Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Фонтенбло. » Три Каштана - комната за номером три.


Три Каштана - комната за номером три.

Сообщений 1 страница 20 из 34

1

02.04.1661

Трактир "Три каштана", второй этаж. Комната за номером три, что по левую сторону от лестницы, была предоставлена в распоряжение маршала дю Плесси-Бельера.

Олимпия де Суассон пишет:

- Король, - шепнула она, высвобождая руку из горячих пальцев. – Мне надо уходить… бежать. Недопустимо, чтобы меня застали с Вами. Нет, не шевелитесь! – графиня сердито нахмурилась в ответ на попытку раненого приподняться. – Лежите, Вам нельзя. Не хватало только, чтобы открылась рана!

Уложить маршала обратно на подушку оказалось нетрудно – он был так слаб, что лишь разочаровано вздохнул и закрыл глаза, уступая силе.

- Будьте благоразумны, я прошу Вас… - страх быть застигнутой сжимал ей горло


https://a.radikal.ru/a27/1902/2b/457ed13c171e.png

2

Отправлено: 13.02.11 19:40. Заголовок: //Двор Источника (Co..

//Двор Источника (Cour de la Fontaine) 3//
Вот выбор – женщина и мать,
Чью сторону ей всё-таки занять,
И сердцем или разумом холодным,
но каждый выбор кажется бесплодным,
Когда переменить судьбу уже нельзя

О она знала, знала, что каждое слово запальчиво сказанное  графиней имеет под собой веские основания. Ей не нужны разоблачения маленькой графини де Суассон,затем, что понимать, кто оказал её сыну услугу, доведя до короля его нынешние сердечные предпочтения. Но сердце её предвзято оставалось глухим к разумным доводам, и знание ни в коей мере не освобождало в её глазах от ответа мадам Манчини. Она не судила, кто без греха, тот единственно и может бросать камни, воздавая хулу аморальности благовоспитанных жён. Сюзанна понимала, что значит лелеять тайно искреннюю привязанность буквально на глазах любопытных придворных.  В какой-то мере она сочувствовала Олимпии, и пожалуй, будь она незаинтересованным лицом, имей возможность оказаться в стороне, то даже поддержала бы её. Но жребий назначил ей иначе оказаться замешанной в эти амурные хитросплетения.

- Советую вам, из побуждений исключительно добрых, не благоговеть так перед истиной, поскольку обе мы с вами больше придворные дамы, чем женщины или матери, и не стоит пренебрегать этим, даже в пользу самых высоких целей – сухость и даже отстранённость её тона говорили лишь о том, какой ценой далась ей в своё время эта нехитрая мудрость. Однако же миндальничать с женщиной, отважившейся стать её попутчицей в столь компрометирующем для самой графини вояже, было достойно если не уважения, то по меньшей мере благосклонного внимания.

- И не трудитесь открыть участие виконта в Ваших несчастьях и переменившейся судьбе моего сына. Я знаю его довольно хорошо…не смущайтесь, мы далеко от посторонних ушей и можно не соблюдать глупый этикет сплетен, появившийся задолго до Вас и даже до меня! – она даже коротко улыбнулась, но без привычной лёгкости, снова возвращаясь мыслями к противостоянию друга и сына, которое рано или поздно должно было назреть.

- Я не желаю узнавать от Вас причины этого сумасбродства, я всё ещё надеюсь, что сын мой окажет мне честь посвятив в …это своей волей, а не через третьи руки. Так что избавьтесь от этих угрызений совести, вы не перед судом инквизиции – она всё также безучастно выглянула в окно, отвлекаясь от бесполезной беседы. Что могла ей сказать графиня из того, что так или иначе не достигло её неприятной новостью прежде. Никола был честен, и лица сыновей…слава господу, по ним ещё хоть что-то можно было рассмотреть…

Когда карета въехала на постоялый двор, Сюзон в очередной раз нервно сжала пальцы и лицо её исказила гримаса то ли боли, то ли разочарования. Мушкетёрские плащи и гвардейская форма, не предвещали мирного исхода.

- Следуйте за мной, я по обыкновению езжу с камеристкой, а потому, едва ли у кого-то возникнут ненужные вопросы по вашему поводу… - Она вышла из кареты отпихнув руку услужливого слуги, вытершего пятерню о сальный фартук. – Боюсь, к Вашему счастье, здесь всем будет не до Вас – бросила она Олимпии, увлекая её за локоть следом. – И не просите меня о доверии, здесь эта добродетель несёт лишь вред. Перед дамами расступилась охрана, стоило маркизе назвать своё имя. Один из гвардейцев де Варда попытался преградить им путь, но мадам де Руже тоном не терпящим возражений, отослала его принять лошадей. Всё-таки будучи замужем за военным трудно было не перенять некоторых его привычек.

Послышался залихвацкий свист и топот копыт возвестил о том, что мушкетёры Его Величества покинули трактир, преследуя  преступника. Обидчика ли маршала или того, кто был замешан в убийствах в Фонтенбло, нет, определённо это пока ни в коей мере не занимало маркизы, всё ещё спешно шествующую к таверне за руку с графиней.
Ей указали на второй этаж, когда она спросила судя по всему у жены трактирщика где может найти раненного, и на лестнице их встретил де Вард.
- Я прошу Вас месье, все вопросы оставить на потом, надеюсь у Вас достанет уважения к матери маршала Франции и вы не будите препятствовать мне в желании говорить с сыном. Ему вызвали лекаря? – получив вялое согласие подождать с расспросами и утвердительный кивок по по поводу врача де ВАрд отступил, пробурчав что-то вслед дамам.

- Анри! – и вот уже нет маркизы, мадам де Руже, салоньерки и закадычной подруге суперинтендата, нет и придворной дамы, здесь и сейчас только мать, которая оттесняет врача от постели сына ,оставляя в дверях графиню. Она, конечно, догадывается, что не её приходу будет рад сын, с щемящей тоской взирающий за её плечо, но остановиться она не может, опускаясь на край постели перед сыном. Ревность станет бушевать после, как и обида – они схлеснутся, когда у неё не останется вопросов для Анри и лекаря, когда её место у постели займёт другая. И она будет молча стоять у двери, оглохнув и онемев в одночасье, но не сейчас!

- - Говорите же вы, истукан, что с ним, насколько серьёзна рана – она нетерпеливо повышает голос, оглаживая лоб маршала и отводя в сторону влажные волосы.

- Что за ребячество, мой мальчик,  - и она улыбается, вот теперь по-настоящему, и лучики тянуться к вискам от краешков глаз. Сыну, мальчишке, разодравшему колено в саду…нет мужчины с колотой раной, только её мальчик.
- Мадам, не бепокойтесь, пока у него лихорадка, но так и должно быть, он видите ли потерял кровь, но рана не смертельная, хотя глубокая, видит бог его могли проткнуть насквозь – врач уже обратился к графине, будто теряясь перед властной женщиной в ярком наряде с такой заботой, смотревшей на его пациента. Матери все одинаковы, кухарка бы так же по-куриному хлопотала вокруг своего желторотого сорванца, как эта статная красавица…всё одно – подумал лекарь, помявшись на месте.

3

Отправлено: 15.02.11 07:11. Заголовок: Где же он это видел?..

// Дорога из Парижа в Фонтенбло. 2 //

Где же он это видел? Рыжего лохматого пса... он так забавно тряс ушами и вылизывал щеки и лоб, норовя попасть горячим языком в глаза.. какой веселый и беззаботный... странно высокое небо, такое пронзительно синее, оно бывает таким только в сентябре. Не хватало только золотых крон старого леса в Фонтенбло... и смеха... сейчас.. надо было только прислушаться... и где-то там чуть поодаль будут слышны бегущие легкие шаги девушек игравших в серсо... а следом за ними бежали двое молодых людей, с азартом настоящих охотников пытаясь догнать и сорвать шляпки как трофеи...
Но смеха так и не было слышно. Не видно было и золота старого леса... И воздух вдруг стал нестерпимо жарким и сухим...

Хотелось пить. Но каждый раз, когда он просил дать ему воды, губы двигались, не произнося ни единого слова. Жгло в боку. Саднила рука.

Рыжего пса больше не было. Вместо него Франсуа-Анри увидел что-то белое, взметнувшееся над ним.. Неужели саван? улыбка осталась где-то в сознании.. а непослушные от сухости губы только беззвучно дрогнули.

Что же с ним случилось? Отчего в висках стоял такой несмолчный шум, как будто он лежал рядом с водопадом в пиренейских горах?
Что это? неужели вода?
Кто-то осторожно провел влажным полотенцем по лбу и вискам. Прохлада и озноб. И снова жар.

Усилием воли он сопротивлялся упоительному умиротворяющему ощущению, но сознание снова обманывало его, перенося куда-то в неизвестность. Туда, куда хотела унестись душа... следом за мчавшейся каретой с золотым гербом на зеленом поле.
Нельзя... не время... не сейчас еще.
Суровое лицо возникло словно ниоткуда. Смешно встопорщившиеся усы и посеревшие от щетины щеки. Издалека до маршала доносился знакомый выговор. Франсуа-Анри попытался задержать видение, вглядываясь в казавшиеся такими далекими глаза человека. Он не помнил, кто, но знал, что должен сказать что-то очень важное. Только необходимо было сделать еще одно усилие и вырваться из плена грез...

Ушел. Исчез как виденеие. А по лбу снова струились холодные капли... Влажным полотенцем кто-то бережно вытирал его лицо. Снова жгло в боку. Немилосердная суровая рука раскрыла рану и он услышал приближавшийся  звук собственного голоса.
Кто бы мог закрыть ему рот! Убрать ту тряпку со лба и закрыть ей рот...
Франсуа-Анри злился и пытался подавить свой стон, а вольная как птица душа снова уносила его вдаль... туда, где не было боли. Не было памяти. Только высокое лазоревое небо... и смех...

Улыбка заставила дрогнуть губы. Ну вот он и уловил тот долгожданный смех... Только оставалось сделать усилие и тогда, оглядевшись вокруг, он сумел бы увидеть..

Резкие громкие голоса обрвали видение. Все увиденное им раслылось в белесом тумане, который оказался всего навсего белым балдахином над постелью. Вместо рыжего лохматого пса рядом с ним оказался сторогого вида ученый муж одетый в камзол наглухо застегнутый на два ряда серебряных пуговиц. Он что-то говорил, но Франсуа-Анри не мог разобрать его слова. Они заглушались звуком глубокого низкого голоса... такого родного и знакомого.
Нежное прикосновение теплых пальцев.

И снова тот смех... Но нет, это был не смех, а вздох. И возможно, сознание снова унесло его в те заоблачные дали, где он мог услышать любимый смех и увидеть наконец ту, за кем бежал. Не давая исчезнуть желанному видению, Франсуа-Анри как мог долго вглядывался в лицо, показавшееся в туманной дымке, где-то за плечом его матери. Но лицо не исчезало, а становилось все более явным и отчетливым. Как и тепло пальцев, пробегавших по его щеке.

Он улыбнулся.
Сказал что-то. Снова смущенно улыбнулся. Голос исчез в самой глубине пересохшего горла. Рядом с ним раздался лающий голос доктора:

- Много пить не давайте. Это осложнит все дело...

Наконец ему дали воды. Удивительный вкус, кажется, он никогда не пил ничего чище и прохладнее. Жадными глотками Франсуа-Анри осушил кружку, бережно удерживаемую мягкой материнской рукой.

- Спасибо.

Что-то еще нужно сказать. Но где же лейтенант Д'Артаньян? Ведь он был в комнате минуту назад. Или это было давно? Сколько он пробыл здесь?

Мало по малу сознание возвращалось, а вместе с ним и боль в боку и на месте пореза на запястье. Но то была хорошая боль, она не давала больше уснуть. Франсуа-Анри вгляделся в склоненное над ним лицо матери, отвел взгляд в сторону.
Значит, то не было видением. Его сердце забилось часто и гулко. Позади мадам де Руже стояла графиня де Суассон.
То, что не смели произнести губы, не скрывали глаза, а неумолчное сердце гулким эхом выбивало так громко и не было сил заставить его замолчать. Как могло оно повторять о любви, когда он не выполнил единственную просьбу доверенную ему?

- Почему Вы здесь? - преодолевая обжигающую сухость в рту, спросил маршал. Кто еще знает? Откуда прибыла графиня де Суассон? Встретила ли она короля? В безопасности ли Он? Удалось ли догнать Ла Валетта? Его схватили? Узнали? Но как же теперь добраться до него?

Только спустя минуту или больше по огорченному взгляду матери он понял, что весь разговор велся только глазами, а губы его шептали глухую бессмыслицу.

- Простите, мадам, - он ободряюще улыбнулся маркизе де Руже и в глазах блеснул мальчишеский задор, - Если можно... еще воды... чертовски хочу. Неудачно упал... с лошади. В мои годы... тоже бывает.

4

Отправлено: 16.02.11 03:48. Заголовок: - Видит бог его могл..
Двор Источника (Cour de la Fontaine) 3

- Видит бог его могли проткнуть насквозь, – Ламар произнес это таким бесцветным голосом, что Олимпия невольно содрогнулась и взглянула на мадам де Руже – не слышала ли она ужасные слова врача, для которого молодой человек на кровати был всего лишь одним из сотни пациентов, многих из которых уже нет на этом свете. Графиня понимала природу врачебного цинизма, но понимать не значит принимать.

