Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

    ГостямСобытияРозыскНавигацияБаннеры
  • Добро пожаловать в эпоху Короля-Солнца!

    Франция в канун Великого Века, эпохи Людовика XIV, который вошел в историю как Король-Солнце. Апрель 1661, в Фонтенбло полным ходом идет празднование свадьбы Месье и Мадам. Солнечные весенние деньки омрачает только непостоянство ветров. Тогда как погода при королевском дворе далеко не безоблачна и тучи сгущаются.

    Мы не играем в историю, мы записываем то, что не попало в мемуары
  • Дата в игре: 5 апреля 1661 года.
    Суета сует или Утро после неспокойной ночи в Фонтенбло.
    "Тайна княжеского перстня" - расследование убийства и ограбления в особняке советника Парламента приводит комиссара Дегре в Фонтенбло.
    "Портрет Принцессы" - Никола Фуке планирует предложить Его Высочеству герцогу Орлеанскому услуги своего живописца, чтобы написать портрет герцогини Орлеанской.
    "Потерянные сокровища Валуа" - секрет похищенных из королевского архива чертежей замка с загадочными пометками не умер вместе с беглым управляющим, и теперь жажда золота угрожает всем - от принцесс до трубочистов.
    "Большие скачки" - Его Величество объявил о проведении Больших Королевских скачек. Принять участие приглашены все придворные дамы и кавалеры, находящиеся в Фонтенбло. Пламя соперничества разгорелось еще задолго до начала первого забега - кто примет участие, кому достанутся лучшие лошади, кто заберет Главный приз?
    "Гонка со временем" - перевозка раненого советника посла Фераджи оказалась сопряженной со смертельным риском не только для Бенсари бея, но и для тех, кому было поручено его охранять.
  • Дорогие участники и гости форума, прием новых участников на форуме остановлен.
  • Организация
    Правила форума
    Канцелярия
    Рекламный отдел
    Салон прекрасной маркизы
    Библиотека Академии
    Краткий путеводитель
    Музей Искусств
    Игровые эпизоды
    Версаль
    Фонтенбло
    Страницы из жизни
    Сен-Жермен и Королевская Площадь
    Парижские кварталы
    Королевские тюрьмы
    Вневременные Хроники
  • Наши друзья:

    Рекламные объявления форумных ролевых игр Последние из Валуа - ролевая игра idaliya White PR photoshop: Renaissance
    LYL Реклама текстовых ролевых игр Мийрон Зефир, помощь ролевым

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Сен-Жермен и Королевская Площадь. » Улица дю Фуа, башня астролога в отеле де Суассон. Ночь с 5 на 6 апреля


Улица дю Фуа, башня астролога в отеле де Суассон. Ночь с 5 на 6 апреля

Сообщений 1 страница 20 из 32

1

6 апреля 1661 года, час ночи

Башня астролога, известная также как "колонна Медичи", была построена Екатериной Медичи в 1574 году для ее личного астролога, привезенного королевой из Флоренции, и примыкала к стенам отеля де Суассон, бывшего "Отеля королевы", соединяясь дверью с внутренними покоями дворца королевы Екатерины. Эта тридцатиметровая колонна, полая внутри, и сейчас возвышается над Парижем, а во времена Короля-Солнце была диковинкой, поражавшей горожан, провинциалов и заезжий люд.

https://d.radikal.ru/d43/1910/d7/f7db03f34ff9.png

2

Часы пробили четверть, и Олимпия с улыбкой сгребла в сумочку свой выигрыш и встала из-за стола, разбудив дремавшую у ее ног борзую.

- Прошу прощения, дамы и господа, но мне пора вас оставить, - чуть наклонив голову, она обвела своих партнеров по игре насмешливым взглядом, наслаждаясь их разочарованием. – Желаю удачи.

Судя по солидному весу оттягивавшей запястье сумочки, удача им непременно понадобится, но сейчас это волновало графиню меньше всего. Она неторопливо прошлась по залу, даря улыбки самым крепким из гостей свекрови, и ускользнула в дверь, ведущую в анфиладу парадных покоев, некогда обставленных для королевы Екатерины Медичи. Отсюда, из одного из темных кулуаров, соединяющих просторные залы, невидимая для непосвященных дверца вела в узкую колонну, примыкающую к стене дворца. Все внутреннее пространство колонны, имевшей два входа – один с улицы, а второй – тот, которым воспользовалась Олимпия – занимала винтовая лестница, поднимающаяся на небольшую квадратную площадку, накрытую застекленным куполом для телескопа. Но подниматься на все сто сорок семь ступенек графиня не собиралась – преодолев две трети лестницы, она открыла другую дверь и вошла в небольшую комнату, устроенную под крышей отеля Суассон.

Здесь когда-то обитал личный астролог королевы Екатерины, Козимо Руджери, в честь которого колонну Медичи нередко называли башней астролога или башней Руджери. Симонетта, дожидавшаяся госпожу у жаровни, полной тлеющих углей, вскочила при виде графини.

- Помоги мне переодеться, - бросила Олимпия, оглядывая «логово колдуна», как звали эту комнату слуги.

Заброшенной комната не выглядела, отнюдь – повсюду виднелись следы усилий сделать это скопище странных инструментов, старинных свитков и химических реторт относительно уютным. Теперь вместо флорентийского астролога здесь царствовала Мария, унаследовавшая от отца страсть к гаданию на звездах. После возвращения из ссылки в Бруаж она проводила в обители Руджери целые ночи в попытке узнать, вернется ли к ней Людовик. Олимпия смотрела на тщания сестры снисходительно – еще пару лет тому назад она и сама занималась тем же самым, ну разве что не ограничивалась одними звездами. Вот и сейчас на столе, занимавшем середину комнаты, лежал лист бумаги, весь исчерченный схемами и цифрами, и графиня то и дело поглядывала в сторону законченного сестрой гороскопа, нетерпеливо притоптывая туфелькой, пока Симонетта меняла темно-красное платье на черно-белый наряд Дамы Пик.

- Ну все, ступай, ступай уже, - отпихнула она камеристку, когда та протянула ей маску с вуалью. – Дальше я сама. Ты мне больше не понадобишься. И… можешь меня не дожидаться, я, скорее всего, останусь здесь, чтобы не бродить в ночи по дому.

Симонетта неуверенно глянула в сторону кровати, прячущейся в нише за пологом, молча присела и выскользнула из комнаты.

Дождавшись, пока стук каблуков и его гулкое эхо затихнут далеко внизу, Олимпия присела у стола и быстро пробежала взглядом гороскоп. Увы. Судя по сердито перечеркнутым расчетам и жирным брызгам от брошенного в ярости пера, у Марии опять ничего не сложилось. Как и следовало ожидать.

Олимпия медленно, с наслаждением разорвала бумагу на мелкие клочки и ссыпала их в жаровню, тут же вспыхнувшую ярким пламенем. Затем она бросила на пустой стол четыре карты и маску, задула все свечи и, подойдя к окну, устремила взгляд вниз, на дворцовый двор, где суетились слуги, провожая к каретам и лошадям припозднившихся гостей.

Колокол церкви Святого Евстахия глухо пробил один удар.

3

Полуночный Париж, ночь с 5 на 6 апреля

Глухой удар колокола прозвучал в унисон с треском щеколды отпираемой калитки. Франсуа-Анри оглянулся, чтобы посмотреть, не следил ли за ним кто-нибудь, но, в свете яркой луны на улице не было видно ни души. Он вошел в сад и запер за собой калитку. Не следует искушать судьбу и давать лишний повод для злословий в адрес одной из обитательниц отеля де Суассон, красота и богатство которых не давали покоя завистливым умам.

Шорох гравия под ногами казался устрашающе громким, и за те несколько минут, пока он пересекал сад, ему несколько раз казалось, что в окнах первого этажа центральной части дворца гасли и вспыхивали огоньки свечей. Будто бы кто-то, привлеченный звуками, доносившимися из сада, пытался разглядеть, кто бы это мог быть.

Вот и та самая башня, точнее, широкая колонна, возвышавшаяся над крышей самого дворца, да и над всем Парижем. Ее построили близко к зданию, почти вплотную, так что задняя сторона оказалась смежной с дворцом.

