Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



День святого Исидора

Сообщений 21 страница 38 из 38

1

Время: 04.04.1665 г.

Место действия: Монастырь кармелиток в Сансе

Действующие лица: Ора де Монтале, Клод де Ранкур, Франсуа-Анри де Руже

Маленький монастырь босоногих кармелиток под Сансом, основаный в 1625 году архиепископом де Бельгардом, никогда не был особенно многолюдным. Одиннадцать монахинь и дюжина послушниц проводят дни в молчании, молитвах и трудах: они лечат больных в монастырском госпитале, пекут облатки для причастия, которые скупают городские церкви, собирают четки из семян и бусин и делают цветы из шелка для украшения алтарей. Несколько месяцев назад в монастырь в закрытой карете привезли из Парижа знатную даму, вызвавшую недовольство короля, и хотя "сестра Николь" находится в монастыре в качестве пансионерки (читай - заключенной) и не принимала послушания, мать настоятельница строго следит за тем, чтобы она соблюдала все правила устава кармелиток.

https://c.radikal.ru/c20/1910/38/98df8313b985.png

Отредактировано Ора де Монтале (2019-07-17 22:03:47)

21

Не передумает и не отступит! Исхудавшее личико мадемуазель де Монтале расцвело счастливой улыбкой, а в голове завертелись совсем не подходящие для монастыря мысли про подвенечное платье и вышитое постельное белье.

- Я буду ждать вас, шевалье, - пообещала она склоненному над ее рукой затылку и тихонько вздохнула. Ранкур был безупречно вежлив, но капелька пылкости ему бы не помешала. Правда, была еще сестра Доротея...

Ора умоляющее взглянула на монахиню, наблюдавшую за ними с подозрительно довольным лицом, но та сурово покачала головой и выразительно потеребила висящее на груди распятие. Ну да, монастырь - ну что? Неужели они не могут скрепить помолвку поцелуем? Что в этом дурного?

С другого конца монастырского двора, упиравшегося в церковь, донесся удар колокола. Монахиня быстро перекрестилась и поднялась.

- Нам пора, сестра, - заявила она не терпящим возражений голосом. - Время молитвы.

- Но как же... - опешила Ора. - Мы ведь еще... Ой, я догоню вас, сестра, хорошо?

Она ожидала категоричного "нет", но сестра Доротея лишь покачала головой и молча вышла из комнаты, оставив дверь открытой.

- Можете даже не сомневаться, что я вас дождусь, - вздохнула Ора. - Сами видите, с таким присмотром я точно никуда не денусь. Вы... вы можете мне писать, шевалье, если вам будет угодно. Правда, все письма ко мне, как и мои письма читает мать Агата, но я буду рада даже паре вежливых строк. Вы останетесь, чтобы поговорить с настоятельницей, да?

Отредактировано Ора де Монтале (2019-08-03 00:56:43)

22

Призыв к молитве заставил Ранкура про себя скрипнуть зубами. Как же не вовремя! Хотелось еще немного поговорить - раз уж они заключили помолвку... помолвку, за действительность которой еще предстоит немало побороться. Однако Клод ощущал полнейшую уверенность в верности своего поступка, а когда он был уверен в своей правоте, то был готов стоять насмерть.

Однако же отверзшая наконец уста монахиня хотя бы вышла из комнаты. Возможно, благочестивая сестра руководствовалась соображением, что в том, что будущие жених и невеста останутся наедине, куда меньше греха и угрозы добродетели, нежели в случае, когда речь идет просто о кавалере и девице.

- Я поговорю с матерью Агатой сразу после завершения службы, - отозвался Клод на вопрос Монтале, - более того, я собираюсь покинуть Санс только послезавтра, а потому надеюсь на еще одну встречу с вами. И постараюсь писать так часто, как смогу, чтобы вы знали все о том, как продвигается наше дело. И... вам, наверное, стоит узнать... я более не шевалье, - лицо молодого человека омрачилось. Говорить об утрате было все еще тягостно, несмотря на то, что они с Франсуа никогда не были близки и не слишком ладили. Однако известить девушку о том, как ныне звучит титул жениха, все же стоило, - мой старший брат скончался, титул виконта перешел ко мне.

"Боже, только бы она не решила, что я напрашиваюсь на сочувствие!"

Клод попытался улыбнуться, чтобы не повергать Монтале в скорбь и раздумья. Нерешительно, очень осторожно коснулся пальцами щеки девушки. Возможно, стоило ее поцеловать? Однако это казалось чрезмерной вольностью. Было ли причиной то, что они находились в монастыре? Или то, что предложение он сделал, движимый отнюдь не страстью? Впрочем... была не была. Ранкур подался вперед и, не спрашивая разрешения, поцеловал свою нареченную. Мягко и так целомудренно, что восхитил бы и мать Агату, присутствуй она при этой сцене.

23

- Так вы придете еще раз? – восхитилась было Монтале, чувствуя, что уже предвкушает новую встречу и возможность поговорить, тем более, что им надо столько всего обсудить, ведь она совершенно ничего не знает о семье своего будущего мужа.

«Будущего мужа», подумать только! Было от чего зарумяниться щекам, но, как назло, румянец приходить не спешил. Неужели за эти долгие месяцы она так замерзла, что совсем разучилась краснеть, как прежде, от малейшего волнения?

Словно догадавшись, что она думает о его семье, Ранкур заговорил вдруг о старшем брате. Надо же, а она и не подозревала, что у него есть брат… то есть, никогда не задумывалась об этом. Что не удивительно, впрочем, учитывая, что с Ранкуром она обыкновенно встречалась в обществе Франсуа, легко и непринужденно отвлекавшего на себя все ее внимание. Но что же это, выходит, она будет виконтессой, а ее сын – графом при любом раскладе, даже если ей самой не удастся дожить до высокого титула? Впрочем, эта мысль не вызвала у Монтале приступа бурной тщеславной радости, наверное, потому, что по голосу ее жениха (ой, вот еще одно новое и нежданное слово, дающее повод покраснеть от удовольствия) чувствовалось, что потеря еще свежа.

- Прошу прощения, виконт, я не знала. И… мне очень жаль, ведь это такая утрата для семьи, - вежливо произнесла Ора, быстро складывая в уме два и два.

То, что титул виконта перешел к Ранкуру, могло означать только одно: его брат умер, не оставив наследника, и теперь эта почетная обязанность перешла к младшему сыну. Не отсюда ли желание жениться? Ну да, должно быть, семья подыскала ему невесту, от которой бедняга Ранкур предпочел галопом умчаться в Санс, за более привлекательным в некоторых отношениях вариантом.

А вот эта мысль была вполне себе приятной и льстящей девичьему самолюбию, и Ора тешилась бы ею еще долго, если бы не поцелуй. Тот самый поцелуй, на который она так надеялась. И даже губы приоткрыла послушно, но…

Впору спросить новоиспеченного виконта, не противна ли будущая невеста ему самому.