К счастью, склонившаяся над раненым женщина не слышала слов доктора. А может, и к несчастью, потому что даже Олимпия расслышала вопрос, сорвавшийся с пересохших губ маркиза дю Плесси.

Почему я здесь? Чтобы увидеть Вас и убедиться, что моя глупая просьба не приведет Вас к смерти. Но я, конечно же, придумаю причину, которая не прозвучит так глупо и неосторожно. Вот только…

Нет, лучше бы Сюзанна де Руже услышала врача, испугалась и не заметила, что первый свой вопрос сын ее задал не ей – тогда, быть может, ее лицо не стало бы внезапно таким холодным и замкнутым. Итальянке, чуткой к настроениям других, вдруг сделалось так зябко, что она плотнее запахнулась в плащ – замечательный плащ из простой темно-коричневой шерсти, без всяких галунов и золотых шнуров, позволивший ей невидимкой проскользнуть на постоялый двор вслед за великолепной и ослепляющей мадам де Руже. Вдова герцога прошла сквозь строй гвардейцев как смоченный водой нож сквозь кусок масла – легко, непринужденно и не замечая никаких препятствий.

Торопясь за ней, Олимпия едва успела поймать за локоть одну из замызганных служанок и отправить ее к кучерам с распоряжением отогнать кареты за постоялый двор – дабы освободить место для спешащего в «Три каштана» короля. Услышав, какая честь ждет скромное заведение, девчушка пискнула не то испуганно, не то восторженно, и умчалась исполнять поручение. Графиня еще поднималась по скрипучей лестнице вслед за матерью маршала, когда с улицы послышалось щелканье кнутов и ржание лошадей – служаночка была проворна.

- Еще воды…

Очнувшись от мыслей, Олимпия взяла со стола кувшин с водой и подошла к кровати, чтобы наполнить пустой стакан. Ламар прав, маркизу нельзя пить много. Но и жажда будет для него ненужной мукой. Мадам де Руже протянула ей стакан, не глядя, и поднялась с кровати с тем выражением лица, которое дядя кардинал любил называть «ликом Сфинкса». Олимпии оно давалось тяжело – ей куда проще было улыбаться, чем изображать холодную невозмутимость. Что-то тонкою иглой кольнуло сердце – то ли зависть к этой женщине, так хорошо владевшей собой, то ли страх – как ни мимолетен был взгляд, брошенный Сюзанной де Руже в ее сторону, графине его хватило, чтобы осознать, какую непоправимую ошибку она совершила, выбрав в союзницы мать маршала и невольно встав между матерью и сыном. И вот теперь материнская обида обожгла… мадам де Руже молча отошла от кровати, уступая место той, кто так явно занимала мысли маршала, и, сделав знак Ламару, направилась к дверям.

- Да-да, сударыня, минутку, - доктор подхватил свой сундучок с инструментом. – Идемте, я все Вам расскажу. Поверьте, ничего серьезного, рана чистая, клинок лишь рассек кожу и мышцы, не задев…

Голос Ламара затих в коридоре. Олимпия вспомнила, что в руках у нее кувшин с водой и пустой стакан, и, налив половину стакана, присела на краешек кровати.

- Вам бы все шутить, маркиз… - она с укором взглянула на раненого, отметив и влажный лоб, и лихорадочно блестящие глаза, и пятна яркого румянца на щеках. Ламар был прав, у маршала был жар, можно было даже не класть руку на лоб, чтобы догадаться. Сказать ли ему, что его матушка обиделась на шутку? Ведь и младенец понимает, что колотую рану не приобретают падением с лошади. Но, видно, маркиз не забывал о дружбе матери с Фуке и остерегался… Мадонна, не доверять родной матери! Как ей должно быть больно...

- Ваша матушка сказала правду – что за ребячество! Как Вы могли – один… И почему не сказали моим служанкам, что ранены? Они бы перевязали Вас на месте и сохранили бы Вам лишнюю пинту горячей крови.

Маркиз пил жадно, будто и не было перед этим целого стакана, а ей хотелось положить ладонь на блестящий бисеринками пота лоб… Пустые мысли, глупые желания. С минуты на минуту сюда на взмыленном коне примчит Людовик с целой свитой, и ей придется искать пути к спасению – ведь она пообещала Сюзанне де Руже не губить ее младшего сына.

- Это ведь был Ла Валетт? – она огляделась в поисках полотенца, чтобы намочить его, но единственное полотенце, валяющееся на столе, было в бурых разводах – видно, Ламар вытирал им руки после перевязки. К счастью, в кармане плаща обнаружился носовой платок – не столь роскошный, как кружевные платочки мадам де Суассон, но безупречно чистый. А главное, без вензелей, корон и гербов. Олимпия смочила его в тазу с водой и отжала.

- Герцогиня мне рассказала, что Вы спасли ей жизнь буквально в последнюю минуту. У него были сообщники, не так ли? Горничная говорила, что человека, с которым Вы сражались, подобрали какие-то всадники. Как глупо было с моей стороны отправлять карету прямо в руки убийце – простите ли Вы мне эту безрассудную затею?

Вопрос, обжигавший губы с той самой минуты, когда гонец назвал имя маркиза в галерее, наконец, вырвался на волю.

- Простите ли Вы меня? Я не должна была, не имела права Вас просить… только Богу дана власть решать, кому суждено умереть и как. Но я забылась… и вот. Я знала, знала, что принесу несчастье, но не думала, что так скоро. Простите…

5

Отправлено: 17.02.11 06:56. Заголовок: Побелевшее расстроен..

Побелевшее расстроенное лицо матери. Второй раз всего за один день он причинил ей боль. Арман задушил бы его на месте, окажись он рядом. Или нет, он обнял бы мать, утешил скупым словом и увел бы прочь, чтобы предоставить Франсуа-Анри самому себе и занимавшим его вопросам и делам. Но брат не всегда рядом, чтобы исправлять его упущения. А собственные слова так ненадежны, когда маркиз пытался скрыть правду за шутливой бравадой. Поймет ли она когда-нибудь потом, что он не хотел ставить ее перед выбором?
Обида и поспешный уход, только и всего в ответ. Мадам де Руже умела держать лицо, оставаясь победившей стороной даже при отступлении.

- Не заметил сразу. Думал, что отделался царапиной, - чистосердечно признался Франсуа-Анри на вопрос графини, - Счастье, что это не Вы были в карете, мадам.

Выпитая им холодная вода остудила горло и заглушила сухое жжение. Он помнил по старым военным байкам, что это лишь временное послабление. А потом будет вялость языка, снова жжение в горле и в груди. Если не повезет, то беспамятсво. Лихорадка от раны была обычным делом для медиков, но недопустимым для маршала. Пока он мог контролировать себя, беспокоиться было не о чем, но что могло вырваться в бреду? Франсуа-Анри дал бы себя трижды убить, если это только избавило бы его от лихорадки и горячного бреда.
Очень хотелось пить. А еще больше одолевало желание облизать пересохшие губы. Но он не смел сделать это, как не смел и повешевелиться, затая дыхание, пока графиня отерла его лоб смоченным в воде платком. Он молча следил за ее рукой одним лишь взглядом, вглядываясь в каждую черточку на белоснежной коже, в изгибы ее тонких пальцев, впитывая в себя тепло ее ладони, когда она нечаянно коснулась виска. Запомнить все, ухватить каждую секунду, чтобы сохранить глубоко в сердце, утаить от всех, и даже от самого себя. Он не вернется к этому моменту и не вспомнит, чтобы не выдать ее невольным вздохом или неосторожным взглядом. Только сердце сохранит все. Наглухо. Навсегда.

Вопросы. Графиня задавала их, и их было так много. Он спешил ответить, бросая короткие фразы, чтобы не пересохло в горле. Закашлялся. Неудобно подвинулся, чтобы поднять руку ко рту. Собственная беспомощность сердила его еще больше от того, что он видел вину в глазах Олимпии. Нужно было спешить. Ответить. Сказать. Объяснить. Снять с нее груз вины.

- Герцог Бэкингем видел его. Переодетый Ла Валетт бежал из дворца в парк. Ему помогали двое. Я бросился в погоню. На постоялом дворе его ждали с лошадьми. В Вашу карету он по ошибке сел. Это его выдало. Я не нашел бы его иначе. Гнался бы как за ветром в поле.

Маршал сглотнул сухой обжигающий воздух и умолк на минуту, дожидаясь, когда в горле перестало першить, чтобы не закашляться. Лицо, лишенное красок из-за потери крови, оставалось спокойным и непроницаемым, только глаза не потеряли своей живости и горели лихорадочным блеском.

- Ла Валетт. Он. У меня был шанс убить его и я упустил, - маркиз виновато посмотрел в лицо графини, ловя на себе ее полный сочувствия и заботы взгляд, - Мы должны были сделать это. Если бы не Вы, я совершил бы ошибку. Но король, он не должен узнать. Никто не должен. Вы думали о короле. Ведь поэтому все так. Так должно быть.

С минуту он молчал, любуясь глазами Олимпии де Суассон. Если бы он сказал ей то, о чем думал, то наверное показался бы ей безумцем. Но он не выдал себя ни словом, только сохранил ее взгляд в своей памяти. Та долгая минута была украдена им, и Франсуа-Анри проклинал себя за то, что ценой той минуты было волнение и чувство вины графини. И вот так внимательно ожидая его ответов она смотрела потому, что из-за его же ошибки чувствовала свою вину.

- Простите. Я не хотел, чтобы так вышло.

Он запнулся. Графиня де Суассон упомянула о нападении на герцогиню, но откуда же она знала о случившемся в будуаре мадам де Ланнуа? Неужели они разминулись буквально на считанные минуты? Но что изменила бы та встреча для него? Вероятнее всего ничего. Но, для короля это решило бы все. Дю Плесси-Бельер передал бы графине, что ее искал король. Но а жизни не бывает если, не бывает и предположений. Все произошло так, как произошло.

- Ведь Вы не уехали? Король нашел Вас? Он к Вам шел. Через лабиринт.

Подняв обессиленную вялую руку, он коснулся кончиками пальцев губ графини. Какие теплые, мягкие. Любимые. Кажется, он улыбнулся, или может это только его глаза сверкнули. Он хотел, чтобы Олимпия видела его улыбку и не корила себя более.

- Видите, я счастлив.

Из окна, выходившего во двор, раздался шум и глухой топот лошадиных подков о взрыхленную землю. Донеслись голоса и резкий неприятный голос префекта. Франсуа-Анри попытался пошутить и сказал как можно веселее:

- Писарская кавалерия прибыла.

Еще не время. Нет. Еще немного. Маркиз знал, что графиня де Суассон не могла долго оставаться с ним. Он не смел просить, но глаза умоляли. Еще мгновение. Даже если молча. Сожаления, обожженное сердце, чувство вины за то, что он занял ее мысли, все это придет потом. Но еще мгновение, одну минуту он будет смотреть в ее глаза так, как можно только наедине.

Но ему было необходимо поспешить и успеть досказать все, пока у них было время, всегда такое неумолимо короткое для них. Ему и раньше удавалось только мельком ловить ее улыбку или взгляд на себе, когда графиня была уверена, что дю Плесси-Бельер увлеченный созерцанием придворных красоток, не замечал ее внимания. И ее голос... Он прислушивался к словам вместо того, чтобы говорить, а графиня воспринимала это как высокомерие. Какой убедительной была его игра при полном отсутствии таковой.

- Пожалуйста. Если Вы увидите мадам де Руже. Если Вы скажете ей, она поверит Вам. Я знаю. Успокойте ее. Прошу Вас. Ей не нужно знать о Ла Валетте. И о том, почему виконт бросил слух. На охоте. Вы ведь знаете, какой я. Ужасный.

6

Отправлено: 19.02.11 17:29. Заголовок: Как честно я старала..

Как честно я старалась быть слепой,
Не замечать, что истинно, что ложно,
Но петли перепутались так сложно,
Что нам их не распутать, мой родной:
Попав в силок, расставленный судьбой,
Мы оба притворяемся безбожно.

Ему было трудно говорить. Олимпия видела это. И слышала. И корила себя за град вопросов, который обрушила на раненого в бесплодной попытке заглушить внутренний голос, весь день преследующий ее. Сегодня я попросила убить человека. Il Padre onninamente, прости мне этот грех. Но если простить нельзя, не наказывай другого. Не его, прошу Тебя, только не его!

- Молчите, молчите, умоляю Вас – Вам нужно беречь силы. Все эти люди внизу, они здесь из-за Вас. И король… король будет здесь с минуты на минуту и тоже захочет услышать от Вас, что случилось. Я не скажу ему ничего. Ничего – о королеве. Я много думала сегодня. Непривычно много, - она улыбнулась в ответ на тень улыбки, тронувшую побледневшие губы. – Этот Ла Валетт… вряд ли тут дело в личной мести – королю ли, кому еще. Кто-то платит ему. Думаю, герцогиня подозревает, кто. Должно быть, Вы тоже. Должно быть, даже я. Но вот в то, что королева… нет, что бы ни было между Ее Величеством и Ла Валеттом, в то, что королева участвует в заговоре, поверить я не могу никак. Это какая-то несчастная случайность, просто совпадение. А может, он пытался найти себе другого защитника, на случай, если хозяин предаст? Ну а женщины бывают так слабы…

Олимпия вздохнула, окуная успевший высохнуть платок в воду. Если Ла Валетта убьют при попытке ареста, маршалу вряд ли удастся что-либо доказать. Если только у шутолова нет сообщников, знающих о нанимателе Ла Валетта, но не знающих о королеве.