Маршал остановился в нескольких шагах от башни. В густых зарослях плюща скрывалась дверь, которую человек, непосвященный в секреты этого дворца, ни за что не догадался бы, что перед ним не просто колонна, а самая что ни на есть башня с лестницей, ведущей наверх к обсерватории, и выходом в небольшую комнату, служившую одновременно кабинетом и жильем для астролога.

Пошарив за пазухой, Франсуа-Анри отыскал спрятанную черную маску - единственное, что напоминало о Валете Пик, весело и праздно проводившего время в канун окончания празднеств перед Великим Постом. Он приложил маску на лицо и постарался завязать тесемки на затылке, но без помощи камердинера, да еще и дрожавшими на весу руками, трудно было справиться со скользким шелком, то и дело выскальзывавшим из пальцев. Справившись, наконец, с этой задачей, он поправил шляпу, надвинув ее до бровей, поправил перевязь, слишком приметную для того, чтобы остаться неузнанным на этот раз. Но, ведь он уже выдал себя, когда преследовал де Невера расспросами о его таинственной протеже, Той Самой, которая явилась на улицу Турнель под маской Дамы Пик.

Прислушавшись к глухим звукам, доносившимся с улицы, по которой отъезжали кареты последних припозднившихся гостей, Франсуа-Анри осторожно взялся за железное кольцо, висевшее на двери под укрытием из листьев плюща. Дверь поддалась. Но, следовало ли удивляться этому, если особа, скрывавшаяся под маской Дамы Пик на балу у принцессы де Кариньян, сама назначила ему это место для свидания? Встретит ли он ее или на этот раз появится сама Дама Пик? Желание увидеть, наконец, ту, кого, как он чувствовал сердцем, узнал под карнавальной маской, пересилило нерешительность последнего мига - кто бы она ни была, он должен был увидеть ее, прежде всего ради того, чтобы предупредить. Его чувства, желания, все это он был способен подавить и запереть глубоко в душе. Так он продолжал убеждать себя, пока ноги сами поднимались вверх по ступенькам винтовой лестницы.

В темноте трудно было разобрать, как высоко он уже поднялся, и где была дожидавшаяся его особа. И была ли она там...
Остановившись, чтобы перевести дух после крутого подъема и подождать, пока перестанет пульсировать шрам на зажившей ране, Франсуа-Анри посмотрел вниз и тогда только заметил тонкую полосу света в глубине возле одной из ступенек. Не сомневаясь в том, что его ждали именно за дверью, скрытой в темноте, он спустился, на этот раз не слишком-то стараясь ступать тихо. Перезвон шпор и гулкий стук каблуков по каменным ступеням мог пробудить даже уснувших навеки призраков прошлого, и уж точно предупредил хозяйку комнаты о его появлении.

Оставалось лишь подтолкнуть неплотно запертую дверь, и перед его взором открылась небольшая комната, скрытая под дворцовой крышей.

- Я рад видеть Вас, сударыня. Прошу меня простить, если Вам пришлось дожидаться, - маршал заговорил приглушенным голосом, тихо, будто бы нарочно глухим голосом. Но, на самом деле он просто не успел отдышаться от высокого подъема, а еще больше, от волнения, ведь у окна он увидел силуэт Той Самой дамы, встречу с которой искал.

4

Звон шпор, прошедших было мимо, но вернувшихся обратно, не заставил Олимпию повернуться. Она так и стояла у окна, разглядывая разворачивающиеся во дворе кареты и пытаясь сверху разглядеть гербы в неверном свете танцующих на ветру факелов.

- Вы почти вовремя, синьор Валет, - обронила она, когда повисшее за приветствием маршала молчание сделалось уж чересчур весомым. - Там, на столе, те карты, что принесли вам проигрыш - как вы просили. Полагаю, вам будет довольно этих доказательств?

В темном окне отражались и умирающие потихоньку угли в жаровне, и стол с маской и картами. И даже темный силуэт в дверях, куда почти не доставал льющийся в окно отсвет факелов, пылающих внизу.

Пальцы, впившиеся в подоконник, заныли, и Олимпия поспешила их разжать. Звезды, с чего бы ей так переживать? Ведь она уже решила, что ей все равно, разгадал ли дю Плесси ее тайну. Он в любом случае уже ничего не расскажет Людовику, об этом она позаботится - план, сложившийся у нее в голове, когда Симонетта рассказала о назначенном свидании, был не идеален, но все таки казался графине достаточно удачным. При условии, что маршал попадется в расставленную ему ловушку, в чем она вовсе не была уверена.

- Вы с таким усердием пытались разыскать меня, синьор Валет - и вот теперь молчите? Неужели первый острослов Парижа внезапно не знает, что сказать? Ну же? Или вы никак не можете решить, кого из нас вы желали здесь увидеть, синьор? - в язвительном голосе Дамы Пик не осталось ни следа фальшивого итальянского акцента, сменившегося певучим серебром сестер Манчини.

5

- Наконец-то я могу услышать Ваш голос, сударыня, - заговорил он с обычной усмешкой - пусть она знала, кто он, его черная маска была одета лишь затем, чтобы сохранить равенство между ними.

Разложенные на столе карты и маска привлекли его внимание. Стягивая на ходу перчатки, он подошел ближе, но, вовсе не для того, чтобы убедиться, что назначенный им пароль был верен. Он взял лежавшую рядом с картами кожаную маску и поднял ее, рассматривая вблизи тисненый узор на выбеленной коже. Шелковая вуаль все еще хранила тонкий аромат...

- Удивительно, - произнес он, прикладывая к своей щеке мягкий шелк вуали. - Она все еще хранит этот аромат... Парфюм Королевы Ночи, - он вдохнул глубже, чтобы почувствовать все нотки аромата, а потом прошел через всю комнату и встал у нее за спиной.

- Но, фиалки, моя дорогая Загадка. Аромат фиалок, едва слышный, легкий, как сама греза, вот что не давало мне покоя все это время, - прошептал он и приложил маску к лицу, так и не обернувшейся к нему женщины. - Вам не следует снимать эту маску и теперь, сударыня. Мы знаем, кто мы. Но давайте сегодня останемся при той загадке, которую мы уговорились хранить.

И с этими словами он ловко и быстро завязал шнурки маски, с наслаждением вдыхая запах ее волос. Ему стоило лишь наклонить голову, и он мог бы коснуться губами ее шеи. Ответила бы она на этот порыв? Он хотел узнать это, еще раз попробовать вкус ее губ, отвечающих на поцелуй, но, вопреки своему желанию, отошел в сторону и вернулся к столу.

- Я Вас желал увидеть, сударыня. Только Вас одну и никого другую. Признаюсь, до сегодняшнего вечера я думал, что искал незнакомку. Но, только затем, чтобы предупредить об опасности, которая грозит ей. И нет, даже сняв маску Дамы Пик и перестав быть примой Итальянской Оперы, Вам не избежать угрозы. Увы. Я бы ни за что не посмел напоминать Вам о том ночном приключении. Но, человек, вовлекший всех нас в ту историю, оказался более злопамятным, чем можно ожидать от персоны в его положении. Он не готов забыть оскорбление, нанесенное ему. И если сам я и князь Ракоши вполне можем противостоять попыткам отомстить нам, хоть, и с переменным успехом, - он усмехнулся, вспомнив удар по голове, сваливший его спутника вместо него на конюшне постоялого двора. - У меня есть основания опасаться за Вас. И дело не только в попытках покушения на жизнь. Если Вас узнал я, то и тот человек мог догадаться. И он действительно догадался, гораздо раньше. Для меня Вы оставались Загадкой, - он с грустью посмотрел на карты, лежавшие на столе. - Я до сегодняшнего вечера не видел, что мне следовало искать Даму Пик гораздо ближе. Письмо, которое попало в мои руки... неважно каким путем, оно заставило меня искать встречи с Вами со всей настойчивостью. Поэтому я решил надавить на де Невера. Поэтому я здесь. Прочтите это письмо. Прочтите же, и убедитесь.

Спрятанное за пазухой письмо было измято, но, благодаря толстой бумаге, на которую монсеньор принц не скупился, нисколько не пострадало после того, как провело весь день на груди у маршала. Он развернул его и подошел ближе, чтобы передать прямо в руки.