Пряча разочарование, Монтале скромно опустила голову – ну чисто божья голубица, и даже румянец вспомнил, наконец, о своем существовании. Вопрос так и вертелся на языке, но ведь тогда придется сознаваться, что ей есть с кем сравнивать… Сердце вдруг защемило давно забытой (нет, глубоко зарытой) болью, но Ора решительно утолкала ее обратно. Ни о чем спрашивать она не станет и сдержит обещание быть хорошей женой, а там, кто знает. Матушка всегда уверяла ее, что главное обвенчаться, остальное придет. Правда, сестра при этом цинично шутила про то, что приходит потом, но ее муж Оре изначально не нравился, а со своим она уж как-нибудь слюбится. Ну, по крайней мере, будет очень-очень стараться растопить этот суровый лед всеми возможными способами.

- Ну что ж, теперь нашу помолвку можно и в самом деле считать скрепленной, виконт? – с вновь обретенной уверенностью улыбнулась она жениху. – Тогда я побегу, пока не опоздала совсем уж безнадежно. Буду с нетерпением ждать вас завтра – вы обещали! И… да, пожалуйста, зовите меня Орой. Мадемуазель де Монтале звучит уж слишком официально.

24

Была ли кончина Франсуа действительно серьезной утратой для семьи? И да - всегда печально, когда число сыновей сокращается до двух служителей церкви и самого младшего, толком не построившего карьеру. И нет - от своего первенца граф уже давно ничего не ожидал, с тех самых пор, как здоровье наследника оказалось серьезно подорвано. Ныне эти тонкости, по мнению Клода, были уже не важны. Куда важнее будет предупредить невесту о том, что граф де Ранкур имеет весьма крутой нрав и требует неукоснительного соблюдения этикета даже внутри семьи. Наверное, стоит обдумать, как обустроить дело так, чтобы Монтале, если не получит разрешения вновь появиться при дворе, не оставалась во Фреснуа, пока он занят службой - во всяком случае, пока отец жив. Снимать дом наиболее разумно, средств должно хватить, но в прочих расходах придется сильно ужаться.

Приземленные размышления о деньгах и улаживании дрязг с родней, которые неминуемо возникнут, мало соответствовали романическому очарованию самовольной помолвки. Но что поделать - прозы в жизни куда больше, чем стихов, а хлеб намного важнее роз.

- Благодарю за сочувствие. Но извиняться вам совершенно не за что - подобные вести сюда едва ли могли дойти.

Монтале удивительно зарумянилась после поцелуя и потупилась. Неужели это ее так смутило? А ведь он старался быть как можно более деликатным. Будь Клод более самоуверенным или наивным, он бы вообразил, что согласие на брак девушка дала еще и потому, что он все же вызывает у нее некие чувства.

"Матери она, возможно, даже понравится..."

Эта мысль была обнадеживающей. Клод улыбнулся, на прощание пожимая пальцы невесты:

- Безусловно - скрепленной. Я приду завтра, - он быстро прикинул время, ориентируясь на распорядок дня в обители тети Жанны за неимением лучшего образца, - сразу после утренней мессы. И... да, конечно, Ора. Вы тоже не зовите меня ни шевалье, ни виконтом.

Называть мадемуазель де Монтале по имени было до смущения непривычно и странно. Внезапно Клоду подумалось, что с большим удовольствием он назвал бы ее Николь.

25

Показалось ли Оре, или между ней и Ранкуром действительно чуточку потеплело? Вряд ли, хотя она с радостью поделилась бы с ним веселой, озорной легкостью, поселившейся в сердце после того, как все решения были приняты, а все слова – сказаны. Преисполненная этого летящего чувства (предчувствия близкой свободы, о которой она так мечтала?), Монтале порхнула к дверям с прежней грацией, забыв и про мешковатый балахон монашеского платья, и про совсем застывшие в холодной комнате ноги. На пороге она обернулась: Ранкур снова превратился в темный силуэт на фоне залитого солнцем окна, и выражения лица его Ора разобрать не могла, но все равно улыбнулась, споря сиянием с апрельским светилом.

- До завтра, месье… Клод.

Утренняя месса обещала превратиться в самую желанную службу, но сейчас ей надо было догнать сестру Доротею или хотя бы прийти почти одновременно с ней, и Ора бросилась бегом по коридору. Разумеется, надолго ее прыти не хватило: сначала она перешла на шаг, а потом и вовсе остановилась, поняв, что иначе просто не переведет дыхание.

И в этот момент Ора услышала голоса. Точнее, голос сестры Доротеи, которая будто бы оправдывалась перед кем-то. Заинтригованная, Монтале начала тихонько подкрадываться к выходящему на галерею клуатра окну, стараясь остаться незамеченной. Однако сестра Доротея замолчала, и Ора замерла в наступившей тишине, боясь выдать себя неловким шагом в шлепающих по полу сандалиях. Что, если ее услышали?

Она уже успела вся испереживаться, когда, наконец, снова раздался второй голос:

- Не представляю, как я оправдаюсь перед моей дорогой Жанной! – с неподдельной скорбью в голосе воскликнула мать-настоятельница.

- Но ведь вполне возможно, и я бы даже сказала, вероятно, что вашей подруге были известны планы ее племянника. Иначе она вряд ли стала бы устраивать эту встречу, - возразила сестра Доротея.

- В таком случае, ее просто ввели в заблуждение относительно этой девицы, - в голосе матери Агаты было столько злобы, что Ора невольно поежилась, ведь речь явно шла о ней. – Значит, мой долг раскрыть ей глаза, хотя, видит бог, я против того, чтобы говорить дурно о ком бы то ни было. Но не могу же я позволить, чтобы эта недостойная особа втерлась в почтенный род Ранкуров при помощи рыбьего пузыря с куриной кровью.

- Быть может, сестра Николь вовсе не…

- Ах, оставьте, Доротея. Вам ли не знать этих придворных девиц, - оборвала монахиню мать Агата.

Монтале едва дышала от негодования. Она прекрасно поняла, что имеет в виду настоятельница: когда с глупышкой Артиньи случилось несчастье, закончившееся рождением никем не признанного младенца, ее перспективы бурно обсуждались на половине фрейлин Мадам, и куриная кровь в пузыре расхваливалась как наивернейшее средство убедить будущего мужа, что ничего такого в прошлом новобрачной не было. Но кто позволил этой старой вешалке делать подобные намеки в ее адрес? И да, неплохо бы спросить, откуда старуха знает о пользе куриной крови в первую брачную ночь?

Пока Ора молча кипела, за окном простучали по каменным плитам сандалии: монахини направили свои стопы к часовне. Надо было спешить следом, но вместо этого она прислонилась горящей щекой к ледяной и влажной стене и закрыла глаза. Вся наполнявшая ее легкая радость улетучилась без следа, оставив тягостное чувство грядущих невзгод. Помешать матери Агате выставить ее в черном свете перед неведомой Жанной не было никакой возможности. Представить, как семейство Ранкура отнесется к их помолвке, напротив, было легче легкого. А ведь она уже успела намечтать себя перед алтарем в изысканном платье цвета утренней зари…

- Никаких планов! – произнесла Монтале вслух. – Чтобы не сглазить.