- Я знаю, что Вы были в лабиринте с Его Величеством. Мадам де Ланнуа сказала мне: мы с Вами разминулись буквально на несколько минут, я тоже пришла к ней тайным ходом и слышала, как Вы прощались. Чуть было не вошла, но… - она запнулась, не решаясь добавить, что побоялась встречи лицом к лицу под проницательными взглядами герцогини.

- Не беспокойтесь о мадам де Руже. Я постараюсь поговорить с ней. Если… если она захочет теперь со мной разговаривать, конечно. Но ведь Ламар сказал ей, что рана не опасна. Вам просто нужно отлежаться, набраться сил. Все будет хорошо. И… я не буду говорить с ней о виконте де Во. Вы правы, это совсем лишнее.

Графиня уже жалела, что помянула Фуке во время недолгого совместного путешествия с Сюзанной де Руже. Если даже сын маркизы не желает заставлять мать делать выбор между ним и любовником, то ей и вовсе негоже. Жаль, что в припадке страха и вины она сама не подумала об этом, пойдя на поводу у жажды отомстить виконту за положение, в которое он их поставил. Олимпия ничего не знала об отношениях в семье дю Плесси-Бельеров, но короткой сцены между матерью и сыном было довольно, чтобы понять нехитрую истину: сила взаимной любви не притягивает их, а отталкивает, поскольку один не умеет (или боится, как свойственно многим мужчинам) ее показать, а другая – разглядеть за колючей защитой из легких слов и шуток. Не так ли маршал защищался и от нее самой, приводя Олимпию в бешенство своими остротами, больно бившими в цель? Ведь если бы не сегодняшний день, она бы до сих пор пребывала в глубокой уверенности, что они враги – непримиримые и вечные. Быть может, это было бы лучше для них обоих. Но молоко пролито, обратно не собрать…

Громкий звук трубы за окном заставил Олимпию испуганно вздрогнуть. Кажется, она задумалась и не заметила, как ее рука попала в плен.

- Король, - шепнула она, высвобождая руку из горячих пальцев. – Мне надо уходить… бежать. Недопустимо, чтобы меня застали с Вами. Нет, не шевелитесь! – графиня сердито нахмурилась в ответ на попытку раненого приподняться. – Лежите, Вам нельзя. Не хватало только, чтобы открылась рана!

Уложить маршала обратно на подушку оказалось нетрудно – он был так слаб, что лишь разочаровано вздохнул и закрыл глаза, уступая силе.

- Будьте благоразумны, я прошу Вас… - страх быть застигнутой сжимал ей горло, заставляя склониться к изголовью, чтобы маркиз мог расслышать ее тихий голос. – Нет, не прошу, велю!

Олимпия наклонилась еще ниже и осторожно коснулась губами сухих горячих губ.

Я бы хотела Вас любить, Анри. Если бы горе Луи после отъезда моей сестры не было столь велико. Если бы мой дядя не решил, что ему нужно лекарство от любви и утешение. Если бы я не послушалась и не раздула вновь тлевшее под слоем пепла сердце. Если бы это пламя не пылало так жарко, слепя глаза и не давая видеть ничего вокруг... Так много «если», слишком много «если».

Графиня в последний раз отжала батистовый платок, положила холодную ткань на пылающий лоб маршала и поднялась с кровати.

- До встречи в Фонтенбло, маркиз. Если, конечно, мне удастся пробиться к Вам сквозь толпу фрейлин, жаждущих принести раненому герою утешение и исцеление. Я поговорю с Вашей матушкой и обязательно скажу, что Вы думаете о ней. Все будет хорошо.

На мгновение задержаться на пороге, поймать прощальный, долгий взгляд в попытке остановить безжалостное время, такого страшного врага… и все. Олимпия закрыла за собой дверь и, накинув капюшон, поспешила в дальний конец коридора, где у окна беседовала с доктором мадам де Руже.

- Вы слышали, мадам? Король прибыл, - «и мне пора исчезнуть», добавили ее глаза, но не губы.

Графиня повернулась к королевскому врачу.

– Месье Ламар, Вы ведь проследите за тем, чтобы при раненом всю ночь дежурил кто-нибудь из прислуги, меняя холодные компрессы и давая понемногу пить? При таком жаре он не сможет заснуть, а ему нужны и сон, и отдых. Маркиза, наверняка, уже просила Вас об этом, но напомнить никогда не лишне.

Ламар поклонился, не смея заглядывать в тень капюшона, но безошибочно угадывая в голосе приказ.

- Вы остаетесь здесь, маркиза? Я бы хотела сказать Вам пару слов… если Вам будет угодно выслушать меня.

7

Отправлено: 21.02.11 20:46. Заголовок: И вовсе не обида душ..

И вовсе не обида душит,
Ведь говорят вино печали глушит,
Ан нет – звенят.

Забота матери в благоустроенной судьбе отпрысков, их воспитание ложиться на гувернёров, манеры остаются на попечении учителей-камердинеров, отцу следует обеспечить титул и имя звучное при дворе. Все роли испокон веков распределены должным образом, и выходит так, что в материнской заботе и любви нет нужды. Коль скоро не отмечена она в неписанном своде правил жизни потомков фамилии, то и ни к чему ей давать волю. Она так не думала.

Маркиза де Руже всегда жила как будто вопреки канону благовоспитанной жены и матери, едва ли она походила на заботливую наседку, но всё же не отдаляла от себя детей в юные годы теми самыми воспитателями, предпочитая проводить с ними время сама. Быть может, за блеском своим и беззаботностью, она всё же упустила, не заметила момента, когда пропасть образовавшаяся между ней и её взрослыми детьми поглотила память о том беззаботном и ярком времени, когда Анри спрашивал, сбивчиво шепча на ухо, можно ли подарить розу из их сада белокурой девочке…

Она резко сморгнула, останавливая мысли. Франсуа-Анри не был ребёнком больше, и смотрел будто сквозь неё, о ей ли не знать предмет его искрящегося взора. Пальцы вздрагивают передавая бокал, о нет, это не дозволено увидеть никому тем более ей, отнявшей сына…Но разве можно отнять то, что уже непозволительно долго не принадлежит тебе.. и взгляд смягчается, но снова ни один из них не увидит этого она уходит. Стараясь не вколачивать каблуки в пол, Сюзон твёрдо уходит за дверь, но в этом движении нет того чарующего, сияющего полёта, что привёл её сюда раньше. Теперь де Вард едва ли пропустил бы её.

Последний шаг за дверь и будто лишённые былой стальной опоры плечи падают вниз. Лоб искажает глубокая, изогнутая морщина и руки снова предательски вздрагивают. Ламар что-то сбивчиво щебечет услужливо не замечая переменившегося настроения маркизы, и сохраняя иллюзию озабоченного диалога. А она спускается на три ступени вниз, садиться прямо на пол в своём сверкающем наряде и опускает голову, узкой ладонью делая лекарю жест замолчать.

- Вы сказали достаточно о характере раны, месье  Ламар, чтобы я могла понять последствия её и необходимый процедуры лечения. Я вдова военного не забывайте – в голосе усмешка, но лица вдовы герцога лекарь не видит. Он бы отдал всё, что находилось в бархатном кисете, позвякивающем в кармане камзола, чтобы знать о чём думает эта женщина. Но и он как прочие в неведении.

Ах Никола Никола, ты всё же сделал это ты поставил перед выбором и коль не меня так сына… и выбор сделан…думала ли я когда-нибудь, что так распорядится судьба…Ведь он взглянул на меня как на любовницу врага, а не как на мать…заслужила…

Она поднимается во весь рост, тягуче, медленно, будто эта доселе лёгкая осанистость даётся ей с необыкновенными усилиями и поднимает взгляд на переминающегося в нерешительности доктора.
- Поверьте сударь, никому я не могла бы быть более благодарна, чем Вам, Вы спасли моего сына – она кланяется ему, будто герцогу и протягивает холодной рукой мешочек золотых, появившийся из складки плаща.
Их почти благоговейно Ламар склоняется в ответ снова рассеяно что-то лепеча.

Он лгал мне так, как не смел и не видел нужды в юности, покрывая свои первые «подвиги». Уже ли затмило в его сердце всё и вся это создание, или не было в нём прежде места для меня… Нет, эти мысли уже впустую, я видела сына он жив. Не я в его мыслях и ни к чему искать ответ на те вопросы, которыми он вероятно не задавался. Но сомнений в том, кто виною этому «неловкому падению» нет! Чёрт возьми, он клялся.

- Проклятье – в сердцах бросает маркиза вслух, но её голос тонет в шуме снаружи, король приехал проведать своего фаворита. Моего мальчика растащили на куски, придворная свора….Нет больше его для меня…не осталось и взгляда. И что это так остро впился корсет в левый бок и колет так глубоко….Знаю, не корсет, от того боль лишь глуше, но не слабее.

Она появляется из-за двери неожиданно, встревоженная приближением короля. Ещё бы. И на крохотное мгновенье в ней борются сердце и обида, она держит в руках не только жизнь этой женщины, но и сына, и мысль её погубит их обоих. Боль превозмогает гордость, она отводит взгляд от её просящих тёмных, ах, не ищите в них сострадания , мадам, я предупреждала, и уж пожалейте, не теперь, когда вы перешагнули через меня с такой искренней заботой…

- Я не останусь, сюда непременно явится генерал де Руже, он будет большим подспорьем брату, чем я – она не спрашивает, и не оправдывается, лишь отвлекает себя от пагубных мыслей этим рассуждением.  – Извольте мадам, я выслушаю Вас, но нам лучше спуститься по другой лестнице, минуя Его Величество. Я возвращаюсь в Фонтнебло. – она не дожидается ответа Олимпии, на минуту теряя покой и сдержанность резко разворачивается и спускается следом за служанкой спешащей впереди со свечёй.

Какие ядовитые пары испускает эта холодная боль, отравляя её взгляд, её лицо и даже походку, она зажмуривается на лестницы, сцепляя пальцами перила.

Имею ли я право на ту справедливость, которую желаю, теперь, после всего в этом недоверии….

Маркиза хочет увидеть второго сына, поговорить с ним, может быть он будет снисходительнее к ней, если не более скрытен…Но для начала на воздух…

8

Отправлено: 22.02.11 03:02. Заголовок: Вы… не останетесь? Н..

Вы… не останетесь? Но как же…
Мысль вспыхнула, обожгла и погасла, так и не став словами. Тон маркизы не подразумевал ответа и не допускал возражений, и Олимпия смолчала, безуспешно подыскивая какую-нибудь безопасную банальность, способную разбить невидимую корку льда вокруг госпожи дю Плесси-Бельер.

Если бы мой сын лежал там, раненый, сгорая в лихорадке, смогла бы я? Или, простив обиду, осталась бы? Не знаю… Должно быть, все дю Плесси не вылеплены из той же мягкой глины, что и мы, а вырезаны Господом из алмаза, и лишь другой алмаз способен оставлять на них царапины при столкновении.

- Герцог будет здесь? Вы, должно быть, захотите его дождаться? Это ничего, Вам нет нужды беспокоиться на мой счет, мадам – моя карета здесь, и я немедленно уеду, чтобы не быть замеченной и не навредить маркизу еще более.

Ужасно тяжело говорить со спиной. Мадонна, как же она устала за этот долгий день. Устала казаться беззаботной и счастливой, устала прощать, атаковать и защищаться. Как плохо, что силы оставляют ее именно сейчас, когда больше всего на свете хочется сказать безукоризненно спокойной женщине, спускающейся по полутемной лестнице с видом королевы, что ее любят и берегут, что любовь не всегда в словах, но всегда в делах. Сказать так, чтобы та поверила и, может быть, вернулась наверх, чтобы простить. Неужели однажды и для нее наступит день, когда Луи-Тома, ее маленький Луиджи, вот также посмотрит сквозь нее на другую женщину и нетерпеливо бросит: «Пустое, мама, не волнуйся за меня»? И она уйдет, вскинув голову и выпрямив спину, чтобы не выдать горечь и обиду? Ей больно даже от попытки представить подобную минуту.

Молчание давит, но среди нелепых и бессвязных мыслей, которые все там, наверху, в комнате, где, несмотря на открытое окно, еще не выветрился тяжкий запах крови и мазей мэтра Ламара, нет ни одной, способной утешить гордую женщину, молча спускающуюся по лестнице во двор.

Служанка возится с засовом, наконец, распахивает дверь и исчезает, унеся с собой свечу. Задний двор пуст, только у стоящей в отдалении кареты горит пара факелов и мелькают тени. В молчании Сюзанны де Руже больше укора, чем враждебности – графине де Суассон нет места здесь. Фаворитка удовлетворила свой опасный каприз и должна убраться в Фонтенбло. Что ж, ни к чему затягивать немую и неприятную маркизе сцену.