- Среди прочего обратите внимание на строки, которые начинаются со слов "и о той певичке, которую я поручил разыскать в Париже. Я узнал, кто она. Юнец де Невер не знает, что произошло, и это к лучшему. Лишней шумихи не нужно" Если Вы хоть раз видели почерк первого Принца Крови, то можете без труда догадаться, что это его письмо. И приказы, которые он отдал, касаются Вас, сударыня. Если бы я знал, что это Вы, то не медлил бы так долго, чтобы предупредить. В письме речь идет не только о шантаже. Скорее всего, у принца куда более серьезные намерения, и не только настроить против Вас того, кто дорог Вам, сударыня. Вы сама являетесь угрозой для него. Ведь Вы видели его без маски.

6

Внезапно оказавшись в ловушке между подоконником и мужчиной, Олимпия вздрогнула и невольно подалась вперед. Что бы не решила для себя ее голова, тело и сердце были не согласны! Впрочем, она тут же застыла снова, упрямо выпрямив спину, и не шевельнулась, когда холодная кожа маски коснулась лица. Дю Плесси стоял так близко, что ей было слышно его дыхание и на мгновение даже показалось, что вот сейчас он нагнется, обожжет губами шею...

Маршал отошел так же внезапно, словно испугался угаданного ею желания, и Олимпия, наконец, выдохнула, принимая его игру и подаренную анонимность.

- Вы всерьез считаете, что этот заплесневелый ветеран испанских войн способен навредить мне? - с откровенным пренебрежением в голосе произнесла она, не спеша брать у маршала письмо. - Не стану спрашивать, где вы добыли эту бумагу, синьор Валет, но ваше предположение о том, что я в состоянии узнать почерк Конде...

Графиня усмехнулась, качнула головой.

- Мне было лет одиннадцать, когда я видела принца в последний раз, и уверяю вас, покойный кардинал отнюдь не спешил делиться со мной собственноручными письмами Его Высочества. Да и потом переписываться с фрондером и изменником мне не приходилось. Так что остается лишь принять на веру ваше утверждение, как бы неприятно это не было, - она сделала едва заметную паузу. - Принимать на веру, разумеется.

Может, ей следовало поверить еще и в то, что все эти настойчивые розыски загадочной Дамы Пик имели перед собой одну лишь благороднейшую цель сообщить таинственной незнакомке о грозящей ей беде? Смешно!

- Что ж, если это все, - Олимпия вновь сделала паузу - многозначительную и театральную, - не смею более задерживать вас, синьор Валет! Ваше предупреждение я услышала и подумаю, что с этим можно сделать.

Да ей и думать особо не придется - припрятанная страница из чудовищного соглашения, которое они с Луи нашли в заброшенном версальском павильоне, послужит ей вернее миланской кирасы, но Плесси-Бельеру знать об этом совсем не обязательно.

7

- И все же, я не требую от Вас принимать мои слова на веру, сударыня. Оставьте это письмо у себя и покажите целиком или часть его тому, кому Вы склонны доверять больше, чем мне. Пусть кто-нибудь другой подтвердит Вам мои слова. Если принимать их на веру Вам столь неприятно.

Он снова стоял у нее за спиной. Что за наваждение, вновь и вновь они оказывались в ситуации, когда могли тысячи и тысячи раз прозвучать слова объяснений, сорвав все покровы тягостных недомолвок, но, как и всегда, они предпочли игру настоящим чувствам.

- Вы услышали мое предупреждение, но достаточно ли этого для того, чтобы теперь и я был уверен в том, что Вы предпочтете собственную безопасность игре в гордость и ненависть ко мне?

Неужели она даже не шелохнется, чтобы обернуться к нему, заглянуть в его глаза, увидеть сердцем то, что не расслышали ее уши?

Легкий ветерок подул через неплотно закрытое окно и всколыхнул перья плюмажа на шляпе, приподнял тяжелые поля и сорвал ее с головы маршала, отшвырнув далеко вглубь комнаты. Попытавшись поймать шляпу, он неловко зацепил рукой тесемки черной маски. Завязанные на слабый узел шелковые ленты распустились, и маска медленно сползла с лица маршала и с тихим шорохом упала под ноги.

- Значит, не судьба мне оставаться инкогнито для Вас, - попытка пошутить была бы зачтена ему, если не грусть, выдававшая совсем другое настроение. - Однако же, отдав Вам это письмо, я всего лишь передал Вам предупреждение. Как Вы намерены защищаться, если этот человек решит предпринять то, о чем пишет своему наемнику? Пока у Вас есть только свидетельство, мое и Ракоши, о том, что принц находился в Париже в означенный день. Но, что если мы с князем попытаемся прибегнуть к этому средству, принц в свою очередь не назовет и Ваше имя среди участников маскарада? Даже если ему не поверят, тени подозрений будет достаточно для того, чтобы нанести Вам существенный урон. И поэтому, я спрашиваю Вас, мадам, - он понизил голос, чтобы волнение, вызванное их близостью, не выдало его. - Есть ли у Вас нечто более существенное, способное убедить этого человека прекратить преследовать Вас?

Близость открытых плеч, поднимавшихся при каждом ее вдохе, легкий аромат фиалки, тугие завитки локонов, игриво выбивавшиеся из прически, все это мешало не думать о том, что больше всего на свете в эту самую минуту ему хотелось замолчать. И в ночной тишине слушать только ее дыхание. И пусть даже при каждом вздохе она глотала силы для ненависти к нему, в каждом последующем выдохе он слышал легкое, едва уловимое сожаление. Это могло казаться ему, но надежда, верный спутник всех влюбленных, никогда не умолкает, заставляя верить в самое невероятное и даже в несбыточное.

- Позвольте мне быть Вашим щитом, мадам. Я знаю, что с некоторых пор Ваша неприязнь ко мне сделалась сильнее в разы. И, это уже достояние гласности. Нет никого ни в Париже, ни при дворе, кто не знал бы об этом, не верил бы Вам. Никого, сударыня. И поэтому, никто, тем более сам принц, и не подумает о том, что Ваше главное оружие хранится под прикрытием неприязни, - он говорил, наклоняясь все ниже к ней. Его губы уговаривали не ее слух, они шептали к ее сердцу. А его руки нежно коснулись черно-белых рукавов пышного платья. Пальцы сжались и замерли, прежде чем провести вниз к локтям, по запястьям, чтобы найти ладони, почувствовать прохладу пальцев, захватить их в свои горячие ладони. И не отпускать это мгновение. Целую вечность. Нет, всего лишь миг. - У меня есть бумаги, которые заставят его замолчать навсегда, - шепнул он, почти коснувшись губами ее щеки.

8

Олимпия больно закусила губу, чтобы заставить себя не шевелиться.
Не отшатнуться.
Не выдернуть пальцы, попавшие в плен горячих рук.

- Я возьму письмо, - чуть слышно выдохнула она, боясь говорить громче, потому что знала - голос будет дрожать. - Что же до моей защиты...

Голос все же прервался, потому что дыхание дю Плесси щекотало щеку, и от этого по телу шла горячая волна, манившая откинуться назад, прижаться к мужской груди и запрокинуть голову, подставляя шею поцелуям. Олимпия крепче стиснула зубы и, высвободив пальцы обеих рук из осторожного захвата, принялась медленно и методично складывать брошенный перед ней лист бумаги. Вдвое. Вчетверо. И еще раз, пока сердце не перестало отчаянно колотиться где-то у самого горла.

Она спрятала письмо Конде за корсаж и, вместо того, чтобы запрокинуть голову, опустила ее, разглядывая украшенный каймой из карточных фигур подол.

- Меня есть кому защитить, синьор Валет. Странно, что вы с таким упорством забываете о том. Мой муж - принц крови, мой любовник - король Франции. Два молодых Бурбона против одного почти старика. Я никого и ничего не боюсь, - отважно солгала она. - И уж тем более, никогда - вы слышите, никогда - не вверю себя вашей защите.

Да уж, скорее этому грубому солдафону, гордящемуся шпагой доброго короля Анри. Но этого она маршалу говорить, пожалуй, не станет - хватит с него одной дыры в боку.