Запоздало пожалев о том, что не попросила Ра… Клода уговорить мать Агату дать им завтра побеседовать без присмотра, она вышла в клуатр и медленно поплелась вслед за монахинями, догонять которых не было ни сил, ни желания.

Отредактировано Ора де Монтале (2019-08-14 13:20:13)

26

Новая беседа с матерью Агатой оказалась еще более непростой и окрашенной куда меньшей доброжелательностью, чем первая, хотя Ранкуру казалось, что до таких пределов неприветливости дойти трудно. Что же наплела аббатисе сестра Доротея такого, что прохладная вежливость сменилась явным стремлением воспрепятствовать новой встрече? Какое дело настоятельнице глухой обители до того, что проживающей в монастыре ссыльной фрейлине сделано предложение? Казалось бы, ее должна только радовать перспектива снять с себя обязанности тюремщицы. Будь Ора наследницей ощутимого состояния, это неудовольствие можно было бы списать на то, что монастырь был бы не против склонить девушку к постригу и заполучить ее приданое. Но ничего подобного у мадемуазель де Монтале не наблюдалось. Какие-то дополнительные инструкции? Но кому при дворе вообще пришло бы в голову, что кто-то решится просить руки бесприданницы, да еще и попавшей в опалу?

Утомительный диалог длился уже не менее часа. Мать Агата являла собой прекрасный образчик суровейшей непреклонности и готовности во что бы то ни стало исполнить то, что считает своим долгом: не допустить гостя к «сестре Николь» снова. Клод просил, убеждал, взывал к христианскому милосердию, упирал на то, что, пусть помолвка покамест и не оглашена, но мадемуазель де Монтале (да, именно так, потому что не существует никакой «сестры Николь», как бы мать Агата ни пыталась убедить его и весь мир в обратном!) отныне находится под его защитой.

Аргументы о помолвке были на редкость шаткими, это сознавал и сам Ранкур. По сути, он заручился лишь согласием самой Оры. Не было получено даже согласие ее семьи, не говоря уже о благословении графа. Однако в бою все средства хороши. Клод покорно выслушивал проповедь о сыновнем послушании и долге, которой разразилась в ответ аббатиса, быстро прикидывая возможные пути атаки. Ах, почему нельзя просто увезти Монтале отсюда и сделать женитьбу свершившимся фактом? Увы, сейчас не времена Фронды и даже не времена почившего Людовика Справедливого – судя по рассказам крестного, тогда подобное иной раз проделывали…

- Не пристало вам, сын мой, надежде своего рода, вводить в заблуждение свою почтенную родственницу относительно цели своего визита к сестре Николь! – наконец громогласно проговорилась мать Агата.

Клод подавил тяжкий вздох. Неужели причиной гнева этой святоши стало ходатайство тети Жанны? Но старая аббатиса напротив, была единственной из членов семьи, кого он посвятил в свои намерения, и отнеслась к его затее даже с некоторым пониманием, хотя и без восторга.

Следующие полчаса прошли в уверениях, что преподобная мать Жанна была прекрасно осведомлена о намерениях племянника и не противилась им, обещаниях Клода непременно принести покаяние за свое своеволие и некрасивом, но честном торге о пожертвовании, в благодарность за которое мать Агата позволит виконту де Ранкуру новое двухчасовое свидание с сестрой Николь без свидетелей – при условии, что сестра Николь будет согласна отвлечься от молитв и послушаний ради мирских забот, - а также право присутствовать на монастырской утренней мессе.

- Я сердечно благодарен вам за дозволение, преподобная мать, - Клод на прощание смиренно склонил голову под благословение, даруемое узловатой сухой рукой аббатисы.

В оговорке, что встреча будет зависеть от согласия Оры, виделся явный подвох. В то, что девушка откажется от желанного свидания добровольно, Клод не верил. Неужели мать Агата вознамерилась чинить им препятствия?

- Перед тем, как покинуть обитель, я попрошу вас о снисхождении и милосердии, - Ранкур поднял глаза на аббатису, - не будьте чрезмерно строги к мадемуазель де Монтале и не возлагайте на нее многих послушаний на завтрашний день.

Как ни владела собой мать Агата, но колючий взгляд и поджатые губы ее выдали с головой. Ранкур спрятал всколыхнувшееся негодование за кроткой улыбкой. Значит, догадка верна – она намерена им помешать.

- Сестра Николь должна соблюдать требования устава, - голос матери Агаты скрежетнул металлом, - ступайте, сын мой.

«Старая швабра!» - именно с такой непочтительной прощальной мыслью Клод переступил порог монастыря. Надежда была только на то, что желание заполучить новые алтарные облачения перевесит в матери Агате желание сорвать встречу.

27

Утро 5 апреля 1665 года

Новый день встретил Ору солнцем и звоном монастырского колокола: она проспала, и пришлось в спешке вскакивать с кровати и облачаться в ненавистную рясу под осуждающими взглядами послушниц, с которыми Монтале делила дортуар. Хорошо, что устав кармелиток требовал от сестер молчания, иначе к взглядам наверняка добавились бы и слова.

Ора редко вставала последней. Даже в монастыре, где ей приходилось дважды за ночь подниматься для молитвы, она просыпалась, как жаворонок, с первым лучом света, прорвавшимся в узкую щель ставень. Но эту ночь она почти не спала, несмотря на данный себе же зарок ничего не планировать. Ее деятельный и практичный мозг не слушал никаких зароков, так что к утру она могла бы с легкостью расписать свою семейную жизнь на десяток лет вперед, и то, что она решительно ничего не знала о будущем муже и его семье, ничуть не мешало мечтать и планировать. Разве что свадебное платье так и осталось на стадии цвета: разумно решив, что за месяцы, проведенные в монастыре, она безнадежно отстала от моды, сей важный вопрос Монтале решила отложить до тех пор, пока у нее не появится возможность увидеться со старшей сестрой и заручиться ее помощью в этой нелегкой задаче.

Написать сестре хотелось до ужаса, но Ора мужественно держала себя в руках весь вчерашний день, тратя бурлящую энергию на душеспасительные дела, которые изыскивала для нее неистощимая на выдумки мать-настоятельница. Пожалуй, вчера Монтале была самой образцовой кармелиткой во всем монастыре, и все равно, всякий раз, когда она попадалась на глаза матери Агате, та недовольно поджимала губы. А Ора в ответ невинно улыбалась и хлопала ресницами, отчего монахиня мрачнела еще больше.

«А я замуж выхожу! – сказала она себе, впопыхах укладывая на затылке заплетенную еще накануне косу, потому что времени переплетать ее заново уже не было. – Замуж, замуж, замуж!»

«Погоди веселиться, - буркнул внутренний голос. – Тебе пока еще никто не разрешил».

С этим трудно было поспорить, да она и не стала, потому что монахини и послушницы дружно потянулись к выходу, чтобы успеть к завтраку. Было бы о чем спорить: ее родители будут только рады сбагрить с рук и вторую дочь, что же до родителей де Ранкура, то Ора подозревала, что у ее нареченного есть способы их убедить.