- Ан… маршал просил меня утешить Вас. Да… так он и сказал – утешить. Убедить, что ничего страшного не случилось, и с ним все будет хорошо. Он полагает, что мне Вы поверите больше, чем мэтру Ламару, - нет, дю Плесси говорил не о ране. Тогда о чем же? – Но ведь на самом деле, единственное, в чем я могу заверить Вас наверняка, так это то, что Вам нет оснований опасаться за будущее сына и перемены в его судьбе – Его Величество по-прежнему доверяет ему. И это правда.

Олимпия взглянула вверх, туда, где сквозь узкие прорези в ставнях светилась пара окон второго этажа. Комната, отведенная маршалу, выходила окнами на парижскую дорогу, и здесь, во внутреннем дворе, им с маркизой не грозили ничьи взгляды. И все же, как легко представить, что там, за ставнями раненый дю Плесси… и Людовик. Двое мужчин, так внезапно и больно поделивших ее сердце на две части. Всегда вместе. Раньше она видела лишь одного, но что теперь? И как ей научиться прятать мысли и чувства не хуже, чем маркиза и ее сыновья?

- На самом деле, он просил передать Вам, что он – ужасный.

При свете луны слишком трудно читать в глазах. Впрочем, Олимпия подозревала, что и при свете солнца мало что прочтет на лице мадам де Руже. Разве что неприязнь к ней – женщине, крадущей у матери самое дорогое и не способной дать даже сомнительное, но все же утешение в том, что она сделает сына маркизы счастливым.

- Но он ведь не всегда был таким… ужасным, правда? Вы не поверите, но еще сегодня утром я боялась Вашего сына и считала его самым опасным из своих врагов. А все оказалось только маской… попыткой защититься… или защитить.

Зачем это маркизе? Что ей до страхов мадам де Суассон, когда ее младший сын лежит там, наверху, потеряв слишком много крови и сгорая от лихорадки – быть может, по вине графини, вообразившей, что можно пожертвовать одним мужчиной ради другого.

- Надеюсь, герцог не задержится – он сможет оградить его от всех этих… - Олимпия поморщилась, вспомнив, что на постоялый двор явился Ла Рейни. – Здесь господин префект полиции. Наверняка, дождется отъезда короля и налетит на маршала, как стервятник, надеясь урвать из него хоть клок королевских секретов. Он умеет… А у Вашего сына жар – кто знает, что он может наговорить в бреду.

Спроси графиню сейчас, за кого она боится больше – за себя, дю Плесси или королеву, она бы, пожалуй, не нашлась с ответом. Знала бы Сюзанна де Руже, с какой радостью Олимпия сменяла бы все известные ей тайны на безмятежный покой, с которым она проснулась всего лишь день назад в Отеле Суассон, когда единственной мыслью, омрачавшей ее утро, было отсутствие письма от возлюбленного. Какой несчастный случай свел их сегодня с маршалом в замке? Да еще дважды, словно судьба нарочно озаботилась тем, чтобы связать их как можно крепче. К чему ей все эти секреты, заговоры, убийцы и погони? Анри прав, ограждая мать от липкой паутины чужих тайн. Но именно об этом она и не может сказать маркизе дю Плесси-Бельер. Как все запуталось…

- Ну что ж…  не смею больше докучать Вам, Ваша Светлость. Вы вправе думать о моих поступках так дурно, как хотите, но я… я буду с благодарностью молиться за Вас – и за него. И если Вы когда-нибудь простите мне эти мгновения, что я украла… Нет, неважно – забудьте обо мне. Пусть все прощение, на которое способна только мать, достанется ему. Мне никогда не дать ему того, что может Ваше сердце.

Олимпия подобрала юбку перед неприятным путешествием от заднего крыльца до кареты через оставленные грозой лужи и размешанную сапогами и копытами грязь. Взглянула на светящиеся окна. Нерешительно повернулась к Сюзанне де Руже, пугающей ее так же, как совсем недавно пугал ее сын. И притягивающей так же.

- Так Вы решились остаться до приезда генерала, мадам? Послушайте, я… мы могли бы дождаться герцога де Руже вдвоем. Если, конечно… - абсурдное, если не сказать больше, предложение, заслуживающее ледяного отказа, но что-то – может, общая боль – удерживало молодую женщину рядом с матерью Анри вопреки всем доводам рассудка и холоду, стоящему меж ними.

9

Отправлено: 24.02.11 20:28. Заголовок: Должно быть, самая н..

Должно быть, самая необходимая при дворе короля добродетель – это умение вовремя смирять чувства, не давая им возможности утянуть душу в глубокий омут опрометчивых слов и снисходительных взглядов. Многому довелось вдове герцога де Руже научиться за эти годы, и большинство урок постигала она в достойном одиночестве. Куда сложнее справляться даже с простой житейской мудростью один на один, однако, будучи единожды выучен такой урок запоминается на всю жизнь.

Помниться Никола однажды «поручил её» своему слуге тому самому доверенному и так выгодно немому, который и сегодня, увидев её приветствовал  как давнюю знакомую. Нет она не оскорбилась, ни сегодняшней вольностью слуги, не давнишней оплошностью суперинтенданта….Но с того дня виконту де Во никогда больше не приходило в голову позволить лакею сказать его гостье «Хозяин поручил Вас мне до своего возвращения…» Мужчины – они не осмотрительны и слишком поспешны в суждениях и тем всегда будут сходны с несмышлёными детьми.

- Он поручил Вам меня утешить, устремив взгляд куда-то поверх кареты, едва слышно повторила маркиза слова фаворитки короля. – Занятно, но мэтр Ламар был весьма любезен и слишком перепуган, чтобы утаить от меня что-то, так что его словам, милочка, я доверяю ничуть не меньше, чем Вашим увещеваниям – ей так хотелось задеть эту женщину, взять тонкую спицу и больно уколоть в руку, как будто это могло принести облегчение её сердцу…Нет, нет, мадам де Руже прекрасно знала, что возвращается с торицей лишь обида и боль, а добро исчезает в бездонных колодцах человеческой неблагодарности, но она умела, чертовски хорошо умела владеть собой.

Глубоко вдохнув чистый воздух, с лёгкой примесью гниющего дерева, она сделала несколько шагов в сторону, скрываясь  в тень, а затем внезапно остановилась и обернулась к своей спутнице.
- Не мне играть с Вами, мадам, в наставническую откровенность, но мне, увы, хорошо известно какой непостоянной бывает благосклонность королей. Как верность женщины – она часто продиктована сердцем, которое имеет свой резон приблизить или отбросить прочь. – она улыбается, не добро и не гордо, как-то просто и бесцветно. Упоминание  о сыне из уст этой женщины видится не оскорблением, но заслуженной привилегией, которую ей теперь уже было не получить.

- Спасибо…спасибо, что передали эти слова, и мой сын…Анри всегда был слишком любопытен, чтобы вовремя остановиться и слишком пылким, чтобы обдумывать слова и поступки. Как и его отец он больше военный, чем придворный сибарит, и этому…как не странно я рада… - она осеклась,  поняв, что говорит о столь личных воспоминаниях не там и не с той… - Вам едва ли это интересно, так что не будет делать вид, что  эта беседа носит сколько-нибудь любезный характер…

Она снова отворачивается, но также, как тогда сразу после ухода из комнаты, где её сын сделал выбор не в пользу матери, она внезапно теряет опору и покачнувшись, упирается плечом в грязный, отсыревший косяк небольшой пристройки, похожей на хлев.  Чтобы глубже вздохнуть она тревожит тесьму на плаще.

- Не смейте, не смейте жалеть меня, девчонка, и делать вид, что пытаетесь скрыть от меня что-то во имя моего же блага – не смейте. Если я позволяю подобное сыну, не значит, что можете и Вы… Я быть может заслужила кару и большую, чем уже получила, но только не благое неведение как нож в спину! – сколько отчаяния даже в этом ледяном неприступном тоне, но её не умеет читать никто, даже знавший её сердце Никола, не угадал бы в её несокрушимой решительности растерянность и поверженность.

- Я не стану думать о Вас, как и Вы забудьте обо мне, и не желайте, чтобы наши дороги пересеклись, я слишком хорошо понимаю от чего мой сын откровенен с Вами, а не… - она оседает на край разбитой бочки, не просохшей от ночной грозы. Всё также ослепшим взглядом она провожает одинокое едва различимое облако, хватающееся за ветки деревьев, но всё равно исчезающее в плотном бархате ночи.

- Я не стану обманываться Вашими словами, и Вы непременно поймёте, что сердце матери становится нищим, алчущим подаяния, когда его участие не требуется…со временем придворная жизни поглощает самое нежное и ценное, а если Вам удаётся сохранить хотя бы частичку, то Вас заклеймят словами, которых дворовая челядь не слыхивала – она снова усмехается, как и прежде бесцветно, и прикрывает глаза, оперевшись рукой о край стены.

– Ждите, если Вам угодно, я не стану чинить препятствий…да я дождусь Армана
– она спросила себя зачем, что скажет она старшему сыну, чего имеет смелость ожидать от их встречи, но не нашлась, что ответить самой себе. Зато Сюзанна де Руже вдруг поняла, что впервые чувствует старость, по-настоящему…

- Анри всегда любил весну… а сейчас, может быть всё уже по-другому – она не обращается к графине Суассон, маркиза ведёт беседу с прошлым, единственным, что навсегда останется с ней и только с ней…

10

Отправлено: 26.02.11 16:33. Заголовок: Генерал де Руже появ..

Генерал де Руже появился во дворе постоялого двора под храп взмыленных от бешенного галопа лошадей, громкие крики ехавших следом за ним ординардца и камердинера брата, подгонявших своих лошадей где плетью, а где крепким бранным словом. Трактир "Три шишки" представлял собой давно не виданное герцогом зрелище как будто внезапно была объявлена война и трактир превратился в место военных сборов. Арман не успел еще соскочить с лошади, когда увидел с десяток гвардейцев швейцарской роты, выжидавших наготове. Мушкетеры и полицейские, одетые в мундиры военного покроя, деловито сновали по двору и пристройками, учиняя обыски и допрашивая всякого, кто встречался им на пути. Весь двор был ярко освещен горевшими в железных козинах поленьями и паклей, факельщики подбежали ближе, как только ординарец герцога выкрикнул имя и титул прибывшего.

- Генерал, прошу Вас, - гвардеец с сержантским знаком отличия придержал лошадь Армана под узцы, - Его Величество прибыл всего пять минут назад.

- А маркиза де Руже уже здесь?

- Да, Ваша Светлость. Маркиза прибыла первой. Она и ее служанка. Они наверху, кажется.

Арман воздержался от вопросов, на которые вряд ли ему могли ответить кто-то кроме врача или матери. Войдя в задымленный зал таверны, он уже на входе заметил разговаривавших между собой капитана де Варда и префекта Ла Рейни. Последнего Арман знал меньше, но с капитаном де Вардом ему довелось встречаться раннее, когда тот служил под началом его отца.

- Месье, - приветствие хозяина таверны звучало скорее вопросительным, и герцог решил назвать свой титул, не дожидаясь, когда подойдет его ординарец.

- Я герцог де Руже, брат маршала дю Плесси-Бельера. Со мной мой ординарец и камердинер маршала. Мне нужны две комнаты. А сейчас проведите меня к Его Светлости.

- О, это невозможно, господин герцог! - хозяин с подобстрастием поклонился, - Его Величество только что поднялся к маршалу дю Плесси и отдал приказ никого не впускать. Но я сразу же распоряжусь о комнатах для Вас и Ваших... ординардцев, - столь непривычные для слуха тавернщика чины нелегко давались его заплетавшемуся от волнения языку, - А пока не изволите ли отдохнуть с дороги? Я принесу Вам вина?

- В таком случае, я хочу видеть маркизу де Руже. Ведите меня к ней, месье. О комнатах позаботитесь позже.

- О, сей момент, господин герцог! Мари! Мари! - на хриплые крики тавернщика ленивой походкой подошла служанка, - Мари, ты видела, куда ушла герцогиня, маркиза.. мать Его Превосходительства маршала? Проводи господина герцога сей же час за ней следом!

Служанка хитро улыбнулась молодому генералу и присела в реверансе, не столь грациозно, как придворные дамы. Едва ли не потянув герцога за руку, с лукавой улыбкой на смугловатом кругленьком личике, она повела его обратно во двор трактира, а там к его удивлению, завернула за угол конюшен.

- Сударыня, Вы верно ослышались, - строгий голос герцога только рассмешил молодую женщину, но она все так же вела его вокруг конюшен и пристроек трактира на задний двор. Два черных силуэта карет отчетливо вырисовывались на фоне яркой луны. Арман всматривался в рисунки гербов на дверцах карет, но из-за темноты не сумел ничего разобрать.

У бревенчатой стены старого сарая стояли две дамы, в одной из которых Арман сразу же узнал свою мать.
Подбежав к ней, он склонился к материнской руке и нежно поцеловал ее. Слов не было нужно. Только обнять и презрев все приличия прижать к груди. Материнские слезы Арман чувствовал сердцем, а не на слух. Он знал, что мадам де Руже была расстроена. Потому ли, что нашла своего младшего сына с проколотым боком, или он успел огорчить ее очередной выходкой?