Захотелось спросить, не мучает ли его рана, помогает ли ее бальзам - и графиня вновь закусила губу, борясь с глупым, неуместным сочувствием, о котором Плесси-Бельеру знать тоже абсолютно не следовало.

9

- Я знал, - прошептал он, не отступая ни на шаг даже после ее ответа, хлесткого и отрезвляющего, как пощечина. - Я знал, что услышу только "нет". На все, что бы я ни предложил Вам, о чем бы ни умолял. Надежда - такой глупый советчик, не правда ли? Или Вы назовете это упрямством?

Тысячи слов были готовы слететь с его губ. Просьбы, полные горечи и мольбы, уверения в преданности, признания в любви и даже в ненависти к ней и к себе самому за эти минуты, когда жизнь, казалось бы, остановилась и замерла до полного онемения во всем теле вплоть до самого сердца. Но нет, глухую тишину, царившую в логове колдуна-астролога, нарушало только тихое потрескивание поленьев в очаге, гул огня и неровное дыхание.

Тщетность попыток найти ключ к сердцу, наглухо закрытому для него, сводила с ума. Ему хотелось бежать прочь, без оглядки, без слов прощания, даже не смея думать о ней. И он сделал бы это. Но только затем, чтобы вернуться вновь, даже если придется снова услышать насмешливый вызов в ее голосе, увидеть холод в черных глазах. Безвольно и безотчетно. Нет, побег не спасет его от отчаянного желания вернуть ее доверие, как и не поможет забыть мгновения их короткого счастья, о котором слишком многое напоминало ему. Хрупкие фиалки в серебряной бутоньерке, надежно спрятанные за маршальской лентой, неповторимый аромат ее легких духов, вкус поцелуя на бастионах Бастилии, и даже нудная тянущая боль в заживающем боку.

Он безотчетно зажал место, где затягивался шрам, и первой мыслью было отвернуться, чтобы в лунном свете не было видно, как исказилось красивое лицо. Нет, ведь это же не боль в чертовой ране, а досада, пытался он убедить себя. Получалось ли? Обмануть себя, пожалуй, да, он мог бы. А для нее у него была маска.

Маска! Только тогда он заметил, что проклятая бархатная маска от костюма Валета  давно развязалась и валялась теперь на полу. У нее под ногами.

- Как это прозаично, - совладав с собой, произнес он и заговорил вслух, как если бы они были в салоне на виду у всех, увлекшись очередной словесной дуэлью, как вечные герои комедии, Коломбина и Арлекино, - Как это прозаично, что моя маска, как и все мои благие намерения растоптаны под Вашим каблучком, сударыня. Отныне следовало бы изменить знаменитую присказку о намерениях - благими намерениями глупцы мостят дорожку для красавиц. Они бросают свою честь и преданность подобно плащу в грязную лужу под ноги Прекрасной дамы. Но, - она наклонила голову так низко, что теперь он мог шептать только, касаясь губами ее волос. - И я мощу дорогу для Вас. Дорогу прочь от мести старика, прочь от зависти соперниц, прочь от подозрений любимого вами человека. И если на все мои намерения ответом будет "нет", я готов принять это. Ненавидьте меня, сударыня.

Мелкая дрожь, похожая на ту, что обычно испытывают в минуты переизбытка чувств, заставила его отступить. Не хватало еще, чтобы эту дрожь приняли за лихорадку или волнение. Хуже того, за желание. А ведь именно этого он хотел больше всего - захватить ее в объятия и не позволить высказать ни слова протеста.

- Бог любит троицу. Пусть у Вас будет три гаранта Вашей безопасности, сударыня. Два Бурбона и один де Руже. Нет, не спешите повторять свои слова. Я их услышал. И поэтому не предлагаю Вам больше того, что Вы не желаете принять. Я оставляю этот щит Вам.

Вторая бумага, еще больше измятая, чем первая, оказалась в его руках, вынутая из-за левого внутреннего кармана, вшитого в подкладку жилета.

- Эту бумагу хранили так глубоко среди других старых грехов, что вероятнее всего о ней позабыли. Здесь копия договора некоторых лиц о совершении некоего пакта. Всего лишь копия, но она заверена подписями весьма уважаемых господ. В их числе и неким принцем крови. Когда-нибудь я отыщу оригинал этого документа и отдам его королю. А эту копию храните Вы, сударыня. Поверьте, она куда надежнее всех мечей. И храни Вас бог. Пусть Ваша ненависть будет со мной. Она дорога мне, как Ваш дар. Так же, как и то, другое, - его губы дрогнули, а голос изменил.

Пора было уйти, но он никогда не умел отступать. И не собирался начинать учиться этой стратегии ни теперь, никогда. Пусть она скажет это ему. Что ей стоит? Ведь тогда у него будет железная причина не обернуться, не попытаться увидеть ее снова. Пусть только бросит это ему в лицо. Еще раз, снова.
Хоть, это и не спасет его от желания быть всегда рядом, для нее.

10

Честь и преданность! Впору было расхохотаться, но Олимпии было на удивление не до смеха. Пожалуй, сейчас она и сострить бы не сумела - даже дыхание давалось с трудом. Хорошо, что язвительная ирония в словах дю Плесси была адресована скорее ему самому, чем ей. Ненавидеть его? О, тысячу раз да!

Молчание заставило его сделать шаг назад, и Олимпия, наконец, смогла вздохнуть. Слишком рано, потому что дю Плесси, не дождавшись ответа, заговорил снова, и у нее снова перехватило горло. Пришлось напомнить себе, что все это - обычная игра поднаторевшего в искусстве обольщения повесы, усердно набивающего себе руку на наивных дурочках из числа прибывающих ко двору провинциалок. Вспомнив полный ненависти взгляд фрейлины Мадам, графиня почувствовала себя легче и смогла, наконец, заставить себя взглянуть в лицо - без маски.

- Звезды, вы что же, предлагаете мне помахать перед лицом господина принца этой измятой бумажкой? Он, без сомнения, будет впечатлен до колик в животе, - процедила она, двумя пальцами взяв протянутый ей листок и щуря глаза, чтобы разобрать написанное в освещенной лишь светом от углей комнате.

Однако! У Олимпии чуть не вырвался удивленный возглас - оригинал документа, который вручил ей дю Плесси, она видела собственными глазами буквально пару дней тому назад. Где он умудрился это раздобыть? Быть может, следовало порадовать маршала тем, что ему никогда не удастся похвастаться перед Луи настоящим договором, потому что тот уже у короля? Но нет, то была не ее тайна. Если Людовик сочтет это нужным, пусть рассказывает своему любимцу сам.

- Вы все равно намерены считать себя моим ангелом-хранителем, сударь, что бы я вам не сказала, - вместо этого произнесла она. - Что ж, будем считать, что вы заплатили честную цену за право унести с собой ваши иллюзии - и мою ненависть. Берите же ее, она ваша - и уходите. Не знаю, как вам удалось проникнуть в мой дом, но полагаю, что покинуть его вы тоже сумеете без особого труда. И... не трудитесь возвращаться, Анрио.

Графиня снова отвернулась к окну, складывая вторую бумагу так же тщательно, как и первую, и думая о том, что копия - это удачная идея. В наследство от покойного Мазарини ей достались люди, способные скопировать что угодно, вплоть до подписи короля, буде ей придет в голову подобный каприз, и этим следовало воспользоваться. Маршал был прав - документы, которыми он так опрометчиво пожертвовал, и в самом деле были вернее шпаги или пистолета, главное - правильно ими распорядиться. И не прислушиваться к звукам за спиной.

11

- Я унесу их, и Вашу ненависть, и мои иллюзии, - заговорил он с обычной иронией, почувствовав облегчение от ее слов. Ему не хватало лишь этого - холодного требования оставить ее.

Он низко склонил голову и отвесил поклон, галантный и отстраненный, без тени поклонения, которое отныне он зарекся хранить за семью печатями глубоко в душе.

- Сударыня, я готов удалиться и не тревожить больше ни Ваше сердце, ни воображение, - продолжал он уже на ходу к столу, собираясь забрать шляпу и перчатки, когда улыбка застыла на его губах. Полный иронии и насмешки голос заглох, подавленный вздохом, так некстати вырвавшимся из груди.