«А кто будет убеждать короля?» - не унимался внутренний зануда, но Ора только фыркнула себе под нос. Кто-кто? Само собой, Франсуа! Должна же быть от друзей какая-то польза. На Луизу она не рассчитывала, ее робкая подруга ни за что не решится разгневать возлюбленного, а вот Виллеруа робостью особо не страдал, особенно после того, как женился.

За всеми этими волнительными мыслями, скорее радостными, чем удручающими, Монтале не заметила скудный завтрак, да и в огород переместилась почти незаметно для себя. В монастыре не было часов, кроме огромного солнечного циферблата на внешней стене здания, так что считать минуты до утренней службы приходилось в уме. Считала Ора явно быстрее, чем бежало время, потому что к моменту, когда над Сансом снова поплыл колокольный звон, призывающий монахинь и прихожан к молитве, по ее подсчетам должен был быть уже полдень.

Выронив тяпку, она метнулась к бочке с водой, чтобы сполоснуть руки, вытерла мгновенно покрасневшие в ледяной воде пальцы прямо об рясу, и полетела (нет, не на крыльях любви, всего лишь надежды) к калитке во внутренний сад, чтобы присоединиться к процессии монахинь, шествующих на службу.

В маленькой монастырской церкви, разделенной пополам деревянным экраном, чтобы прихожане не глазели на монахинь и наоборот, уже горели свечи в маленьких стеклянных стаканчиках, и наверху негромко играл орган. Монтале замерла перед статуей Мадонны и, перекрестившись рукой с намотанными на нее четками – первым «свадебным» подарком, с мольбой взглянула в печальные нарисованные глаза.

- Пусть у него все получится, Пресвятая Дева! – вздохнула она, прежде чем зашептать Ave.

После утренней службы.
Он обещал, что придет после утренней службы!
Отчего-то Ора была уверена, что никакие козни матери Агаты не помешают обещанному ей свиданию, и от этой уверенности личико ее сияло счастливым предвкушением впервые за много-много дней.

28

Покинув монастырь, остаток дня Ранкур провел в сочинении черновиков писем своей родне, крестному и тем, кого он относил к потенциальным союзникам в затеянном предприятии. От идеи просить руки Оры в письме к ее родителям он, после некоторых размышлений, отказался, решив сделать это при личном визите. Так делу будет придан более уважительный и менее формальный вид. Не то, чтобы Клод сомневался в отказе с их стороны – даже не слишком богатые Ранкуры в глазах семейства Монтале являются солидным уловом. Но все же лучше продемонстрировать вежливость и почтительность в отношении будущей родни. А заодно и свести личное знакомство будет не лишним. Нет, с этой стороны осложнений не предвиделось.

Самым трудным будет переломить волю отца и сестры Франсуазы. И выпросить у Его Величества прощение для Оры. Пусть даже без права вернуться ко двору. А впоследствии… пока они живы - ничто не кончено, и никто не знает, как может повернуться судьба, так что в будущее Клод смотрел со сдержанным оптимизмом, который отнюдь не казался ему беспочвенным.

Правда, мысль о браке была неуютной и тревожащей, долго не дававшей молодому человеку уснуть. Конечно, Клод всегда знал, что однажды придется жениться, но теперь, когда согласие невесты было получено, его охватывала оторопь. Попытки представить семейную жизнь успехом не увенчивались – фантазия заканчивалась примерно на венчании. Ясно, что это не будет похоже на браки отца, покойного старшего брата или сестер. И означает конец вольной и несколько безалаберной холостяцкой жизни, некие обязательства перед женой. Впрочем, обязательства отныне есть и перед невестой. Для начала прекратить волочиться за юбками и лазить в окна к замужним, чтобы не оскорблять Ору своим неподобающим поведением и не давать повода для пересудов. Пересудов и без того будет более чем достаточно.

На утреннюю мессу Клод явился заметно взволнованным. Чувствовать себя спокойно, как подобает человеку, заключающему всего лишь рассудочную сделку, у него не выходило. Да, его чувства не имели ничего общего с влюбленностью. Но были не менее важны и остры.

Мать Агата встретила его с той же принужденной вежливостью, с какой и проводила вчера. Ранкуру даже показалось, что почтенная аббатиса сожалеет, что он явился. Неужели надеялась, что неудобный гость раздумает и уедет прочь? В силу каких причин ей так поперек горла это сватовство? Клод пожалел, что не может спросить напрямую.

- Я дозволяю сестре Николь встретиться с вами, - голос преподобной матери, в виде жеста особого расположения лично сопровождавшей Ранкура на службу, был не слаще уксуса, - по окончании мессы сестра Доротея проводит вас и, во имя соблюдения пристойности, будет находиться неподалеку. Так, чтобы видеть вас и сестру Николь.

Беседовать под любопытным взором вчерашней монахини не хотелось. Но хотя бы не в непосредственной близости, с возможностью обменяться какими-то словами без чужих ушей. Это уже показалось Клоду небольшой победой. Видимо, земное желание заполучить пожертвование все же заставило мать Агату несколько поступиться суровым благочестием.

Среди мирян, допущенных на монастырскую мессу, молодой дворянин-гвардеец выделялся как мак посреди грядки с капустой, несмотря на то, что вновь оделся с приличествующей  полутраурной скромностью. Прихожане украдкой разглядывали кавалера, явно озадаченные его присутствием среди столь смиренной паствы. Клод не обращал внимания на эти взгляды, искренне молясь Святой Деве о ниспослании помощи и прощении за то, что собирается идти против воли отца.

Уже знакомая монахиня, смиренно склонив голову и сложив руки на животе, ожидала Ранкура на выходе. Не нарушая молчания, достойного похоронной процессии, сестра Доротея сопроводила молодого человека в дальний угол монастырского сада – достаточно укромный, чтобы у благочестивых сестер не было возможности смутиться при виде мужчины. Клод повел бровью. Такого поворота он не ожидал, полагая, что беседа состоится в комнате. Интересно, откуда сестра Доротея будет следить за соблюдением приличий? Неужели из кустов жимолости? Представив здоровенную монахиню подслушивающей среди кустов, Ранкур с трудом удержался от неприличного смешка.

Откуда-то вынырнул откормленный мордатый котяра, равнодушно посмотрел на молодого человека и растянулся на солнышке. Клод задумчиво скользнул взглядом по кустам. Почему Ора задерживается?

29

- Исповедоваться? Но… зачем? – Ора, не веря своим ушам, озадаченно смотрела на нависающую над ней мать Агату. – Сегодня же не воскресенье.

- В новую жизнь надобно вступать с чистой душой и совестью, - сентенциозно заявила настоятельница, поворачиваясь к «сестре Николь» спиной в знак того, что протесты не принимаются.

Монтале хотела было съязвить в эту уходящую спину, что предпочла бы вступить в новую жизнь с чисто вымытыми ногами и в чистых чулках, но вместо этого прикусила губу и кинулась к исповедальне, у которой, к счастью, в этот неурочный день никого не было. Замысел старухи Агаты был очевиден: не сумев припомнить ни одной грядки, которая не пострадала бы еще от неумелых рук беспутной аристократки, она нашла другой способ задержать Ору в надежде, что де Ранкур уйдет, так и не дождавшись «вечную потеряшку».