- Мадам, я с Вами.

И без того немногословный Арман не мог найти подходящие слова, когда видел мать в расстроенных чувствах. Но может быть ей и не нужны были его слова, если он был рядом? Он молча обнимал мать, позволив ей самой решить, когда заговорить и что сказать ему о случившемся. Лучше он узнает от нее, чем от бездушных полицейских чинов, по всей вероятности карауливших вокруг брата с тем только, чтобы налететь на него как стервятники ради того, чтобы расспросами и домыслами проторивать себе путь в сомнительных расследованиях, которыми они прикрывали собственные интриги. Арман вгляделся в фигуру, стоявшей рядом с его матерью женщины, пытаясь разглядеть кто это была. Кто бы ни был рядом с Сюзанной де Руже, она держала себя не как это подобало бы служанке или компаньенке, слишком прямо и независимо. И легкий полу-реверанс говорил скорее о вежливом привествии привыкшей повелевать своей прислугой дамы из высокого света. Кто бы она ни была, но герцог уже проникся к ней доверием за то, что она не оставила их мать.
Когда герцогиня ослабила свои объятия и слегка отстранилась от него, де Руже обратился к ее спутнице, молчаливо дожидавшейся его приветствия.

- Я прошу прощения, что не представился, мадам. Арман де Руже. Маршал дю Плесси мой младший брат. Благодарю Вас за то, что Вы не оставили нашу матушку в эту тяжелую для нас минуту.

11

Отправлено: 26.02.11 20:31. Заголовок: Сырой ветер забрался..

Сырой ветер забрался под плащ, заставив графиню поежиться и поплотнее закутать обнаженные плечи. От женщины, равнодушно позволившей ей остаться, по-прежнему веяло холодом. А собственно, что она знает о маркизе дю Плесси-Бельер? Мало, непростительно мало. Не больше, чем о ее сыновьях, включая маршала, следовавшего за Людовиком неразлучной тенью. Дядя не раз журил Олимпию за ее неумение видеть то, что ей не интересно, но от его отеческих упреков толку было ровно на грош: она так и не научилась интересоваться всем и всеми, знать всё и обо всех. Обидно, как поверхностны были ее знания, основанные на сплетнях и слухах – не таких уж частых, ибо личная жизнь суперинтенданта Фуке мало интересовала сестер Манчини, более привыкших к обществу молчаливого и незаметного Кольбера и его милой и столь же незаметной жены.

При упоминании о Фуке кардинал Мазарини обыкновенно морщился со странным выражением на лице – не то полупрезрением, не то полувосхищением ловкостью и наглостью первого финансиста страны. Первого после Мазарини, разумеется. Полупрезрение Олимпия от дяди унаследовала, полувосхищение – нет, ибо красота и безупречность финансовых махинаций виконта де Во были ей недоступны: как большинство женщин благородного происхождения, она мало смыслила в тонком искусстве делать деньги из воздуха и мало ценила его, хотя и к любимому правилу покойного Лоренцо Манчини – «Лучше быть бедным, но благородным» – относилась без особого пиетета. Отец мог сколько угодно гордиться своим древним родом и родством с герцогами Неверскими – ни то, ни другое не принесли его жене и детям того благополучия, которое сумел подарить им дядя-кардинал, не проповедовавший подобных высокопарных принципов и не чуравшийся никаких методов для приумножения своего немалого состояния.

Но сейчас, в благоухающем навозом заднем дворе придорожной таверны, мысли о Фуке не давали графине покоя, будто он был третьим, невидимым, участником их неловкого разговора с маркизой. Интересно, не мучило ли маршала то же самое ощущение при встрече с матерью? И не была ли тень Фуке тем пугалом, которое заставило мадам де Руже оставить раненого сына без мысли о возвращении? Должно быть, маршал знал это. Отсюда и странная просьба утешить мать, так удивившая Олимпию. Ну конечно же, он был уверен, что маркиза не вернется в его комнату! И, судя по всему, боялся, что любовь женщины может оказаться сильнее любви матери, каким бы невозможным это ни казалось ей, графине де Суассон. Может, с годами она поймет…

- Анри всегда любил весну… а сейчас, может быть всё уже по-другому.

- Нет, - неожиданные слова маркизы прогнали тень суперинтенданта. Олимпии не понятно, каким образом Фуке причастен к тому, что происходит в Фонтенбло, но герцогиня де Ланнуа, похоже, видит определенную связь, и не ей спорить с всезнающей статс-дамой королевы-матери. К тому же, размышления о причинах, толкнувших суперинтенданта на оскорбительную клевету, неплохо отвлекают от мыслей о том, что его выдумка была не так уж и далека от правды. То есть, слишком недалека, опасно недалека. Мадам де Руже, сама того не ведая, выбивает из рук графини спасительный якорь, заставляя ее вновь утонуть в хмельном аромате сосновой смолы и первых весенних цветов.

- Нет, он так и не разлюбил ее, - по сути, ее слова предназначены не маркизе: нехорошо напоминать матери о том, что она не знает своего повзрослевшего сына. Но Олимпией движет непонятная ей самой жадность: а вдруг маркиза добавит что-нибудь еще? Хоть что-нибудь, чтобы сложить из крошечных кусочков человека, с которым графиня знакома достаточно давно, но так и не сумела разглядеть до сегодняшнего дня?

Даже в слабом свете луны нетрудно заметить, что Сюзанна де Руже бледна и тяжело опирается на стену грязного сарайчика.

- Мне кажется, мы выбрали не самое удачное место для того, чтобы дождаться генерала. Здесь невыносимо грязно. И этот запах… Мадам, позвольте мне доиграть роль Вашей камеристки и проводить Вас до кареты? Вам будет куда удобнее и теплее…

Чуть хрипловатый женский смех – две тени показываются из-за угла таверны, превращаются в плотные, весомые силуэты, а затем и вполне различимые фигуры – женщина в белом чепце и фартуке служанки и высокий мужчина в придворном платье. Олимпия щурится, пытаясь разглядеть в темноте черты мужчины, но поля шляпы скрывают его лицо. Зато мадам де Руже, по-видимому, не нуждается в особо остром зрении – она выпрямляется и протягивает руки спешащему к ней молодому человеку. Это, с очевидностью, не Фуке…

Маленькая служанка замерла на почтительном отдалении, спрятав руки под фартук и смутно белея лицом в темноте. Графиня резким жестом отослала ее, и женщина, присев, вновь превратилась в тень и исчезла в темноте за каретами. Олимпия с радостью последовала бы за ней, чтобы не мешать матери и сыну – молодой человек, так нежно обнявший маркизу, мог быть только герцогом де Руже. К несчастью, он уже успел с удивлением взглянуть в ее сторону, и просто развернуться и уйти было бы очевидной грубостью. Графине вовсе не хотелось, чтобы генерал знал о ее визите на постоялый двор, но как знать, сочтет ли маркиза нужным хранить ее секрет от старшего сына?

Олимпия помнила, что манеры Армана де Руже безупречны, и все же его благодарность застала ее врасплох. Знал бы он, что она буквально навязала свое присутствие маркизе, еще более осложнив и без того, похоже, непростые отношения между матерью и ее младшим сыном. Хотя у него еще будет время узнать… но только ее уже не будет рядом.

- Не стоит благодарностей, Ваше Сиятельство. На самом деле, это я должна благодарить Вашу матушку за услугу, оказанную мне дорогой ценой. И искренне надеюсь, что сегодняшний вечер скоро забудется, как дурной сон, а рана Вашего брата заживет быстро и легко. Доктор уверяет, что она несерьезна, я же уповаю на молодость и крепкое здоровье маркиза дю Плесси.

Задело ли герцога ее нежелание открыть свое имя? Графиня невольно поправила капюшон в надежде спрятаться от пристального взгляда, но тут же, устыдившись, откинула его назад, открывая лицо, и улыбнулась де Руже.

- Вам с маркизой есть о чем поговорить, Ваше Сиятельство, и я не смею Вам мешать. Мадам… - Олимпия взглянула на Сюзанну де Руже и запнулась, вновь ощутив исходящий от этой женщины холод. Видит бог, она была бы рада обнять ее так же горячо, как герцог де Руже, уверить, что все уладится, так или иначе, все будет хорошо… но вместо этого лишь склонила голову перед матерью Анри. – Я знаю, что Вы не простите, и более не стану докучать Вам просьбами об этом. Но тем не менее, хотите Вы этого или нет, я у Вас в долгу. И буду рада вернуть Вам этот долг в любое время, когда у Вас возникнет в том нужда.

Все. Короткий кивок, и мадам де Суассон покидает узкий проход между хлевом и конюшней, оставляя семейство дю Плесси своим горестям и утешениям. У нее еще будет мгновение, чтобы взглянуть на окна второго этажа из кареты. И забыть…

12

Отправлено: 27.02.11 00:58. Заголовок: - Ваше Величество!..

// "Три Каштана" - Трактир и Постоялый Двор у Деревеньки Барбизон. //

- Ваше Величество! - перед королем склонилась высокая худощавая фигура доктора Ламара, - Ее Светлость, герцогиня де Руже только что была здесь. Но она изволила уехать. Маршал...

- Довольно, Ламар. Я хочу увидеть маршала.

- Сюда, Ваше Величество, - гвардеец, несший впереди короля подсвечник с тремя свечами, открыл дверь в комнату и выжидающе встал напротив.

- Никого не впускать. Я желаю говорить с Его Светлостью наедине. Ламар, будьте рядом, Вы можете понадобиться маркизу.

Людовик вошел в небольшую комнату с обстановкой более чем скромной, включавшей в себя только средних размеров кровать, невысокий табурет, стоявший прямо у изголовья кровати и деревянный стол, заставленный снадобьями и склянками с жидкостями, назначения которым знал только врач. В нос ударил характерный больничный запах мази и плоти, знакомый Людовику со времени, когда приходилось навещать тяжело больного кардинала в его покоях. Было душно из-за плохо вентилируемого очага и свечной копоти. Людовик глянул на распахнутые настежь створки окна. Даже это не спасало от духоты.

- Как Вы себя чувствуете, маршал?

Глядя в полуприкрытые глаза дю Плесси-Бельера, Людовик ожидал ответа, хотя и без того мог видеть, что положение маркиза было безрадостным. Рана это пустяк в сравнении с тем, что тебе приходится лежать и позволять наблюдать за собой, расспрашивать себя, слышать стоны, которые из-за лихорадочного бреда не в состоянии заглушить. Людовик никогда не был ранен, но ему довелось пережить серьезную лихорадку, едва не сведшую его в могилу. Самым скверным воспоминанием о ней были сочувственные лица окружавших его постель придворных. Они сочувствовали его матери и брату, но не ему.
Неужели он уподоблялся им, стоя у постели маршала и ожидая от него верноподданнического ответа?

- Если Вам совсем плохо, друг мой, не отвечайте. Я велю Ламару вернуться и сидеть с Вами до полного выздоровления. Когда Вам станет лучше, Вас перевезут во дворец. И там мы побеседуем. И поговорим обо всем. Мне есть что рассказать. Да и передать Вам сердечные приветы.

13

Отправлено: 27.02.11 03:30. Заголовок: Ее шепот, настойчиво..

Ее шепот, настойчивое "я велю" еще звучали рядом. Губы Франсуа-Анри беззвучно дрожали, улавливая тепло прикоснувшихся к ним губ. Но ее уже не было в комнате, и только легкий запах цветов напоминал о том, что Олимпия была возле его постели.

Она была рядом с ним, и что же он успел сказать ей? К чему было говорить о Ла Валетте, когда самое важное, самое неотложное он не успел произнести? Когда еще он сможет сказать ей, что любит, так, чтобы это слово осталось только в ее сердце, минуя жадных до чужих тайн ушей? Он не отпустил ее. Она ушла, легко растаяв в туманной дымке, которая застилала взор, мешая видеть дальше чем его собственная рука.

Его Величество приехал. Даже раненый, лежа в постели, маршал всецело принадлежал своему королю, должен принадлежать. И он знал, что Людовик мог и имел право узнать о причине его ранения. Ведь это касалось и его жизни. Но не более того, что было важным для Франции и личной безопасности Его Величества. "Не более того" - повторял про себя маркиз, преодолевая желание уснуть и забыться в лихорадочном сне.

Прохлада от смоченного в воде платка скоро сменилась жаром. На лбу выступали крупные капли пота и стекали в глаза, заставляя жмуриться и моргать. Попытка пошевелить левой рукой, чтобы оттереть лоб не привела ни к чему, он не почувствовал ни того, как она поднялась, ни того, как холодные пальцы коснулись лба. Вся рука от пледплечья до кончиков пальцев стала чужой и непослушной ему.

Белесый дым расползался перед глазами и даже стекавшие со лба капли влаги не помогали размыть его. Он видел силуэты и мучительно вглядывался в лица, пытаясь разглядеть в них любимые черты, ища среди всех безликих фигур одну, единственно важную для него. Только позвать, и она обернется к нему, вернется и сотрет с глаз пелену, вернет краски. Вернет прохладу.