Она позвала его. По имени. Как это уже случилось однажды. Только тогда в ее голосе звучали тревога и раскаяние. А теперь ему показалось, что в звуке его имени прозвучала нежность, перекрывшая ледяной тон ее прежних слов.

Да, он не ослышался. Олимпия сказала, чтобы он не утруждал себя и не возвращался. Но, что там, упрямое сердце слышало только последние два слова: "возвращаться" и "Анрио". Она сказала ему "вернуться"? Когда? Ведь он все еще здесь! Он рядом. В чем бы Олимпия ни пыталась убедить его и себя саму, он верил, что в глубине ее души все еще горел не погасший до конца огонек, пусть и тлевший столь же тускло, как угольки в камине. Их света едва хватало для того, чтобы разглядеть черты лица, зато, его было достаточно, чтобы видеть блеск в бархатном взгляде ее глаз.

Она отвернулась, чтобы скрыть полученную копию письма. Или же, для того, чтобы не видеть, как за ним закроется дверь?

- Вы... Это невозможно... - он не мог произнести ни слова, пораженный тем, что после стольких слов о неприязни, когда ей почти удалось убедить его в бесполезности всех усилий и тщете слов, она все еще помнила его имя, то, которым его звали только самые близкие люди. Когда и как она узнала?

Ошибкой могло быть все что угодно, но сейчас он не станет ломать голову над тем, как следует поступать, что от него ждали, будет ли следующий его шаг принят или же станет очередным кирпичиком в нерушимой стене между ними? Он знал только одно, чувства редко обманывают, тогда как разум часто заставляет делать выбор, о котором приходится сожалеть почти с первых же шагов.

Вместо того, чтобы направиться к двери, он оставил шляпу и перчатки там, где они были, и вернулся. Оказавшись напротив окна, он встал за спиной Олимпии. Но, на этот раз так близко, что пошевели она плечами, и тут же упала бы в его объятия. Его горячие губы коснулись ложбинки возле шеи, там, где бархат черно-белого платья лежал поверх тончайшей паутинки кружева, окаймлявшего декольте. Лаская и дразня поцелуями, слишком жадными для прощальных, он обнял ее за плечи и настойчиво развернул лицом к себе.

Да, в ее глазах сияли те же искорки, что и тогда, когда он видел ее в полусне у изголовья постели, не веря до конца, что она не явилась ему в видениях, вызванных лихорадкой. Только вот теперь, была ли это нежность в ее глазах, или же в них сверкали молнии задетой за живое гордости? Может быть, он заметил то, что она не желала показать - короткий всплеск надежды на примирение, и теперь она была готова бесповоротно и навсегда объявить войну? Тогда это и в самом деле была ненависть.

- Пусть так. Пусть будет ненависть, - прошептал он, почти касаясь губами ее губ. - Но, только заслуженной. Пусть у Вас будут все причины для нее. Если не любовь, то война. Давайте объявим ее, как полагается.

Глаза в глаза - он смотрел в ее лицо. И на короткий миг сверкающие во взглядах ненависть и страсть пересеклись, прежде, чем он осмелился поцелуем перехватить готовые сорваться с ее губ слова. Была ли в них ненависть? Угрозы? В поцелуе он забылся настолько, что в тот самый миг, каким бы долгим или коротким он ни был, он не чувствовал ничего, кроме бесконечного счастья. А потом, будь что будет. Он унесет в своем сердце все, в чем клялся, и даже то, что не успел высказать. И этот поцелуй, пусть и украденный, он заберет с собой вместе с ненавистью, которая будет связывать их, так же крепко, как иных любовников связывает страсть.

12

Если бы дю Плесси мог видеть сейчас лицо своей Дамы Пик, склоненное будто бы в задумчивости, то наверняка не обрадовался бы, прочтя на нем досаду и раздражение вместо тех нежных чувств, на которые он имел наглость надеяться. Глупая, глупая затея – неужели она рискнула всем, придя на назначенное Симонеттой свидание, лишь для того, чтобы выслушивать бесконечные разговоры? Ах, Конде! Ах, опасность! Звезды, да будь в этой комнате Конде, которым маршал так старательно ее запугивал – да что там, хотя бы даже грубиян де Вард – ее бы уже давно завалили в кровать, а то и вовсе задрали бы юбки прямо здесь, у окна, с истинно военной решительностью. Даже Луи…

Хотя нет, на месте маршала Луи точно также топтался бы, не в силах совладать с робостью, и дожидался бы, пока она сделает первый шаг. Ба, сколько сил у нее ушло на то, чтобы убедить возлюбленного в том, что любить друг друга можно где угодно, как угодно и когда угодно – но он хотя бы был прилежным учеником и не нуждался в повторениях. Что же до Плесси-Бельера, один раз она первый шаг уже сделала – и все. Нет – значит, нет.

Выходит, весь ее план заставить маршала дать ей реальный повод для ненависти и чувствовать себя непростительно виновным до скончания дней, был изначально обречен на провал – наверняка Луи сдружился с дю Плесси не просто так, а угадав в нем столь же робкую натуру. Но откуда же тогда все эти легенды про невероятный успех у дам? Неужели только лишь из-за того, что глупые парижанки принимают нерешительность за холодность и сами выпрыгивают из корсетов в отчаянной попытке завоевать неприступную твердыню? Ха!

Олимпия так бы и кипела от раздражения, не обожги ее шею поцелуй. Когда? Как не заметила она, что он так близко? Тело застыло, разрываясь между желанием оттолкнуть и не менее острым желанием откинуть голову назад, подставляя горло жадным губам. Пока она в смятении гадала, что же выбрать, ее бесцеремонно развернули, и Олимпия едва не зажмурилась, взглянув в потемневшие глаза. Из всех языков, которыми она худо-бедно владела, лучше всего она знала один – язык страсти, и ей не нужен был свет, чтобы прочитать то, что говорил ей мужской взгляд.

Горячая волна прокатилась по телу, и губы дрогнули в злой, торжествующей усмешке. Читал ли дю Плесси ее мысли? Угадал ли ее цель, ее желание? Так или иначе, вызов был брошен, и, инстинктивно качнувшись назад, она уперлась затылком в стекло и не успела – или не захотела? – отвернуться. Возмущенный возглас был пойман поцелуем, гневный взгляд погас под нехотя опустившимися ресницами, и лишь тогда, когда ей снова удалось вдохнуть, она чуть слышно прошептала:

- Ненавижу…

13

Время, когда их дыхание слилось в одно, пронеслось так быстро, как вспышки молний перед грозой. Перед глазами еще светились яркие всполохи счастливых мгновений, и он не успел опомниться, когда с ее губ сорвалось чуть слышное:

- Ненавижу...

В ответ последовал короткий выдох, похожий на вздох сожаления, но он так и не смог повторить то, что обещал ей не произносить. Не до тех пор, пока ее сердце не будет свободно. Для него одного. Вместо этого он снова захватил влажные губы и жадно смял их в поцелуе. Сдерживаемая уже долгое время страсть увлекала, кружила голову и побуждала забыться настолько, чтобы поддаться желанию. Ведь она тоже чувствовала этот жар во всем теле, не желавшем подчиняться глупым решениям, продиктованным гордостью ли, или же обстоятельствами.

- Я заберу это с собой, - снова прошептал он, пытаясь заглянуть в блестевшие в тени опущенных ресниц глаза. - Этот миг и это счастье. А ненависть оставьте себе, - он снова закрыл ее губы своими, не дав возразить, а потом сбивающимся после долгого поцелуя шепотом добавил: - Ваша ненависть объединит нас. Лучше так, чем нас будет разделять любовь, которая невозможна.

Где-то вдали били колокола часов на звонной башне... Сколько они отбивали? Два? Три часа? Не все ли равно? Не в силах отпустить губы ненавидевшей женщины, он целовал их снова и снова, не решаясь отступить и позволить краткому времени счастливого забытья раствориться в глухой ночи. Она не простит. Не теперь. Но, не за то, что он любил ее в эту ночь. В глубине души он понимал, что не прощенным будет его уход.