Ну нет, надо обязательно успеть!

Она охотно сбежала бы прямо сейчас, но знала, что мать Агата непременно спросит у отца Эмери, была ли сестра Николь у исповеди. А ведь еще надо придумать хоть какой-нибудь грех…

Опустившись на колени в исповедальне, Ора тихонько хихикнула: сквозь деревянную решетку явственно доносилось похрапывание.

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа, - бодро начала она.

Похрапывание на мгновение стихло, но тут же сменилось тихим посвистыванием, и Ора принялась быстро-быстро перечислять свои немногочисленные грехи, сводившиеся к недостатку христианского смирения перед лицом назначенных ей работ, призванных это самое смирение в ней воспитывать.

- И это все мои грехи! – с гордостью заключила кающаяся грешница буквально через минуту, если не раньше.

- Господь простил тебя. Иди с миром…- сонно пробормотал священник, и Монтале выскочила из душной клетушки, не дожидаясь, пока отец Эмери вспомнит, что не назначил ей никакой епитимьи.

В дверях церкви ее с недовольным видом поджидала сестра Доротея, и Ора, смиренно потупившись, пошла за ней. Точнее, поплелась, потому что монахиня, само собой, никуда не спешила. Она и дошла только лишь до калитки, пропустив Ору вперед. Монтале сделала несколько шагов по дорожке, вопросительно оглянулась, но сестра Доротея отрицательно покачала головой, явно не собираясь идти дальше.

Выходит, они будут в саду одни? Пообещав себе непременно порадоваться этому нежданному чуду, Ора отправилась на поиски жениха.

Ранкур, как и следовало ожидать, нашелся в самом дальнем уголке сада, больше похожем на лабиринт из разросшихся кустов. Интересно, давно ли он тут бродит в ожидании? Неловко-то как…

- Д-д-добрый день, - робко окликнула его Монтале, но первым на ее появление откликнулся Питу, вынырнувший откуда-то из кустов, чтобы привычно потереться о ее ноги. – Простите, бога ради, я ведь не заставила вас слишком долго ждать? Это все…

Ох нет, роптать и жаловаться она не станет – к чему отягощать только что очищенную душу свежим грешком?

Отредактировано Ора де Монтале (2019-08-17 00:58:39)

30

Два пергаментных пакета с приказами, подписанными королем, были надежно спрятаны под отворотом камзола, слишком теплого для столь погожего весеннего денька, и приятно похрустывали при малейшем движении. Стараясь не выглядеть слишком взволнованным или, не дай бог, нетерпеливым в предвосхищении встречи, дю Плесси-Бельер отмерял периметр небольшого дворика, окруженного глухими стенами монастырской ограды с двух сторон, часовней и небольшим строением в два этажа, служившим жильем священника и гостевыми покоями для епископа и высоких клириков, прибывающих по праздникам в обитель.

- А, господин маршал! И сколько же времени Вы не были в нашем благословенном месте? - сонный взгляд отца Эмери, вышедшего из часовни, мгновенно просветлел, едва он заметил знакомую фигуру кавалера в дорожном плаще, надетом поверх камзола военного кроя.

- Но, как же, святой отец, я сообщал Вам о своей поездке в Турин. И просил передать мои лучшие пожелания одной особе. Еще в феврале. Должно быть, Вы запамятовали, - с улыбкой ответил ему маршал и почтительно приник коротким поцелуем к протянутой руке.

- Вот как? Писали? Должно быть, Ваше письмо все еще в пути. Незадача, какая, - расстроено пробормотал святой отец и прошелся по аллее. - Но, Вы сказали, что ездили в Турин, стало быть, письмо Ваше застряло где-нибудь в горах. Мудрено ли, по весне дороги размыты. И вообще.

- Вообще-то, письмо было отослано мной из Лиона, - возразил дю Плесси-Бельер, но тут же смягчился, видя вполне искреннее сожаление в полной смирения улыбке Эмери - что можно требовать от священника, всю свою жизнь посвятившего маленькому винограднику и саду в стенах святой обители?

- Кроме того я писал о моем намерении просить Его Величество за одну особу, которая находится под покровительством матери Агаты. Ее имя...

- А, - Эмери обернулся к маршалу и улыбнулся с довольным видом. - Вы о сестре Николь, не так ли? Ну, тут и провидцем быть не нужно, в обители находится только одна особа, за которую следует просить короля. Должен сказать Вам, дорогой маршал, что эта мысль пришла в голову не только Вам. И это радует меня, - не замечая изменившееся выражение лица собеседника, Эмери благодушно сложил руки на животе и продолжал: - Такая славная она, сестра Николь, старательная. Я буду только рад, если этому молодому офицеру удастся выхлопотать для нее разрешение покинуть обитель. Не место такой душе в этих-то стенах, - он прищурил глаза. - Ну, Вы-то меня понимаете, мой дорогой маршал, здесь не место для такой живой души.

- Вы сказали, офицер, святой отец? Кто же? - с живейшим интересом спросил его дю Плесси-Бельер, пропустив мимо ушей весьма занятную ремарку о живости натуры молодой особы, вступившей в обитель под именем сестры Николь. - Кто же это? Полковник де Виллеруа?

- Нет. Речь не о полковнике. Он бывал здесь, но давно... Давно. А ведь я обещался послать с ним мой особый конфитюр для Его Высокопреосвященства. Нет, не Виллеруа. Другой офицер. Хотя, звания и не помню. Надо спросить у матушки Агаты.

- Вы о матери-настоятельнице, святой отец? - нетерпеливо перебил его маршал и быстро оглянулся в сторону часовни, откуда все еще доносились песнопения монахинь, собравшихся ко второй, или уже третьей литургии. - Так у меня к ней приказ. От короля. Это касается мадемуазель де Монтале.

- Вот оно что, - рассеянное выражение в глазах Эмери сменилось интересом. - Надо же. И этот туда же, - пробормотал он вполголоса. - Ну, так может быть, Вы обождете в саду, дорогой маршал? - он указал на маленькую, едва заметную дверцу в казавшейся первоначально глухой стене. - Там, в саду Вам будет приятнее дожидаться. В такой-то погожий день, зачем Вам морить себя в стенах, - он покосился на вход в часовню. - А я предупрежу мать Агату о том, что Вы изволили приехать с приказом от короля. Я-то, старый, думал, что это Вы ради меня в такой путь далекий пустились, - лукавая улыбка осветила лицо святого отца, напомнив о его былой молодости и любви к шуткам. - Эх, вижу-то я вас и герцога крайне редко в последнее время. Крайне редко. Даром, что крестил и Вас, и его, и сестер ваших, когда еще капелланом был при поместье Вашего батюшки. Ну, ступайте же, ступайте.

Казавшаяся бесконечной речь святого отца подошла к тому долгожданному моменту, когда благовоспитанный молодой человек мог воспользоваться предложением занять себя осмотром монастырского сада. Что маршал и сделал. Однако, без лишней спешки, которая непременно бросилась бы в глаза самому Эмери или матери Агате, которая появилась в дверях часовни с каменным лицом и таким выражением поджатых губ, словно, она воочию увидела самого Змея Искусителя во плоти.