Ровный и немного строгий голос разбудил маркиза и заставил вернуться к действительности. Открыв глаза, он увидел прямо перед собой лицо короля. Людовик внимательно смотрел прямо в глаза так, что казалось, будто он читал в сердце Франсуа-Анри.

- Я в порядке, Сир.

Каждое слово с трудом покидало пересохшие губы маршала. Он медлено облизал губы едва двигавшимся языком и попробовал подняться на постели. Наверно, на месте Его Величества он тоже воспротивился бы таком изъявлению преданности, но ведь он маршал. Разве мог военный, повидавший столько осад и сражений, ссылаться на легкую рану, чтобы не подняться перед своим королем?

- Простите, Сир. Я не в ладах с левой частью моего тела.

Это кажется была самая длинная фраза, какую он произнес за все время после своего ранения. Маршал улыбнулся, с облегчением заметив улыбку в уголках губ Людовика. Значит, его шутки еще веселили короля. Удовлетворенный маленьким успехом, Франсуа-Анри вслушался в слова, обращенные к нему. Если его и в самом деле перевезут во дворец, у него была надежда хотя бы услышать о ходе расследования, о том, что тайна, которую он поклялся сохранить, останется тайной. О том, что Та, кому он обещал хранить эту тайну, счастлива.

- Спасибо.

Сердечные приветы. Уж не от суровой герцогини де Ланнуа? Ее Светлость волнуется и переживает за него. Но ведь Олимпия успокоит ее, расскажет о случившемся и развеет сплетни и слухи. Только бы она узнала от нее первой...

Сказал ли король ему еще что-то или молча смотрел в глаза, раздумывая о чем-то? Маршал вдруг вспомнил о платке, который оставила ему Олимпия. Если король заметит его, то увидит ли инициалы или герб, или их не было? Жар лихорадки не заставил бы его так волноваться и гореть лицом, как волнение за то, что король мог заподозрить графиню де Суассон. Ей не следовало рисковать, чтобы увидеть маршала. Почему она сделала это? Не ради того чтобы узнать жив ли еще Ла Валетт, не могло того быть...

Услышав звук собственного голоса, Франсуа-Анри очнулся от забытия. Он вглядывался на все еще склоненное над ним лицо короля, пытаясь понять, услышал ли он его.

- Не беспокойтесь. Я скоро доложу. Обо всем. Тот, кто наградил меня, - он сглотнул, - Этим ударом. Он не показал свое лицо. Но клянусь честью, ему не уйти. От моей шпаги.

Опять слова мальчишеской бравады. Как легко он обещал справиться со своей раной и расправиться с врагом. Совсем так же, как пообещал матери не тревожить ее пустяками еще днем, а потом с такой же легкостью солгал, что всего навсего упал с лошади. Отчего так сложно сказать тем, кто тебе дорог, что любишь. Каким непостижимым образом слова заботы и утешения превращаются в циничные шутки? Взгляд воспаленных глаз говорит об одном, а с губ слетают совсем другие слова, без значения и без души за ними.
Франсуа-Анри сделал еще одну попытку приподняться. Правое плечо дернулось. Он пошевелил рукой и согнул ее в локте, чтобы опереться на него.
Забылся. Потерял счет времени. Кусал губы, чтобы чувствовать боль и не позволить забытию затянуться.

14

Отправлено: 28.02.11 01:29. Заголовок: Король у постели сво..

Король у постели своего маршала. Получайте, господа историки и любители громких событий. Быть может до полуночи это событие еще удастся сохранить в тайне. Но уже ночью поползут темные слухи, а к утру они достигнут ушей обеих королев и их свиты, английских посланников и их королевы. А уж тетушка обязательно отпишет обо всех веселых событиях его кузену Карлу. Сколько потребуется времени на то, чтобы письма с новостями разнеслись ко всем европейским дворам? Убийства на свадьбе Брата короля, попытка убийства маршала Франции, неудачный взрыв... слепой и тот увидит за всем этим заговор. А заговоры зреют там, где нет твердой руки, чтобы пресечь их. Сколько времени будет раздумывать испанский кузен, прежде чем пересмотреть мирный договор и не перекроить границы на новый выгодный ему лад?
Людовик покачал головой, отвечая сам себе. Дю Плесси молчал, видимо, собираясь с мыслями. А может упал в полудрему, такое бывает при лихорадке.
Послышался глухой шепот за дверью, но никто не посмел войти в комнату. Людовик склонился ближе над лицом маршала и прислушался к его тихому голосу.

- Ни слова больше, маркиз. Вы ранены и в лихорадке. Я приехал, чтобы убедиться, что рана несерьезна. Скоро я увижу Вас с утренними докладами у себя.

Его Величество осторожно поправил руку маркиза. Вялая и бессильная рука поддалась на удивление легко, как будто это была тряпичная кукла, вроде тех, какие он видел в детстве у сестер Манчини. Если дергать за ниточки, куклы выделывали смешные выкрутасы и танцевали. Но перед ним был живой, настоящий человек. Его друг.

Приходилось замирать, чтобы разобрать отдельные слова в шепоте дю Плесси-Бельера. Казалось, что он бредил и звал кого-то. Но Людовик так и не смог разобрать, кого именно. Он поправил простыню на маркизе и посмотрел вокруг себя. Чем он мог помочь? Что должен сделать? Он король, но перед лицом болезней и кровавых ран оказывался также бессилен как и все смертные. Или не все? На лбу маршала лежал белый платок, видимо смоченный до этого в воде из кувшина, стоявшего рядом на столике. Людовик нерешительно отнял платок, успевший прилипнуть к влажному лбу маркиза, и намочил его водой. Так же нерешительно, не зная, верно поступал, он расправил платок и положил его на горячий лоб маршала. Тонкие струйки воды потекли к бровям и на глаза его светлости. Должно быть это пытка, если не можешь вытереть собственные глаза. Людовик поискал глазами другой платок или тряпицу, но не найдя ничего подходящего, вытащил из-за обшлага широкого рукава свой платок и оттер влагу от глаз маркиза. Кажется, он сумел сделать что-то мало мальски полезное. Тихий шепот и обещание маршала найти беглеца заставили короля улыбнуться.

- Ничего более, друг мой. Тот, за кем Вы гнались будет арестован и предан суду. И я прослежу за тем. Да. Но с Вас я возьму слово, что Вы не сделаете ни шагу из этой комнаты, кроме как в сторону Фонтенбло. И только под охраной моей гвардии. Хватит уже приключений. Хватит, дю Плесси. Я хочу слышать выстрелы только на охоте. А погони отныне будут только за оленем. О, мы непременно поднимем трехлетка для Вас, - Людовик подмигнул маркизу, хотя и не был уверен, что тот мог разглядеть его лицо, настолько безразличным и пустым казался его взгляд, - Поправляйтесь, маршал. Я жду нашей встречи в Фонтенбло.

Оставив свой платок рядом с подушкой, Людовик повернулся к двери.

- Доктор! Войдите.

- Ваше Величество, - сухощавая фигура Ламара тут же появилась в дверях.

- Когда можно будет перевезти маршала во дворец?

- Не раньше чем рана затянется окончательно, Сир. Вашему Величеству необходимо велеть всем тем людям, что ждут внизу, чтобы они оставили месье маркиза в покое до его полного выздоровления. И никаких больше визитов.

- Я поручу брату маршала, генералу де Руже, следить за всем, как только он приедет сюда.

- Так генерал уже здесь. Его Светлость на заднем дворе с матушкой беседуют.

Король только вскинул вверх брови, услышав, что герцог де Руже уже прибыл. Без доклада и сразу же к матери. Должно быть генерал был хорошим сыном, но слишком мудрым придворным. При дворе не принято столь явно пренебрегать обязанностями перед своим королем ни при каких обстоятельствах.

- Будет лучше, сударь, если никто не будет распространяться о том, когда прибыл генерал де Руже, - сухо ответил Людовик и вышел из комнаты дю Плесси-Бельера.

Нужно было выслушать доклады префекта и капитана де Варда. Сделать вид, что крайне заинтересован всем. Но на самом деле, самое важное он уже увидел и убедился, что опасения были напрасны. Что еще? Могли ли де Вард и де Ла Рейни ответить на его вопрос, за кем гнался дю Плесси-Бельер, и кому принадлежала та таинственная карета, в которой переодетый убийца уехал с постоялого двора? По словам префекта выходило, что дворовые "Трех шишек" видели его и маркиза де Виллеруа провожавших мнимую даму до большой дороги. Хороша же будет королевская благодарность маркизу, если по его же вине его арестуют как подозреваемого в сговоре с убийцей. Будет ли Ла Рейни удовлетворен словом короля, или будет копать пока не доберется до сути? Их видели, вернувшимися из парка как минимум с дюжину придворных и слуг в буфетной и на террасе. Скандальные объяснения не столько пугали Людовика, сколько признание, что он заподозрил Олимпию в неверности. Ведь он принял увиденное им за побег графини. Маршал мчался за убийцей, а не за ней. И все это нужно будет объяснить и рассказать Ей. И лучше ему сделать это самому, прежде чем это станет известным и прилетит с первыми сплетнями. Простит ли Она ему глупую ревность? Поверит ли в то, что он хотел вернуть ее любовь? Что означала поспешность, с какой она оставила его, как только им сообщили о ранении маршала?

Вопросы... вопросы... и звон в ушах, и страшная духота в прокопченном зале таверны.

- Герцог на заднем дворе, позовите его, - приказал король, спускаясь по шаткой лестнице, - Ла Рейни, ради бога, будьте кратки. Что еще Вы можете доложить мне?

// "Три Каштана" - Трактир и Постоялый Двор у Деревеньки Барбизон. //

15

Отправлено: 05.03.11 21:22. Заголовок: Станет ли когда-нибу..

Станет ли когда-нибудь для матери достаточным внимание детей, и может ли быть измерена любовь положением при королевском дворе. Ей кажется сейчас, что мир отплатил ей за излишнюю самонадеянность самым коварным и жестоким способом, лишив её в одночасье самой стойкой уверенности. Привычка быть любимой, быть центром внимания в литературном салоне, и предметом обожания для мужчин настолько вросла в её жизнь, что теперь осознание собственной никчёмности причиняло довольно сильную боль. Прежде чем маркизе удалось ответить на комментарий графини, который она, конечно, слышала из темноты ночи появился Арман. Встревоженный и внимательный, ему хватило лишь взгляда, чтобы угадать печаль матери. Неужели так явно на моём лице эта гнетущая опустошённость, что даже мой сдержанный мальчик счёл нужным, проявить такую откровенно-нежную заботу – отрешённо подумала маркиза, принимая объятия сына и чувствуя в них ту силу, которой так не хватало ей самой именно сейчас.

Она опомнилась так же внезапно, как минутой тому позволила размышлениям о прошлом завладеть собой.
Сюзанна де Руже подняла глаза на старшего сына, даже с этой заботой, неподдельной обеспокоенностью в глазах, он был далёк, ведь для любого мужчины забота о матери это лишь обязанность, тем более, когда в сердце его место единственной любви прочно занято другой женщиной, такой же чужой, как стоящая неподалёку графиня де Суассон. Она не успевает приветствовать сына словами, тот обращается к графине, многословно высказывая ей свою признательность. Маркиза опускает руки отступая в сторону. Ревность клокотавшая в ней с момента появления возле кареты в Фонтенбло возможной виновницы тяжкого ранения сына вспыхивает и обрушивается горячей лавиной, заставляя сжать зубы. Вот в чём была эта неприязнь. Ревность, тяжёлая с привкусом обиды или уязвленной гордости. Но мать не может, не имеет права испытывать это позорное чувство, и попрекать сыновей за то, что сама была больше женщиной, чем матерью.

Быть может и теперь нет смысла пытаться изменить положение вещей? Сюзанна де Руже берёт себя в руки, ровесницы Анны Австрийской умеют делать хорошую мину при плохой игре и любую эмоцию скрывать так глубоко, чтобы возможно было забыться хотя бы ненадолго в отчуждении.

- Мадам, - коротко окликает Сюзон графиню, не побоявшуюся открыть лицо Арману, она надеется, что её услышали и спешно оборачивается к сыну. Неясный порыв искренности, которая ещё не успела укрыться аммуницей хладнокровия, заставляет её шагнуть к сыну и взять его за руку.

- Арман… прости, я знаю, что заслуживаю всего, но верь, хотя бы ты верь мне и знай, что никто, НИКТО не станет между моей любовью к вам, чтобы не думал твой брат, какой бы ясной тебе не казалась правда, прошу, верь мне. Я люблю вас больше жизни…вас обоих – и свеча угасает, наверное, слишком скоро. Поспешно к лицу её возвращается сдержанность, а влага в глазах так и не проливается на бледные щёки, должно быть это зря, но она смеет надеется.

- Я должна немедленно вернуться в Фонтенбло, останься с Франсуа-Анри и позаботься о нём, ты сделаешь это лучше меня ты нужнее ему, с тобой он сможет поговорить – слова обрываются в мыслях и она не посмев продолжить или проявить бОльшую нежность уходит.
В этот день она узнала многое, но самым главным стал тот урок, что преподнесла ей сама жизнь – Тебе есть чего бояться, Сюзон, ты всё ещё можешь оказаться меж двух огней в полном одиночестве и тогда твой выбор не нужен будет никому….