Заговорить ли снова? Но, что мог он сказать, если оба они прекрасно понимали и осознавали, что желали и боялись поддаться близости. Любовь могла подарить им краткое забытье. Но, с рассветом счастье, как наваждение, явившееся во сне, будет развеяно удушающей действительностью. Оно разобьется на мелкие осколки, острые и глубоко впивающиеся в самое сердце, чтобы безжалостно напоминать о ночи, украденной ими.

- Я не хочу уходить, и в этом вся правда, - наконец вымолвил он после того, как несколько раз порывался заговорить, но так и не сказал ни слова, покрывая поцелуями ее губы, шею, ложбинку у плеча.

- Но, лучше это будет ненавистью ко мне за то, что мы не разделили любовь в эту ночь, чем отвращение за то, что я воспользовался Вашей слабостью. Вы слишком дороги мне, Олимпия. И еще больше желанны. Вы же знаете это? - неуспокоенная страсть продолжала кипеть, отражаясь во взгляде потемневших глаз, в жадности, с которой его губы сминали ее, так и не дождавшись ответа. Вырвать бы эту страсть из себя и вышвырнуть со всей силы вниз, разбив стекло смотрового окна за спиной Олимпии. Ведь все что он сделает, разобьет только его сердце, а нее, так смелее же! Ее сердце хранится в другой груди. Надежно, - Ведь да? - вырвался у него этот вопрос, против воли и осознания. Что она услышала в этом возгласе, он и гадать не мог, но со смешанными чувствами бесконечной нежности и вражды, зародившейся между ними в эту ночь, смотрел в ее глаза.

- Всегда, - прошептал он, прильнув к ее губам, на этот раз в последнем поцелуе. Последнем? Да? Еще мгновение. Только миг. Холодный коридор... ступеньки винтовой лестницы, ведущей его с небес, от счастья, на землю, к новому отчаянью... к жизни, которая не терпела компромиссов и полуправды.

- Спасибо... - прошептал он, выпустив ее из объятий, и отвернулся, чтобы уйти, не оставив ни малейшего повода к жалости или сожалениям. Нет, ненависть - вот хорошее средство от всего.

14

Сколько раз она открывала глаза, чтобы сделать то, что собиралась? Олимпия давно сбилась со счета, а поцелуи все не кончались, с и губ ее не срывалось ничего, кроме рваных, жадных вдохов в те краткие мгновения, когда удавалось вдохнуть.

Слабость? Наверное.
Жалость? Быть может.
Но в какой-то бесконечно томительный момент, изнемогая от выжигающего тело голода в объятиях ненавистного мужчины, она отчетливо поняла, что не сможет.
Не оттолкнет. Не ударит. Не закричит. И те, кто сейчас ждет внизу ее знака, сжимая в руках палки и шпаги, так и не дождутся.
Невер ей не простит…
К черту Невера!

- Всегда, - шепнул дю Плесси, прежде чем снова прильнуть к ее рту.

- Никогда, - сами собой успели беззвучно шевельнуться в ответ ее губы.

Должно быть, он услышал, потому что отшатнулся, почти оттолкнул, бросившись к столу, на котором сиротливо лежали перчатки и шляпа. Дрожа, она судорожно глотнула воздух, открыла рот, чтобы наконец закричать – и не смогла. Молча спрятала лицо в ладони и повернулась к окну, упершись пылающим лбом в свинцовые переплеты окна. Слишком хорошо ей было известно, каково это – быть преданной тем, кого любишь, чтобы захлопнуть сейчас задуманную ей же самой ловушку. Глупое, глупое сердце не хотело и не умело предавать. Никогда.

Но одно Олимпия знала точно: дю Плесси угадал – она не простит. Да будут прокляты все благородные рыцари, бросающие своих прекрасных дам сгорать от огня, который сами же и раздули. Чертов любимчик Фортуны – пришел в ее башню, чтобы быть униженным и погубленным, а вместо этого оставляет униженной ее, унося с собой отвоеванные поцелуи и гордое осознание собственного, прах его побери, благородства. Звезды, лучше бы погубил!

Под ладонями сделалось сыро от слез, жгущих зажмуренные веки. Что ж, синьор маршал, спасибо за ценный урок – никогда не пытаться играть с вами один на один. Ни во что серьезнее пикета.

15

Доносящиеся с улицы голоса заставили Симонетту вздрогнуть и метнуться к окну, выходящему на огромный парадный двор отеля Суассон, все еще полный карет и лошадей разъезжающихся с бала гостей.

- Il signorе Conte e' tornato!* – послышалось снова, и рыжая камеристка ахнула при виде четырех всадников, спешивавшихся у самого крыльца.

Одного из них она узнала сразу, по худощавой высокой фигуре и отрывистым жестам, которыми граф де Суассон подкреплял раздаваемые набежавшей прислуге указания.

- Dannazione!** – прошептала камеристка, с досадой стукнув кулаком по оконной раме. – До чего же не вовремя!

А ведь госпожа все еще в башне – и не одна! Хорошо, что Симонетта не послушалась ее приказа и не отправилась спать, поджидая возвращение маршала, чтобы отобрать у него уже злополучный ключ. Надо было предупредить – мало ли!

Подхватив обеими руками юбки, она бросилась в темные уже коридоры, ведущие к двери в башню Медичи, и испуганно пискнула, когда уже у самой двери ее вдруг схватили чьи-то руки.

- Мадонна! Кто здесь? – молодая женщина дернулась, безуспешно пытаясь освободиться от крепкого захвата.

- Шшш, тише. Это я, Беппо, - послышалось из темноты, и одна из глубоких теней у стены качнулась, шагнула вперед, превращаясь в силуэт мужчины.

- Боже правый, Бенвенути, ты-то что тут делаешь? – простонала Симонетта, узнав широкоплечего брави (настоящего римского брави, между прочим, а не какого-нибудь фальшивого матамора, прикидывающегося грозным бретером), исполнявшего при графине де Суассон обязанности телохранителя. – И… кто тут с тобой?

Тени у стены зашевелились, превращаясь в людей.

- Я тут по приказу Ее Светлости, а вот ты зачем? – Беппо бесцеремонно притянул добычу к себе. – Жду сигнала с ребятами.

- К-к-какого сигнала, - Симонетта окончательно перестала понимать, что происходит.

- Ну, не знаю. Какого-нибудь, там видно будет, - проворчал телохранитель синьоры. – Велено ждать и чуть что, сразу наверх бежать.

- С… оружием? – Симонетта прищурилась, пытаясь понять, не привиделись ли ей подозрительные хвосты у застывших снова теней.

- А то. Зачем мы синьоре без оружия-то? – весело хохотнул из темноты еще один голос.

Значит, не привиделись. Значит…

Симонетта похолодела, внезапно осознав, какого сигнала ждут эти крепкие молодцы и кого они должны застать наверху. Убьют. Или изобьют до полусмерти, как пить дать! Сколько их тут? Четверо? Пятеро?

- Все поменялось, синьор Бенвенути, - твердо заявила она. – Синьор граф вернулся. И мне надо срочно предупредить о том синьору. Она велела.

Тени снова зашевелились, тихо зашептались между собой, и Симонетта почувствовала, как разжимаются ухватившие ее предплечье пальцы. Не дожидаясь возможных расспросов, она стремительно юркнула в нишу, толкнула тяжелую дверь и помчалась наверх, не заботясь о том, что стук ее каблуков способен прервать то, чем, по ее глубокой уверенности, занималась сейчас с красавцем-маршалом мона Олимпия.

* Господин граф вернулся!
** Проклятье!

16

Сбежать из сделавшейся вдруг тесной и душной комнаты оказалось легче, чем от себя самого. Сердце, которое, как он думал, должно было навсегда остаться там, за захлопнувшейся дверью, отчаянно колотилось в груди, забирая дыхание и едва ли не мутя разум. Кровь, прилившая к голове, пульсировала в висках, разливалась горячей волной по всему телу. Несколько раз ноги сами собой останавливались, и он едва не поворачивал назад, чтобы взлететь наверх, распахнуть дверь и броситься к ногам Олимпии. Но, он лишь крепче сжимал канатный поручень ладонью, рискуя изодрать ее царапинами от грубой пеньки, и продолжал идти вниз. Нет. Бесповоротно. Окончательно. Наглухо была заперта дверь. Еще крепче заперто ее сердце. От него. Ведь об этом она сказала ему, прошептав на прощание: "Никогда"

Он спускался по винтовой лестнице почти бегом, не обращая внимания на громкий стук каблуков, повторявшийся гулким эхом далеко внизу, откуда навстречу к нему поднималась чья-то легкая тень. Легкая, но не беззвучная и уж точно не бестелесная.