Взмахнув шляпой, украшенной роскошным плюмажем, дю Плесси-Бельер сделал несколько шагов в сторону, куда показал ему Эмери, не спеша повернуться спиной к священнику и аббатисе. Стиснув зубы, чтобы не рассмеяться над их постными лицами, он нашел щеколду, спрятанную под густо разросшимися ветвями дикого винограда, и отворил калитку. Протяжный скрип не смазанных петель потревожил стайку птиц, устроившихся на ветках росшего рядом с калиткой боярышника, и те с веселым щебетом поднялись на крыло, чтобы перелететь через половину сада и окружить невысокий фонтанчик.

Громкий шорох гравия под ногами выдал незваного гостя. Пройдя несколько шагов, Франсуа-Анри остановился на перекрестке двух аллей обсаженных по обе стороны разросшимся кустарником. Его шаги больше не было слышны, однако громких шорох гравия не стих, а напротив усилился. Кто-то шел с другого конца аллеи к тому месту, где стоял маршал.

Обернувшись, он с удивлением увидел фигурку спешившей, почти бежавшей по аллее женщины, одетой в аскетичное платье послушницы. Бледное лицо и тонкие руки, выпростанные из широких рукавов, вот все, что было открыто взору. И трудно было бы узнать в этой особе придворную даму, с ярким румянцем на щеках и зажигательной улыбкой, очаровывавшей и вызывавшей ответные улыбки даже у самых суровых стоиков. И все же, это была именно она - радостный взгляд карих глаз выдал бы ее даже под самым глухим монашеским одеянием.

- Как? Дорогая мадемуазель де Монтале, Вам уже сообщили о моем приезде? - воскликнул маршал, делая несколько шагов навстречу к девушке, почти бежавшей, как он был теперь уверен, именно к нему. - Я так рад видеть Вас! А старик Эмери вовсе не такой уж соня, как я думал. Успел послать за Вами, прежде чем завести со мной душеспасительные беседы.

Смеясь и шутя, Франсуа-Анри был не менее Оры удивлен их встрече. В глубине души он радовался тому, что ему не пришлось дожидаться, обдумывая в сотый раз, как он передаст Монтале сначала приказ о разрешении покинуть обитель, а потом королевское приглашение ко двору, написанное на имя особы, о которой никто пока еще не слышал, кроме как из уст самого короля.

31

Не успели слова извинения сорваться с губ, как ожидавший ее виконт обернулся, снял шляпу и…

…оказался совсем не виконтом.

«Нет, ну надо же, так ошибиться второй раз за два дня!» - недовольно пробурчал где-то на задворках внутренний голос, пока мадемуазель де Монтале ошеломленно взирала на мужчину, раскланивающегося перед ней с такой знакомой улыбкой, полной насмешливой иронии. Господи, слава богу, что она не выкрикнула имя де Ранкура, вот был бы позор!

- Вы! – выдохнула она, наконец, в ответ на жизнерадостное приветствие. – Но… как? Почему? Откуда вы здесь?

Сердечко тревожно забилось: явление в монастыре самого дю Плесси-Бельера было событием чрезвычайным, куда более значимым, чем сватовство Ранкура. Неужели…

Ой нет, только не надеяться. Пока маршал сам не скажет, зачем он здесь, она не станет, не будет надеяться, чтобы не уплакаться потом слезами разочарования. И все же, зачем он приехал? И причем здесь отец Эмери? Похоже, дю Плесси был уверен, что она спешит именно к нему, по вызову, который должен был передать ей священник, а это значило, что он приехал к ней… то есть, за ней!

Ора крепко сцепила дрожащие пальцы, позволив широким рукавам платья закрыть кисти рук, и попыталась ответить на радушную улыбку маршала собственной осторожной улыбкой. А ведь где-то рядом дожидается ее… Клод. Имя виконта пришло на ум легко и естественно, стоило пальцам коснуться прохладных четок, которые она так и не сняла с запястья. И от этого прохладного прикосновения на душе сразу стало легче. Какие бы перемены в ее судьбе не привез из Парижа Плесси-Бельер, у нее теперь был защитник! Больше того – жених.

- И я вас рада видеть, господин маршал, - бесстрашно солгала Монтале и добавила многозначительно. – Ведь вы приехали с добрыми новостями, не так ли?

Взгляд ее, куда более пристальный, чем позволяли приличия, был устремлен на лицо нежданного визитера – Ора боялась упустить даже малейшую перемену, способную сказать ей, насколько искренен с ней будет дю Плесси, репутация которого, впрочем, на искренность рассчитывать не позволяла.

32

- Надеюсь, эти вопросы вовсе не от того, что Вы не рады мне, дорогая Ора? - сквозь смех спросил дю Плесси-Бельер, с удовольствием любуясь зардевшимися от румянца щечками девушки.

И все-таки, жизнь в спартанских условиях святой обители превратила даже такую бойкую на язычок хохотушку, как Монтале в осмотрительную особу. Посерьезневший взгляд несколько контрастировал с ее признанием. Пожалуй, все-таки это было любопытство вкупе с надеждой, а не радость от встречи с ним.

- Но, позвольте, моя дорогая, разве отец Эмери не предупредил Вас, что я прибыл сюда не только по собственному желанию, но... - лукавые огоньки блеснули в синих глазах - не прошло и трех минут с момента их встречи, а Франсуа-Анри так и подмывало подшутить над острой на язычок мадемуазель де Монтале.

- И все же нет, - ответил он, адресуя это скорее самому себе, чем Оре.

Разве не будет это жестокосердным заставлять ее дожидаться новостей? И ведь они были при нем, оба королевских приказа, которые не посмел бы оспаривать никто, даже сам архиепископ. Взглянув в ее глаза, Франсуа-Анри подумал, что ему самому были хорошо знакомы эти переживания, когда не знаешь еще, чего ожидать от судьбы и чем обернутся следующие мгновения.

- Нет, я не стану томить Вас ожиданием, мадемуазель. Вы и без того достаточно натерпелись здесь, - оправдывая свою поспешность, добавил он и вынул из-за отворота камзола два запечатанных пакета.

- Думаю, что, поскольку оба эти документа касаются Вас, и только Вас, мадемуазель де Монтале, не будет неучтивым передать их содержание матери настоятельнице после того, как Вы первой ознакомитесь с ними.

О, вот этот придворный тон, лишенный красок и каких-либо явных признаков сочувствия или же взаимной радости, как жестоко он звучал бы, если бы при этом голос маршала не дрожал от сдерживаемой улыбки.

- Да, да, мадемуазель. Это для Вас. Точнее, - он вдруг запнулся, взглянув на подпись на одном из пакетов. - Точнее, первый документ точно подписан на имя мадемуазель де Монтале. Вот видите, это рука королевского секретаря. Но, письмо, поверьте мне, написано лично, - он протянул нераспечатанный пакет Оре и прошептал. - Это лично от короля, - и, не дожидаясь, когда она сломает печать, договорил наконец-то. - Это разрешение для Вас покинуть обитель в любое время, когда Вы пожелаете, дорогая Ора.