Арман простит, он всегда её прощает, а Анри… нет, пожалуй что нет, но так будет лучше, так она сможет сделать хоть что-то для своих детей.

Она спешит пройти мимо грязного хлева, подняв полы платья она спешит догнать фигуру, неспешно пробирающуюся к карете. Запыхавшись она делает выпад, хватая графиню за локоть.
- Простите эту грубость, но нам с вами придётся снова быть попутчицами, и в этот раз, я позволю себе спросить вас напрямик – она умолкает, когда они приближаются к освещённой факелами карете в окружении стражи – Оденьте капюшон, иначе все наши старания пойдут прахом – Сюзон снова устремляется вперёд, ей уже никто не препятствует, гвардейцы почтенно открывают двери матери маршала, аккуратно подсаживая её в карету. Когда графиня садится напротив, а кучер ударяет лошадей хлыстом, Сюзон подается вперёд и без предисловий прямо и настойчиво спрашивает

- Вы знаете КТО виноват в том, что случилось с моим сыном? – она будет ждать ответа, нет не так, она будет требовать, и если только её догадка жгущая теперь сердце раскалёнными прутьями, подтвердится, если только…
Глаза графини источают силу, которую она умеет направить теперь, отрешившись от боли душевной, и этот полный упорства взгляд устремлён в тёплые глаза женщины, сидящей напротив, женщины, в чьих руках теперь сосредоточенно гораздо больше, чем сама она может предполагать.

Двор Источника (Cour de la Fontaine) 3

16

Отправлено: 06.03.11 00:33. Заголовок: Твоя любовь – как ры..

Твоя любовь – как рыцарь за забралом:
Я слышу голос, но не вижу глаз.
Доверия минута, счастья час…
Как мало! Боже, до чего же мало!

Поразительно, сколько женщин всю жизнь пытается решать ее судьбу, от родной матери и королевы Анны, до своевольной свекрови, гордячки Марии де Бурбон. И вот теперь маркиза дю Плесси… а ведь они даже не родственницы, и никогда ими не станут. Так по какому праву, perbacco!

Поймав себя на невольном богохульстве, Олимпия спешно перекрестилась. Ей хватало и других грехов, и незачем было пятнать совесть непотребными словами. В конце концов, она сама виновата – незачем было предлагать мадам де Руже продолжить игру в госпожу и камеристку. Но сорвавшееся с губ слово не удержишь – и графиня послушно накидывает на пышную прическу капюшон, превращающий гордую римлянку в незаметную приживалку при знатной даме, вдове герцога и матери маршала короны. Покойный кардинал любил шутить, что в его племяннице погибла великая трагическая актриса. Быть может, насчет трагедии он малость преувеличил, но вот комическая роль субретки давалась Олимпии, давно привыкшей возглавлять процессии придворных дам, без особого труда. Ради Него… этих двух слов было более чем достаточно, чтобы опустить голову и смиренно следовать за маркизой, приподнимая юбку чуть выше правил приличия в особо топких местах. Впрочем, кому и что за дело до лодыжек мадам де Суассон в кромешной темноте на заднем дворе захудалого постоялого двора?

Мадам де Руже так спешила, что графиня едва успела поймать одного из лакеев и распорядиться насчет второй кареты, которой надлежало следовать за ними в Фонтенбло. Стоило ли проделать это опасное для нее и маршала путешествие, чтобы в конце остаться, как и прежде, ни с чем – без багажа и платьев, а главное, без чистой сорочки. Сорочки на вечер. При мысли о короле щеки Олимпии запылали – он был буквально в двух шагах, не зная, что она так близко… Ничего не зная, к счастью для них обоих. Как объяснила бы она Людовику свой неожиданный визит? Она и для себя не находила объяснений – лишь твердую уверенность в том, что должна была быть здесь. Пусть даже и ценой душевного покоя женщины, за которой с таким трудом поспевала.

Какая нужда гнала Сюзанну де Руже прочь из «Трех каштанов». Обида на сына? Ревность к ней – женщине, укравшей у матери его любовь? Олимпия недолго гадала, что именно желает узнать у нее маркиза – едва карета, успевшая увязнуть в апрельской грязи, рывком стронулась с места, как мадам де Руже отбросила в сторону все недомолвки и заговорила с графиней на хорошо знакомом ей языке – языке тревоги и душевной боли. Не обида. Не ревность. Месть.

- Вы знаете КТО виноват в том, что случилось с моим сыном?

Откинувшись на мягкую спинку сидения, Олимпия недобро улыбнулась при мысли о возможном ответе на заданный вопрос. У нее не было ни доказательств, ни четких обвинений – лишь женская интуиция, заставляющая искать причины в каждом поступке. Но разве этого мало для того, чтобы вынести приговор? И даже привести его в исполнение…

Карета вывернула на парижский тракт, и графиня, сидевшая спиной к кучеру, отодвинула занавеску, чтобы еще раз взглянуть на окна постоялого двора. На втором этаже светилось лишь одно окно – она помнила подсвечник о двух свечах, оставленый Ламаром на столе рядом с инструментами. Чья-то тень на мгновение заслонила свет, и у Олимпии сжалось сердце. Мне надобно забыть Вас… ради Него. Рука, придерживавшая занавеску, упала на колени – графиня взглянула на мадам де Руже, наклонившуюся к ней в ожидании ответа.

- Я знаю, кто ранил Вашего сына. Это шевалье де Ла Валетт из свиты королевы. Скажет Вам что-нибудь это имя? Вряд ли… Похоже, что за последние два дня этот шевалье наделал в Фонтенбло немало дел – не прошло и пары часов с тех пор, как он пытался убить одну из статс-дам, но не преуспел, потому что был застигнут маршалом. Полагаю, что с тех пор маркиз шел по его следу, как охотник за оленем, и, наконец, догнал… но удержать или убить не смог.

Она прикрыла глаза, борясь с усталостью и головокружением – карета неслась в замок по разбитой колесами дороге, опасно покачиваясь на поворотах. Поразительно, как мало времени занимают сухие факты: целый день – нет, даже два – уместились буквально в несколько слов.

- Этот Ла Валетт… Простите, мадам, но ведь на самом деле я почти ничего не знаю – при дворе не принято бросаться секретами, даже от большой любви. Но Ваш сын – и не только он, насколько мне известно – полагает, что шевалье де Ла Валетт – лишь пешка в руках людей более влиятельных. Судя по тому, что мне довелось услышать, эти люди интересуются какой-то вещью… или тайной, и чтобы добыть эту вещь, готовы убивать других. Но кто они, мне не ведомо. Поверьте, это правда – я действительно не знаю.

И на самом деле, вовсе не хотела б знать – ну разве что лишь для того, чтобы защитить. Вот только нужна ли тебе моя защита, cuore mio? Нужно ли тебе от меня хоть что-то кроме улыбок и умения развлечь – послушная игрушка для утех, радующая лишь до тех пор, пока послушна…

- Так что же мне ответить на Ваш вопрос, маркиза… Пожалуй, лишь одно. Сегодня днем лицо влиятельное и пользующееся милостью короля и, в особенности, королевы-матери, намеренно солгало при всем дворе, обвинив меня и Вашего сына в любовной связи перед королем. Признаюсь, у этого лица имелись некоторые основания для подобного заявления, ибо он слышал то, что ему слышать не полагалось. Но там, где человек порядочный счел бы нужным промолчать, это лицо поступило наоборот. Причем не постеснялось вложить в свои слова куда больше того, чем могло услышать и, тем более, увидеть, – и это тоже я должна забыть… о боже… – Конечно, я спросила себя «зачем». И, надо сказать, не я одна. Ответов возможно два – либо это лицо решило воспользоваться случаем и угодить королеве-матери, скомпрометировав меня… и, может быть, предложив на мое место другую подходящую красавицу, более склонную блюсти интересы означенного лица перед Его Величеством. Вариант весьма вероятный, согласитесь. Но есть и второй ответ – кому-то весьма не понравилось, что Ваш сын занялся шевалье Ла Валеттом и его странной склонностью к убийствам, взрывам и попыткам раздобыть чужие тайны.

Олимпия открыла глаза и попыталась улыбнуться Сюзанне де Руже. Мадонна, еще немного, и мне станет дурно от этой тряски… и перед этой женщине из закаленной стали! Вот же будет конфуз…

- Заметьте, я не называю имени, мадам. Мне нечем доказать то, что я думаю. И Вам, возможно, не стоит принимать мои слова всерьез. Но… знаете, как бы я не была тщеславна, мне трудно поверить, что эта злая клевета была направлена против меня. Со мной вполне можно было бы договориться. А вот с маршалом – нет. Вы понимаете, о чем я?

Двор Источника (Cour de la Fontaine) 3

17

Отправлено: 06.03.11 12:53. Заголовок: Если рана Франсуа-Ан..

Если рана Франсуа-Анри настолько пустячна, то зачем же столько народу в этой убогой таверне, и отчего матушка в крайнем расстройстве, что даже не ответила толком на его привествие, прижавшившись щекой к его плечу? Арман хотя и не обладал такой же чувствительностью к переживаниям других, как его младший брат, не мог не заметить замешательства дамы, скрывавшей свое лицо под капюшеном, как и того, что его мать была готова разрыдаться прямо на заднем дворе трактира. Это само по себе говорило о много, ибо мадам де Руже была достаточно закалена несчастьями своего покойного мужа и сыновей, когда единственными весточками о том или другом были только известия о "скорейшем выздоровлении от полученной раны при геройском сражении". Скорее всего будь это одна из тех геройских ран, маркиза дю Плесси-Бельер не повела бы и бровью, да еще и позволила бы себе упрекнуть сына в излишнем геройстве и неосторожности.

- Мадам? - изумленно переспросил герцог де Руже, разглядев в темноте лицо графини де Суассон, когда она откинула назад широкий капюшен. Он предполагал появление у постели раненного брата его очередной пассии, одной из тех восторгающихся его военными историями и вечными шутками фрейлины или даже дамы из свиты одной из королев, искавшей утешений и внимания, а больше того отвлечения от скуки. Но сама Олимпия де Суассон, о которой маршал хоть и не отзывался пренебрежительно, но тем не менее, никогда не говорил о хотя бы малой доле тепла в их отношениях. Кто при дворе не знал о постоянной неприкрытой вражде королевского фаворита и фаворитки? Пока генерал находился в Париже, то в любом салоне, где бы его не представили, своеобразной визиткой ему служила репутация младшего брата - "это генерал де Руже, брат маршала дю Плесси, который на днях осмелился заявить на Большом Приеме у Его Величество, что прическа мадам де Суассон могла затмить не только солнечный свет из окна, но и все достижения королевских садовников в Люксембургском парке".
И вот именно соперница, не менее острая на язычок, графиня де Суассон оказалась в числе первых у постели своего не слишком тайного врага.

Де Руже машинально приложил ладонь к шляпе и приподнял ее в вежливом приветствии, не решаясь даже одним словом выразить свое удивление и без того довольно открыто вырисовавшееся на его лице. На смену более чем поразительному проявлению участия к его брату со стороны фаворитки короля, пришло и необъяснимое, но вместе с тем согревающее теплом искренности и материнской любви признание, сорвавшееся с уст всегда сдержанной на слова матери. Герцог поцеловал ее руку, успевшую замерзнуть на вечерней прохладе, и отпустил. Он понял только, что обе женщины были у Франсуа-Анри. Что такого сказал или скорее всего не сказал маршал своей матери? Было очевидным, что разговор с матерью в ее покоях, если и не имел продолжения, то каким-то образом повлиял на встречу мадам де Руже с сыном. Арман помнил что-то о вопросе матери о достоверности слухов о убийствах в Фонтенбло и их связи со взрывом. Помнил и о резком и довольно суровом ответе маршала, как будто не желавшего касаться опасной темы.

- Поезжайте, матушка. Я буду рядом с Франсуа-Анри и не позволю ему балагурить о красотах ночного парка и прочей чепухе, пока он не поправится. Вам не надо волноваться, - успокаивали ли его слова мать, он не знал, да и не подбирал их с той целью. Он говорил ровным голосом, уверенный в себе и это само по себе должно было вернуть если не покой материнскому сердцу, то уверенность.

Проводив маркизу дю Плесси до кареты, герцог помог ей, а затем и графине де Суассон. Странное союзничество двух женщин было настолько фантастичным, что Арман предпочел не размышлять о нем более, а предоставить времени найти ответы на возникшие вопросы. Он вернулся в таверну, чтобы дожидаться короля и разрешения от Его Величества навестить брата. Как бы то ни было, маркиз дю Плесси-Бельер был прежде всего маршалом короны и в добавок к тому маршалом двора, а потому распоряжения о его судьбе все еще отдавал король. Хотя, смутно герцог де Руже догадывался, что в скором времени Его Величество будет ведать судьбами не только своих друзей и верных маршалов, но и всеми своими придворными. В лице, спускавшегося со второго этажа Людовика, Арман ясно читал выражение не просто короля, а повелителя судьбами тех, кто был в его подчинении. Вопросом оставалось, скольких людей он действительно сумеет подчинить своей власти.

