу делить тебя ни с кем. Даже с ней. Не сейчас, amore, - еще один долгий поцелуй, или два, прежде чем он был готов отпустить ее и позволить вздохнуть.

Спустив босые ноги на растеленный на полу широкий ковер с длинным ворсом, Луи встал и потянулся, широко зевнув.

- Не позволяй мне приказывать, когда мы вдвоем. Сейчас я хочу быть твоим Луиджи, сердце мое. Если тебе нужна твоя камеристка, пусть она войдет, а я пока позабочусь о нашем завтраке.

И в подтверждение своей готовности услужить возлюбленной, король начал поочередно снимать крышки с блюд, расставленных на столе, подражая невозмутимому и суровому выражению лица Бонтана, когда тот накрывал для него стол с утренними закусками перед церемонией утреннего туалета, мероприятия достаточно скучного и неоправданно долгого по мнению Людовика. Он отложил понемногу от каждой из закусок на широкое серебряное блюдо и поставил его на поднос.

- Vino bianco, cara? E 'fresco. Бонтан предусмотрительно оставил его в ведерке с холодной водой.

Откупоривать бутылку при помощи изогнутого ножа с длинным лезвием его научил кузен Ференц, проделывавший этот фокус не раз со своей саблей, отобранной им по его же словам в бою у какого-то турецкого паши.

- E ora, la colazione è pronta, Vostra Altezza! – с самым довольным лицом Луи водрузил два высоких бокала из тонкого венецианского стекла на поднос и наполнил их белым вином, источавшим тонкий аромат свежести цветочного поля на всю комнату. Его Величество перенес собственноручное творение на постель, поставив его перед Олимпией, и устроился на подушках рядом с ней, - Здесь все твои любимые лакомства. Бонтан льстец, он знает твои вкусы, пожалуй даже лучше, чем мои.

Вооружившись длинной серебряной вилкой Луи с озорной улыбкой подцепил сразу три черные блестящие оливки и отправил их в рот, прицеливаясь глазами к устрицам, разложенным на блюде как раз с его стороны.

- Интересно, каково будет нашему веселому маркизу завтракать в постели? Или он, пользуясь внезапной переменой в своей судьбе, велит сразу же принести себе обед и все десерты, которые мэтр Ватель успел приготовить за ночь? – Луи представил себе довольное и озадаченное выбором любимого десерта де Виллеруа и рассмеялся так весело и непринужденно, как не смеялся никогда и не перед кем другим, кроме Олимпии, унаследовав от матери  привычку оставаться всегда сдержанным и невозмутимым.

20

Отправлено: 04.08.11 01:30. Заголовок: Она бы и вправду хот..

Она бы и вправду хотела заколдовать это мгновение, сделать счастье вечным, но время не было в ее власти… а Он был – безмятежно улыбающийся и довольный, жмурящийся, как сытый лев. Олимпия подвинулась ближе, нежно поцеловала сомкнутые веки, чувствуя, как дрожат и щекочут губы ресницы… будто бабочка, бьющая крыльями в ладонях.

- Пролениться весь день? О, ты зря спрашиваешь меня, carino, - губы на миг коснулись виска, – я ни за что не дам тебе лениться! Ты даже не представляешь, сколько у меня планов на твой счет.

Она уже собиралась легонько укусить Луи за ухо, приглашая к новой игре, но негромкое поскребывание в дверь испортило все. Олимпия разочарованно вздохнула и откинулась на подушки. Провести в постели весь день… это было в тысячу раз больше того, о чем она иногда позволяла себе мечтать. Но теперь у нее была целая ночь… ночь, при одном воспоминании о которой на щеках молодой женщины появлялись игривые ямочки.

- Симонетта подождет. Весь мир подождет, amore. Если… если, конечно, ничего не случится. Это ведь наше утро, родной мой, и я вовсе не собираюсь позволять тебе делить меня с кем-то еще. Особенно с женщиной. Даже не надейся!

Взбив подушку, она оперлась на нее локтем и с улыбкой следила за неторопливым священнодействием вокруг стола. Мысль о завтраке не особо соблазняла – Олимпия привыкла довольствоваться стаканом молока с утра и теперь охотно уступила бы Людовику львиную долю всех тех лакомств, которыми он наполнял поднос, обходя стол и выбирая один деликатес за другим с таким сосредоточенным видом, что графиня то и дело покусывала губы, чтобы не рассмеяться. Однако вид сложенных к ее коленям яств мог пробудить аппетит в ком угодно.

- Мадонна, когда синьор Незаменимый успел так хорошо изучить мои вкусы! – она подобрала одну из разбросанных по кровати роз, чудом переживших их бурное утро, и положила ее на край подноса, между бутылкой вина и блюдом с устрицами и оливками, которые исчезали буквально на глазах.

- Впрочем, он весьма неплохо запомнил и твои вкусы, мой милый Луиджи. Но, кажется, не учел размах королевского аппетита. Оставь мне хоть одну, prego!

Подавшись вперед, Олимпия успела губами снять с вилки последнюю оливку, едва не разделившую печальную судьбу своих товарок.

- Если бы можно было запереться здесь… на весь день! Я бы тоже охотно пообедала и поужинала в постели, но, как всегда, все развлечения опять достанутся другим. Но нет, пожалуй, я не буду завидовать маркизу. Провести целый день в постели в одиночестве… нет-нет, только не это! Уж лучше весь день в седле, но рядом с тобой.

Графиня аккуратно подцепила вилочкой сочную креветку, решив не ограничивать свой завтрак скромной оливкой.

- Да...  мы ведь так и не решили, едем ли верхом или в моей карете, милый. Что мне велеть Симонетте? Пусть ждет нас в придорожной таверне или отправляется прямиком в Версаль? О, - она сделала виноватую гримаску. – Чуть не забыла! Там, за дверью, тебя ждет горячая ванна. Точнее, она была горячей еще недавно и, быть может, даже не успела остыть.

Олимпия провела пальчиком по колючей щеке, мягко коснулась теплых губ.

- Кстати, одному прекрасному синьору не помешала бы бритва… иначе к вечеру у одной чересчур тонкокожей синьоры могут возникнуть весьма серьезные возражения. А ей бы очень не хотелось возражать этому любезному ее сердцу синьору.

Он снова рассмеялся, и она довольно улыбнулась в ответ, радуясь этому безмятежному смеху. О, если бы утро могло длиться бесконечно…


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Красная комната