Кто посмел бы тревожить графиню в избранном ею одиночестве в логове алхимика, чья слава давным-давно переросла все мыслимые и резонные границы, породив множество небылиц и страхов среди доверчивых парижан? Франсуа-Анри задался этим вопросом слишком поздно. Он по инерции бежал вниз, вместо того, чтобы воспользоваться моментом, пока еще был невидим в тени винтовой лестницы, и побежать наверх, к самой вершине, где находилась смотровая площадка.

- Кто здесь? - выкрикнул он, хмуро вглядываясь в темный силуэт, поднимавшейся ему навстречу женщины.

В том, что это была именно женщина, он не сомневался ни секунды, отчетливо слыша дыхание, сбивчивое от крутого подъема по узким ступенькам, явно не рассчитанным на то, что по ним будут носиться вверх и вниз, как от погони в лихую ночь.

Не получив ответ, маршал остановился, чтобы выровнять дыхание, а заодно присмотреться получше, кто именно из домочадцев графини решилась нарушить ее покой. Одна из сестер? Неужели малышка Ортанс? При этой мысли маршал улыбнулся, вспомнив шутливые укоры, с которыми герцогиня провожала де Варда. Вряд ли она ожидала встретиться лицом к лицу с кем-то другим.

"Черт возьми, а что если де Варду тоже назначили свидание в этой башне?" - мелькнуло у него в голове, и Франсуа-Анри уже почти развернулся, чтобы бегом подняться к запертой двери и предупредить Олимпию о грядущем сюрпризе. Но, перестук каблучков послышался уже совсем близко от него, а жаркое дыхание нечаянно коснулось руки, державшейся за канатный поручень, натянутый между вбитыми в кирпичную кладку кольцами.

Ну что же, будь что будет! Договориться с хорошенькой женщиной всегда проще, чем с мужчиной, который к тому же вовсе не ожидает столкнуться с ним на пороге комнаты, где ему было назначено свидание.

- Сударыня, могу ли я помочь Вам? - сорвалось с языка, прежде чем Франсуа-Анри успел всмотреться в лицо женщины стоявшей теперь всего в двух ступеньках от него.

- Вы спешите наверх? - улыбка придворного щеголя и признанного гения разбитых сердец сквозила в его голосе, и если бы Олимпия услышала его сейчас, то ее ненависть обрела бы все необходимые причины.

- Позвольте, я поддержу Вас, здесь очень крутой подъем, - его рука наощупь скользнула к локтю молодой женщины, и он спустился вниз, чтобы поравняться с ней, встав лицом к лицу.

- Вы? - от удивления он чуть не во весь голос воскликнул, когда в слабом свете, падавшем от факела, воткнутого в стену на средней площадке, разглядел неповторимые рыжие локоны мадемуазель Стефано. - Симонетта? Но, как, черт подери... зачем Вы здесь? - не теряя присутствия духа и галантности, спросил он, похолодев внутри от первой пришедшей на ум мысли – ну, конечно же, для того, чтобы предупредить госпожу о том, что де Вард явился тайком и спешит к назначенному месту свидания с герцогиней!

17

- Затем, что вам надобно немедля уходить, - огрызнулась Симонетта. - И почему, спрашивается, сегодня всех удивляет, что я здесь?

На самом деле, несмотря на недовольный тон, она тайком выдохнула с облегчением. Слава богу, ей не пришлось вытаскивать маршала из алхимической кровати: он покидал башню сам, и Симонетта могла поручиться, что не слышала ничего, что могло бы сойти за "сигнал", которого дожидался внизу Джузеппе Бенвенути со своими дружками. Теперь оставалось самое важное, но не самое трудное: вывести Плесси-Бельера из особняка так, чтобы никто ничего дурного не подумал.

- Я шла за вами, - пояснила она уже спокойнее. - Его Светлость вернулся в Париж, и синьоре надо возвращаться к себе. А вас я провожу до калитки, только подождите, мне надо предупредить синьору контессу. И подвиньтесь же, бога ради!

Протиснуться мимо дю Плесси наверх казалось почти невыполнимой задачей, но каким-то чудом Симонетте удалось просочиться, буквально распластавшись по стене.

- Только не вздумайте спускаться без меня! - прошипела она маршалу и вновь застучала каблучками по каменным ступеням, мысленно проклиная покойного Руджери, выбравшего для своего обиталища место по соседству с летучими мышами.

Добравшись до комнаты алхимика, она поскребла по дереву, осторожно приоткрыла дверь и... тут же притворила ее снова, чтобы заглушить доносящиеся из комнаты звуки.

- Ваша Светлость, ваш супруг изволил воротиться домой, - ее громкий голос отозвался эхом высоко над головой, и Симонетта, сочтя свой долг исполненным, заторопилась вниз, гадая про себя, что такого умудрился наговорить ее госпоже дю Плесси, чтобы заставить рыдать гордую римлянку.

- Вы еще здесь, синьор маршал? - вполголоса спросила она, спустившись вниз до того места, где на стене потрескивал почти догоревший факел. - Идите вперед меня вниз, только во двор не выходите, мне надо будет сначала оглядеться, а потом я вас проведу в сад через конюшни. Ах да, и ключ мне сразу же отдайте.

18

- Уходить? - да он и сам уже спешил прочь, к чему же такая спешка? Однако, привычная усмешка замерла на губах вместе с невысказанной галантной глупостью, которыми он был готов сыпать с щедростью апрельского ливня, чтобы заглушить все нараставшую жгучую боль в груди.

Не успев сообразить, что именно от него требовалось, он застыл на месте, не сделав ни малейшей попытки отодвинуться к стене, чтобы пропустить мимо себя Симонетту. Дробный стук ее каблучков уносился наверх, пока не смешился протяжным скрежетом отворяемой двери. Показалось ли ему, или до его слуха донеслись глухие звуки похожие на стоны? Но, подумать об этом у него не было ни секунды - Симонетта уже бежала вниз по ступенькам, чудом не пропустив ни одной, и не слетев ему на плечи.

- Я здесь, - отозвался он в ответ на ее вопрос, да и могло ли быть иначе? От волнения или от навалившегося груза усталости после утомительного и невероятно долгого дня ноги с каждой минутой делались тяжелее, а жжение в левом боку все ощутимее напоминало о заживающем шраме.

- Иду, - шепнул он, крепче ухватившись за веревочную поручень.

Нет, пожалуй, он не будет предлагать ей опереться на его руку. Тяжело дыша, он медленно переступал со ступеньки на ступеньку, пока наконец казавшаяся бесконечной винтовая лестница не окончилась. Он прошел по старым каменным плитам, гулко повторявшим каждый шаг, и остановился у того места, где в полу виднелась тонкая полоса слабого света - выход.

- Ключ? - он и забыл про злополучную калитку, запиравшуюся на ключ, и то, что клятвенно обещал вернуть его еще вечером.

Пошарив за пазухой, он слабо улыбнулся, нащупав спрятанную там же серебряную бутоньерку с безнадежно увядшими первоцветами. Отыскав ключ, он вынул его и протянул в темноту.

- Спасибо Вам за это, - голос предательски дрожал после тяжелого спуска, и обычная усмешка с ноткой галантности никак не удавалась ему. - Мне действительно было необходимо увидеть ее, - зачем он сказал это Симонетте. Казалось бы, из всех людей на свете, этой предприимчивой особе последней было дело до сердечных терзаний неудачливого поклонника ее госпожи. Одного из...