Дожидаясь теперь, когда она сама распечатает приказ и прочтет его собственными глазами, дю Плесси-Бельер машинально вернул второй пакет за отворот камзола, и теперь стоял, задумчиво похлопывая по нему ладонью. Он так и не придумал, как сообщить Оре условие возвращения ко двору. А ведь в какой-то момент и этот пакет придется вскрыть. Готов ли он приложить и собственную волю к тому, что изъявил в своем письме король? Разглядывая склоненное над письмом лицо Оры, Франсуа-Анри отмечал давно знакомые черточки-чертовщинки. Что же сказать? Как начать? - спрашивал он себя, испытывая все большее нетерпение поскорее перейти к самому важному.

33

- Лично от короля и мне?

Ора с загоревшимися глазами выхватила из рук маршала конверт и немедля хрустнула сургучом, но тут же замерла, почти перестав дышать, и через долгое мгновение моргнула, поднимая на дю Плесси не верящие глаза.

- Покинуть… обитель? – она запнулась и облизнула вмиг пересохшие губы.

Выйти отсюда в любое время по своему желанию? Невероятно! Но как же хорошо: теперь Ранкуру не придется обивать порог королевской приемной и рассовывать по карманам Бонтанов, Блуэнов и иже с ними мешочки с золотом за возможность вручить Его Величеству прошение о милости к невесте. Довольно будет убедить лишь собственную семью, и они, о боже, смогут пожениться!

Наконец, поборов охватившую ее вдруг нерешительность, Монтале вскрыла конверт и развернула два листа бумаги, один из которых представлял собой официальный приказ, адресованный настоятельнице монастыря, а второй…

Второй содержал всего нескольких строчек, которые она немедля пробежала взглядом и вновь задохнулась.

«Сударыня, вняв просьбам ваших многочисленных доброжелателей, мы приняли решение даровать вам свободу в расчете на то, что пребывание в монастырских стенах сделало вас благоразумнее. Если это действительно так, вы примете единственно правильное решение и выполните условие, о котором сообщит вам податель сего письма. Если же вы сочтете оное условие неприемлемым и предпочтете остаться в обители, да будет так.

Людовик»

Многочисленные доброжелатели… Боже правый, так Луиза все это время не уставала просить за нее? Но кто же еще? Все таки, Виллеруа? Ора слабо улыбнулась этому свидетельству того, что ее все же не забыли, и заглянула во вторую бумагу в надежде узнать, на каком условии ее отпускают, но королевский приказ не содержал ничего, кроме распоряжения для матери-аббатиссы отпустить мадемуазель Николь де Монтале, которой дозволяется покинуть обитель с маркизом дю Плесси-Бельером.

Она на всякий случай перечитала приказ еще раз и вопросительно взглянула на дю Плесси.

- Вы сказали, что мне следует ознакомиться с двумя документами, господин маршал. Могу ли я увидеть и второй, с вашего позволения?

Какое же условие мог поставить ей король? Неужели покинуть Францию? Иного неприемлемого условия представить себе Ора просто не могла.

Отредактировано Ора де Монтале (2019-10-08 01:53:59)

34

Труднее всего оказалось вовсе не начать этот разговор, а ответить на вопросы. После того, как Ора прочла оба документа, она подняла взгляд на него, и теперь настала очередь Франсуа-Анри облизнуть пересохшие от волнения губы. Как, должно быть, нелепо он выглядел со стороны, стоя перед ней в полной нерешительности.

- Да, Вы можете его увидеть, - ответил он, но не спешил доставать второй пакет. - Но, прежде, позвольте мне сказать Вам нечто важное. Это важно для меня, дорогая Ора. И, я надеюсь, что это окажется полезным для Вас.

О, эти придворные фразы, как же легко они сыпались с языка, а он уж испугался, что лишился дара речи. Усмехнувшись, Франсуа-Анри мысленно одернул себя за неуместное веселье, и потянул за конец платка из алого шелка, повязанного бантом поверх белоснежного кружевного шарфа, как с недавних пор было заведено при дворе.

- Я говорил с Его Величеством. О Вас. И я писал Вам об этом. Но, увы, письмо затерялось, должно быть. Я отправил его еще из Лиона, когда должен был ехать в Венецию по приказу короля, - отрывисто заговорил он, пристально глядя в глаза Оры. - Король не держит на Вас личной обиды, я могу Вас уверить. Были недоброжелатели, которые постарались настроить его против. Но, - он сглотнул. - Они наказаны по справедливости. И все же, Его Величество, считает, что Вы вели себя неблагоразумно. И что Вам требуется поручительство человека, который мог бы, - от волнения перехватило дыхание, и он замолчал.

Одно дело командовать полками в открытом сражении, нестись в атаку с такими же как он храбрецами, ищущими смерти противника во имя славы или славной смерти во имя короля. Но теперь, стоя перед девушкой, чью судьбу ему вручили против его ожидания, как человеку, способному гарантировать ее благоразумие, он ощущал нелепейшую нерешительность и угрызения совести.

- Я очень сожалею, дорогая Ора, - заговорил он снова, отведя глаза на короткий миг, но потом снова посмотрел в ее лицо. - Дело в том, что Вам предстоит выбрать одно из двух - оставаться свободной в стенах этой обители или же выйти из них и вернуться ко двору. В качестве придворной дамы в свите королевы... - он сглотнул.

Набрав в легкие воздух, он так и не произнес самые главные слова. Перед глазами промелькнули странные картинки из прошлого, всплыли давно забытые моменты из их первой встречи. Та веселая поездка в его карете к месту Королевской охоты в Фонтенбло. Они ехали, пока колеса кареты не завязли в апрельской грязи посреди пустыря. И мадьяры, спасшие их из той передряги. И цыганский табор, разбитый посреди пустыря недалеко от Барбизона. А еще вспомнились яркие искорки во взгляде Монтале, она смотрела на него со смешанным недоверием и интересом. Это было уже после того, как он отыскал их с Лавальер в компании мадьярского князя у костра в цыганском таборе.
Но, отчего же нет? В конце концов, если им обоим не суждено быть рядом с теми, кому были отданы их сердца до этого момента, то отчего же не принять от судьбы шанс на то, чтобы устроить их собственную жизнь?

- Определенно, для Вас этот выбор выходит тягостным с любой стороны, как ни посмотри, милая Ора. Да, - его взгляд потеплел, а на губах появилась улыбка. - Но, я все-таки хочу, чтобы Вы узнали это от меня первого, а не из королевского письма. Я предложил себя в качестве Вашего гаранта, Ора. Я сделал это в надежде, что взвесив все за и против, Вы выберете худшее из двух зол, - его глаза все еще лучились улыбкой, когда он говорил, хотя, тон уже был далеко не шутливый. - Я надеюсь, что Вы согласитесь выбрать меня. Я получил благословение короля на наш с Вами брак. И кроме того приглашение ко двору в качестве придворной статс-дамы в свите Ее Величества. На имя маркизы дю Плесси-Бельер урожденной Николь-Анны-Констанс де Монтале, - докончил он, чувствуя, как зарделись его щеки, и, кажется, даже кончики ушей.