Внезапная догадка озарила генерала вместе с последней мыслью о короле. Кто бы ни был виновником случившегося, конфликт лежал далеко от сердечных привязанностей короля или его маршала. Речь шла о власти и влиянии. Это значило, что Франсуа-Анри был близок к раскрытию заговора... будь все иначе, не было бы в таверне гвардейцев капитана де Варда и прохвостов, называвших себя служителями закона из Тайной Канцелярии.

Пока господин де Ла Рейни пространно, как и положено парламентскому адвокату, рассуждал о благе короны и власти, о том, как он был уверен в геройстве маршала дю Плесси и полнейшей безопасности Его Величества, Арман де Руже спокойно изучал его лицо. Вот тот, кто не побрезгует достать съеденную шпионом записку с донесениями, выуженную посмертно из его испражнений. Он не позаботиться даже прикрыть дверь, чтобы вовсеуслышанье подвергнуть допросу самого маршала Франции. И уж точно не пощадил бы репутации женщин, из милосердия или по другим причинам пустившихся в путь на ночь глядя, чтобы навестить раненного.

Арман вспомнил широкий плотный капюшен графини де Суассон и то, как тщательно она скрывала свое лицо, постоянно держа голову наклоненной вниз. Как это не похоже на гордячку мазаринетку, всегда с вызовом смотревшую в глаза и друзьям и соперникам. Она скрывала свое присутствие не от него. Теперь это было ясно как божий день. Она скрывала свой приезд от короля. Арман нахмурил брови и потер переносицу, вспоминая переполох, произведенный на Охоте из-за слуха, пущенного суперинтендантом Фуке в присутствии самого короля. Неужели это правда? Надо отдать должное им обоим, ведь если в словах виконта была хотя бы доля истины, то и маршал, и графиня рисковали по меньшей мере своим положением при дворе, чего уж говорить о дружбе и доверии короля к одному и любви и предпочтении перед другими ко второй. Графиня рисковала немало, появившись в трактире прямо на глазах у свиты короля.
Как ни странно, но это предположение заставило герцога де Руже тепло улыбнуться. Быть может, кто-то и заслуживал порицания, но не Ее Светлость, и не его мать, которая скорее всего догадалась о сути отношений графини и ее сына гораздо раньше, чем те могли предположить. Были ли это отношения или симпатия, глубоко замаскированная за обоюдной неприязнью, герцог не знал. Это и не было важным. Для него поступки людей складывали характер и честь, а не слова и признания.

Точно так же он видел в сдерживаемые матерью слезы и понимал, что сердце маркизы дю Плесси разрывалось от горя и она спешила оставить младшего сына на попечении брата не от черствости души, а не желая давить своими слезами и горестным лицом на ее дорогих мальчиков. Она любила их с Франсуа-Анри больше самой жизни, но никогда не призналась бы в том, будучи настоящей светсткой дамой. Дамой двора. Женой военного. И этим все объяснялось. Он понимал и ее невысказанную просьбу остаться рядом с братом, чтобы не допустить унизительных допросов и не позволить ему выдать себя в лихорадочном бреду. Она как всегда все предвидела, обо всем подумала и даже успела решить за них. Вот только решения ее давно уже выполнялись ее сыновьями только по их собственному выбору.

Он как раз успел улучить момент между речью префекта и последними приказами короля, чтобы доложить о своем прибытии.

18

Отправлено: 24.03.11 17:22. Заголовок: Арман с отрешенным х..

Арман с отрешенным хладнокровием принял похвалы короля в адрес брата и как и все поклонился Его Величеству. Сколько стоила преданность Франсуа-Анри? Когда о нем позабудут при дворе? Нынче же или еще вспомнят о нем за завтраком, когда некому будет развлечь короля шутками? Но даже в это верилось с трудом. Как любил говаривать старик капеллан в его полку, свято место пусто не бывает. Тот же Пегилен де Лозен рвался из кожи вон, чтобы занять место фаворита возле королевской персоны. Да и тот же маркиз де Вард, сосредоточенно размышлявший о чем-то за столом в таверне, достаточно амбициозен, чтобы так и остаться капитаном гвардии, когда перед ним маячила выгодная и соблазнительная должность маршала двора. От де Руже не ускользнуло явное разочарование на лице де Варда, когда король формально передал еме полномочия и власть брата. Вот только ему это было не к чему. Пресытившись мышиной возней вокруг титулов, денег и внимания королей что при французском королевском дворе, что при английском, генерал де Руже всерьез подумывал о том, чтобы подать королю прошение с просьбой перевести его в действующую армию. Тем паче, что еще при покойном кардинале ходили разговоры о освободившейся должности губернатора Анжера. Арман мог приложить свой опыт и желание послужить короне на посту военного губернатора. Да и жизнь вдали от двора казалась ему все более заманчивой.

Если бы только Франсуа-Анри не позволил себя ранить. Как нелепо. Теперь Арману предстояло разобраться в клубке интриг и преступлений. Мог ли брат помочь ему? Хотя бы связным рассказом о том, что происходило при дворе за яркой ширмой свадебных празднеств.
Арман поднялся по лестнице на второй этаж, думая о брате. Его догнал префект Ла Рейни и довольно бесцеремонно ухватил за рукав. Не остановиться было бы крайне неучтиво. Де Руже обернулся к префекту и невозмутимо выслушал его велиречевые похвалы подвигу своего брата.

- И что, месье? Вы хотите заверить Его Светлость в своем почтении? Но Вы уже сделали это. Я передам все слово в слово, - холодно ответил герцог, не обращая внимания на явную попытку Ла Рейни протиснуться к двери в комнату брата, - Пригласите доктора, месье. Вы окажете неоценимую услугу маршалу.

Неведомый голос в его сознании говорил герцогу, что не следовало доверять любезностям источаемым главой Тайной Канцелярии. Он поспешил войти в комнату и закрыл за собой дверь, тем самым отрезав путь для префекта. Довольно резко, невежливо. Но и черт с ними с церемониями.

- Анрио? - тихо позвал Арман, подойдя к кровати.

Он посмотрел в лицо брата. Сон раненого маршала вряд ли был спокойным и мирным. Лихорадка никогда не дарила сладких снов, об этом герцог знал не понаслышке.
На столе стоял кувшин наполовину полный воды. Арман снял со лба Франсуа-Анри высохший платок и смочил его водой. Осторожно отжал, стараясь, чтобы капли воды не падали на пол, и отер щеки и лоб брата. Губы маршала дрогнули и в уголках появились ямочки улыбки. Добрая фея принесла ему сладостное видение? Де Руже улыбнулся, вспомнив материнские сказки о волшебнице, приходившей к ним во снах, чтобы исполнять все желания.

19

Отправлено: 25.03.11 17:08. Заголовок: Ла Рейни прекрасно о..

Ла Рейни прекрасно обходился без любезностей, в том числе и в собственный адрес. Он беззлобно ухмыльнулся, когда герцог де Руже безапеляциноно закрыл за собой дверь перед самым его носом, не дав даже мельком заглянуть в комнату раненого. Оно конечно же дело семейное, и префект как никто другой понимал, что в делах семейных и рычаги для нажатия нужно употреблять семейные. Генерал был предан интересам своего брата, пусть так и будет. Ла Рейни прекрасно знал ноты и для этой партии. Придворная лесть была не нужна для военных ушей, тем лучше. Прозондировав почву, глава Тайной Канцелярии решил действовать в обход, надеясь не вызвать повторную конфронтацию со стороны генерала.

- Месье доктор, месье! - он позвал Ламара таким голосом, как будто собирался пригласить его к постели умирающего дядюшки или другого близкого родственника, - Генерал де Руже только что изволили прибыть. Желают услышать Ваше мнение, доктор. Не откажите в любезности. А я и саквояжик Ваш поднесу. Дело то позднее какое, - из беспристрастного префекта полиции Габриэль Никола в один миг преобразился в хлопочущего о здравии дражайшего родственника куманька. Он подхватил дорожный скарб доктора и понес следом за ним в комнату за нумером три.

Запах лекарств и плоти привычно ударил в нос, Ла Рейни привык к таким запахам в своих ведомственных клиниках, заведениях, не пользовавшихся почетом среди ученых докторов, но весьма полезных для содержания временных "гостей Его Величества", занемогших от долгого сидения в казематах или от не слишком удачного общения с его протоколистами, имевшими кроме писчих и грамотных навыков еще и недурственное умение исподволь развязывать особенно упрямые языки. Вот и сейчас префект почувствовал себя в привычной стихии. Разве что в состоянии, в котором находился славный маршал короны, были виноваты не его подручные, а наоборот те, за кем он сам охотился.
Поставив саквояж в углу комнаты, префект старался ничем не выдать своего присутствия, пока доктор осматривал перевязку маршала и мешал в тоненькой склянке какие-то снадобья. К счастью для Ла Рейни генерал де Руже был поглощен созерцанием докторских манипуляций и ожиданием, когда его брат придет в себя от лихорадочного беспамятства, не обратив внимание на префекта.

Если маршал заговорит с генералом, то хорошо бы, чтобы его не прерывали. В бреду многое может показаться бессмыслицей, даже самое важное... и мне то уж точно этого никто не удосужится передать... Только бы генерал не заартачился. Иначе придется искать рычажки и для него. А у Его Светлости наверняка имеются таковые. Нужно только разузнать. Что-то там в посольстве говорят о его дружбе якобы с Ее Высочеством... вот там наверно золотая рыбка и плавает. Да, сударики мои, не бывает так, чтобы без рычажков то... не бывает... - думал про себя Никола Габриэль, одновременно прислушиваясь к тихим комментариям доктора, не скажет ли чего важного, и ожидая как манны небесной хотя бы стона из уст бессознательного маршала.

// Дворец Фонтенбло: Королевская канцелярия. 2 //

20

Отправлено: 26.03.11 18:07. Заголовок: - Итак, что же прик..

- Итак, что же приключилось с Вами по дороге? ... Это так непохоже на Вас... - спросил король и все обедавшие за королевским столом в шатре обернулись к нему, но из всей многоликой толпы слушателей он видел только Ее глаза, смеющиеся, счастливые... Королевская рука все ближе к ее... Людовик что-то шептал, склоняясь к ней...
Позади графини и короля Франсуа-Анри увидел расплывавшуюся в тумане фигуру. На один миг солнечный луч осветил лицо человека, следившего за ними в лесу...
треснула ветка... огромный заставленный явствами стол покачнулся и растворился вместе с королевским шатром.
Остались только он и графиня.
Непонятно откуда возникла могущественная рука и с силой увлекала его за плечо прочь... он пытался удержаться, остаться с ней, не отпустить взгляд черных глаз... Чей-то голос шептал в виски - позови ее, позови и она останется... навсегда...

Желанное свидание навсегда невозможно, если он не послушает этот искушающий голос и не позовет ее... Он молчал, позволив прекрасному видению исчезнуть.

- Поправляйтесь, маршал. Я жду нашей встречи в Фонтенбло, - прозвучал совсем явственно голос короля.

Короткое забытие оставило его сознание также внезапно, как и похитило его. Маршал увидел сосредоточенное лицо короля, но по словам Его Величества понял, что король был обеспокоен только тем, что происходило в комнате и своими собственными мыслями.
Король исчез. Так быстро, что Франсуа-Анри задумался, а был ли он вообще в его комнате на яву, или это было одно из видений?
Одно из тех, которые неодолимо мешали ему собраться с мыслями и обдумать все, что произошло...

Грохнула дверь и в комнате появился еще один посетитель.

- Анрио? - легко узнаваемый голос брата позвал его по имени, давно забытому со времен детских игр в садах Бельера.

- Цветы...

Умоляющий взгляд маршала был обращен на заставленный склянками столик, где среди разбросанных использованных доктором Ламаром салфеток пряталась неприметная маленькая бутоньерка с букетиком синих цветов. Франсуа-Анри силился поднять руку, чтобы указать на них брату первым же делом, как только узнал его лицо, выплывшее из туманного видения. Он попытался прочитать слова по губам Армана, не слыша голос брата из-за несмолкавшего шума в голове. Как будто все литавры и фанфары военного королевского оркестра трубили перед его постелью сигнал к атаке.

- Цветы. На столе. Прошу, поставьте им воду.

Туман, застилавший глаза растаял, когда его лба коснулась прохлада от смоченного в воде платка. В фокусе его взгляда выросли три фигуры... Откуда появились еще два человека? Что нужно тому третьему? Франсуа-Анри насколько мог поднял голову и вгляделся в круглое лицо под черным старомодным беретом. Это был префект парижской полиции. Все, что этот человек услышал бы из уст забывшегося в лихорадочном бреде маршала, обретало тройную силу, оборачиваясь против него же и против тех, кого он любил. Для Тайной Канцелярии не существует личностей, как и нет понятий любви и долга. Только высшее королевское благо, не имевшее впрочем ничего общего с самим королем.

- Арман, не позвольте им напоить меня. Мне нельзя уснуть, - почти беззвучно прошептали потрескавшиеся губы маршала, - Помогите мне.


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Фонтенбло. » Три Каштана - комната за номером три.