- Почему через конюшни? Что произошло? - спросил он, забыв напрочь про ее предупреждение о вернувшемся в Париже супруге графини. - Симонетта, Вы же знаете наверняка, что Вашей госпоже ничто не угрожает? - шепотом спросил он, когда по дыханию молодой женщины, понял, что она остановилась рядом с ним. - Она ничего не сказала мне. И никогда не признает этого. Но, Вы-то можете мне сказать. Поймите, я не добиваюсь ее, - чувствуя, что этой фразой он лгал, прежде всего, самому себе, он опустил голову и с горечью усмехнулся. - Как бы это ни выглядело. Но, я схожу с ума от того, что не могу помочь ей. Симонетта, я прошу Вас, будьте хотя бы Вы честны со мной. Если Олимпии... если Вашей госпоже кто-то угрожает, или Вы узнаете, что она опасается кого-то, немедленно дайте мне знать, - в темноте он нашел ее руку и крепко ухватился за нее, прижав к себе. - Обещайте мне, Симонетта. Я сделаю все, это мое слово. Вы же верите мне?

19

Симонетта с жадностью выхватила ключ из рук дю Плесси, силуэт которого начала смутно различать по мере того, как глаза привыкали к темноте, завозилась, цепляя его на болтающуюся на поясе шатленку с прицепленными к ней ножничками, наперстком, футлярчиком для ниток и – верх роскоши, крошечными часиками, подаренными ей… ба, не все ли равно, кем?

- Что? – переспросила она, когда голос маршала сделался особенно настойчивым, достигнув, наконец, ее ушей, и закатила бы глаза, но в темноте это не имело особого смысла. Пришлось обойтись возмущенным тоном. – Ох уж эти мужчины – мясом вас не корми, дай только спасти прекрасную даму из какой-нибудь беды. А если бы призадумались хоть капельку, Ваша Светлость, то уже смекнули бы, что главная опасность для синьоры контессы – это, между прочим, вы.

Справившись с ключом, она нащупала дверь и тихо надавила на ручку. Дверь скрипнула, и в образовавшуюся щель тут же пролезла узкая полоска света от горящих во дворе факелов.

- И вы еще спрашиваете, отчего через конюшню? Сами подумайте, ведь вы чуть ли не в два ночи выходите из дома замужней синьоры. Сюда ведь, небось, пришли, когда двор был полон народа, гости изволили разъезжаться, вас и не заметил никто. А сейчас? Сами посмотрите, нет никого. Так что придется мне жертвовать репутацией.

Ближайший к двери факел зашипел и с треском потух, к вящему удовольствию синьорины ди Стефано. Отчитывать королевских любимчиков оказалось вполне себе приятным занятием, и она, сочтя, что с нее (и дю Плесси) довольно, не стала рассказывать ему про то, что несколькими витками лестницы выше, за такой же дверью, его поджидают головорезы мадам де Суассон. Ни к чему это ему знать.

- Идемте, вроде бы все тихо, - она нащупала в темноте руку маршала и вытащила его в успевшую остыть ночь. Скользнувший по двору порыв ветра лизнул лицо и открытые плечи молодой женщины, и она зябко передернула плечами. – Но лучше все ж поторопиться.

Симонетта, крадучись, повела закутанного в плащ Плесси-Бельера вдоль стены, нырнула с ним в узкую дверцу в воротах конюшни и, пробежав между стойлами, выскочила черед противоположную дверь в сад, прежде чем графские лошади успели заволноваться, почуяв чужаков.

- Ну вот, проскочили, кажется, - она довольно улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами в свете луны, но тут же насупилась. – Только что же, мне теперь вас до калитки вести придется, чтобы отпереть и запереть. Ох…

Добросердечие всегда выходило боком, Симонетте это было хорошо известно, но отчего же она снова и снова попадалась в эту западню?

20

Нельзя сказать, что изобличительная отповедь явилась для него откровением. Нечто подобное ему и раньше доводилось слышать от мадам де Ланнуа, считавшей своим святым долгом сдерживать неуемную ветреность крестника. Но, тон Симонетты и то, как она крадучись повела его вдоль самой стены, старательно держась самой темной части дорожки, отрезвляли получше всяких увещеваний.

- Все уже уехали? - это обстоятельство немного удивило маршала, так как он прекрасно знал, что госпожа де Кариньян нередко удерживала наиболее дорогих и важных в обществе гостей долго за полночь, отпуская их порой только на рассвете.

- О, Ваша репутация также дорога мне, как и доброе мнение о Вас Вашей госпожи, - попытался отшутиться Франсуа-Анри, когда они прошли через конюшню и вышли в сад.

- Но, все же, если Вы не желаете, чтобы я крался один через сад и перелезал через забор, - он ответил легкой усмешкой, стоило Симонетте насупиться, так что ее очаровательный носик заострился. - Давайте так, Вы проводите меня до калитки. И тогда Вам не придется снова одалживать мне ключ.

Он сказал это с таким равнодушием, что можно было и впрямь поверить, что ему было решительно все равно - захотят ли его провожать, или доверят заветный ключ от садовой калитки, предоставив случаю решить проблему его возвращения.

- Ну как? - да, расчет был хорош, но, в глубине души он ждал отказа и желал его, потому что не хотел, чтобы у него оставался хотя бы малейший повод для возвращения. Не через сад, уж точно.
"Никогда," - это слово было так легко прочесть по почти беззвучному движению губ. В груди снова обожгло горячей волной при воспоминании о последнем мгновении их свидания. Олимпия не желала его. Она лишь искала способа оттолкнуть его от себя, разве не это означали ее слова? Или все же...

- Идем, - скомандовал маршал, резко обрывая собственные мысли, могущие привести его к зыбкой тропе, под названием надежда.

Он позволил Симонетте идти вперед, полагаясь на то, что прекрасно знавшая кратчайший путь от дома к калитке, она проведет его быстрее, чем если он сам будет искать дорогу запутанному лабиринту дорожек. Но, видя, как ее открытые плечи вздрагивали от холода, он приблизился к ней и молча, притянул к себе, укрыв под широким дорожным плащом.

Пока Симонетта отпирала замок, Франсуа-Анри оглядывался вокруг и прислушивался к ночной тишине, не послышится ли цоканье копыт его лошади, привязанной к ограде. Тревожное предчувствие не оставляло его, после того, как уже на трезвую, во многом благодаря свежему ветру и прохладе, голову он обдумал все, что сказала ему Симонетта о ее госпоже, и о том, что самой главной опасностью для нее был именно он, а не кто-то другой.

Похожий на всхлип звук петель отворяемой калитки прорезал тишину, заставив вспорхнуть нескольких пичуг, нашедших ночное пристанище на ветвях кустарника, высаженного вдоль ограды. Закутавшись в плащ, Франсуа-Анри выскользнул из сада и оказался на улице, освещенной лишь слабым светом луны, пробивавшимся сквозь прозрачные облака. Что-то прошелестело рядом с колонной, служившей опорой для калитки, и он увидел, как из темноты выплыла тень, надвигавшаяся прямо на него.

- Черт, - прошептал маршал и потянул шпагу из ножен. - Бегите, Симонетта!

Угрожающе блеснуло лезвие смертоносного оружия, но тень, не остановилась, а продолжала плыть в его сторону, странно приваливаясь и западая набок, будто бы прихрамывая. Сообразив, что намерением этого человека было вовсе не нападать на него, Франсуа-Анри вложил шпагу в ножны и шагнул вперед, едва успев поддержать почти упавшего ему на руки мужчину.

- Кто Вы, сударь? - этот вопрос был излишним, так как кто бы ни был этот человек, его дыхание было настолько же частым, что он вряд ли мог произнести что-либо внятное.

Привалив его к ограде, чтобы наскоро осмотреть степень урона, Франсуа-Анри заметил темное пятно, расплывшееся на боковой части своего плаща. Это не было его кровью, затянувшаяся уже рана не могла так кровоточить, значит, то была кровь незнакомца.

- Вы ранены? Но, кто? На Вас напали? Ограбили? - на этот раз он задавал вопросы только затем, чтобы его могла услышать Симонетта, которая, возможно, не успела еще отойти далеко от калитки. - Не закрывайте глаза, милейший. Смотрите на меня, - он похлопал свободной рукой по щеке, тогда только всмотревшись внимательнее в лицо молодого человека, тихо сползавшего на землю.

- Сент-Аман? Тысяча чертей! Как? Почему Вы здесь?


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Сен-Жермен и Королевская Площадь. » Улица дю Фуа, башня астролога в отеле де Суассон. Ночь с 5 на 6 апреля