Теперь ему оставалось только передать второй пакет с официальной грамотой о назначении маркизы дю Плесси-Бельер придворной дамой в свите королевы и с составленным у королевского нотариуса документом о брачном договоре. Протягивая увесистый пакет Оре в руки, он почувствовал, как гора свалилась с его плеч. Он наконец-то прошел этот путь до конца, сделав последний шаг, не прячась за королевскую волю. Теперь решать предстояло только Оре. И он ждал, с удивлением чувствуя, как нетерпение накалялось, а в его груди крепла надежда на то, что оба они выйдут из этого гнетущего сада и самой обители рука об руку. И будь, что будет на их дальнейшем пути.

- Согласны ли Вы, принять мою руку, дорогая Ора? И разделить со мной все свободы и благословения? А от бед и несчастий, я обещаю ограждать Вас, пока живу, - спросил он, заглянув в ее глаза.

35

Должно быть, Ора еще по смущенному и неуверенному виду, так не свойственному дю Плесси-Бельеру, догадалась обо всем до того, как он произнес последнюю, ошеломительную фразу. Иначе с чего бы она была совсем не ошеломлена?

То есть, нет. На самом деле, и ошеломлена, и раздавлена. Чудовищное равнодушие, с которым собирались распорядиться ее жизнью, на несколько долгих мгновений лишило ее дара речи, а когда Монтале, наконец, смогла открыть рот, проглотив подступивший к горлу ком, у нее вышел лишь чуть слышный жалобный вздох:

- Ох, лучше б ссылка...

И тут же зажала рот ладонью, будто надеялась поймать вырвавшееся неловкое слово. Но поздно, поздно.

- Простите, я не хотела вас обидеть, маршал, - попыталась загладить свою невольную грубость Ора, отодвигая протянутую к ней руку с бумагами, которые она не могла и не хотела принимать. – Не нужно этого, я верю вам на слово. И я вам очень, очень благодарна, правда-правда. Вы настоящий друг, и я не могла и ожидать... Но мой ответ – нет.

Не будет поманившей ее только что свободы. И может статься, фамильного кольца Ранкуров на ее пальце теперь не будет. Короли ведь тоже могут обижаться на неблагодарных девиц, отвергающих монаршие благодеяния. Но она уже дала слово. Слово Монтале.

- Я не могу, - Ора спешила объяснить прежде чем дю Плесси придет в себя от ее невыразимой наглости и осознает всю серьезность случившегося. – Дело в том… Дело в том, что воля Его Величества запоздала, и я уже помолвлена. На самом деле, я спешила вовсе не на встречу с вами, где-то здесь, в саду, меня ждет мой жених. Господи, куда же сестра Доротея его завела?

Она завертела головой в надежде, что вот сейчас на одной из дорожек покажется ви… Клод, но кроме лениво вылизывавшего заднюю лапу кота вокруг никого не было.

- А если вы не верите, спросите у матери Агаты, она вам подтвердит, - тихо, но твердо закончила Монтале и протянула маршалу королевское письмо и приказ о ее освобождении. – Вот, возьмите. Полагаю, что теперь это все не имеет силы.

Ужасно хотелось расплакаться прямо здесь, но Ора мужественно прикусила губу, твердо решив отложить слезы на потом, чтобы не расстраивать дю Плесси еще более. Если он, конечно же, был расстроен, во что ей не слишком верилось. Скорее, маршал должен был обрадоваться, ведь это ему только что вернули свободу, которой он должен был лишиться по желанию Его Величества.

36

- Что? - ему показалось, что он ослышался, а Ора уже зажала рот ладонью. Этот ее жест, который нельзя было понять превратно, означал только одно - несчастье.

- Но, это все равно для Вас, - попытался он настоять, но Ора отодвинула пакет с бумагами, так и не приняв его.

Ее ответом было - нет. Осознание того, что самые худшие опасения сбылись, медленно обретало ясность. Он предупреждал короля, что мадемуазель де Монтале нельзя было ставить перед подобным выбором, предлагая ей одни узы вместо других. Она порядочный человек и не примет свою свободу ценой свободы другого человека.

- Но, милая Ора, - заговорил, было, Франсуа-Анри, пытаясь перебить ее оправдания. - Вы ничем... то есть, я хочу сказать, что это и моя воля. Мое желание. Да. Я не думал, что когда-либо совершу этот шаг. Я не собирался жениться. Никогда. Но, Вы... Я... Просто, если это единственное условие для Вас, выйти из этих стен, то я готов. И с моей стороны это вовсе никакая не жертва. Я это только сейчас понял, что из всех женщин Вы одна не желаете видеть меня в качестве своего трофея. Я сам... моя рука... мое сердце, наконец, не нужны Вам. И это чертовски поразительное обстоятельство.

Но, она продолжала говорить, и до его слуха долетело слово "помолвлена". Это обстоятельство, круто изменявшее все, отрезвило его подобно ледяному северному ветру.

- Как, помолвлены? Но, кто? Кто он? - нет, не было ярости, не было и обиды. Только недоумение. Грусть. А еще ужасное чувство горечи. Из-за того, что теперь разрешение полученное ценой долгих уговоров, писем и просьб, будет аннулировано. А ведь он дал слово себе, что спасет Монтале от последствий той глупой аферы, в которую де Вард втянул и ее саму, и не только ее.

- Нет. Это еще не потеряно. Ора, помните, я же писал Вам. Я дал Вам слово, что увезу Вас отсюда. О, почему же Вы не дождались? Да и я тоже хорош. Мне нужно было довериться Ранкуру и передать Вам все на словах, вместо того, чтобы посылать с ним письмо. Но, черт подери, я подумал, что на бумаге мое обещание будет вернее. Надежнее.

Он смотрел на нее, не желая согласиться с тем, что все усилия были напрасны. Смотрел во все глаза, не замечая того, как она озиралась вокруг, явно ища кого-то в саду. Да и возможно ли заметить то, чего не хочешь видеть?

- Вы любите его? - вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. - Если это любовь, я не смею. Не могу. Я знаю, что это чувство связывает куда сильнее королевских приказов. Но, оставьте эти бумаги у себя, милая Ора. И позвольте мне поговорить с матерью Агатой. Позвольте увезти Вас на основании этого приказа. А что будет потом, - в синих глазах мелькнул огонек прежнего озорства. - Неудовольствие короля я возьму на себя. В конце концов, будь, что будет. Соглашайтесь ехать со мной, милая Ора. Даю Вам слово, что отвезу Вас к Вашим родным под их покровительство, пока все образуется. И под моим, - он замялся, вдруг осознав двойственность этого предложения в свете открывшейся помолвки Оры с кем-то неизвестным. - Я буду Вашим гарантом, как и обещал. Хотя, - он вздохнул. - Мне уже улыбалась мысль о том, что я смогу назвать Вас мадам маркизой. Согласитесь, из нас вышла бы недурственная пара. Красивые и смелые всегда привлекательны вдвойне, когда они в паре.

Он настоятельно протянул ей все документы, которые привез, даже не вспомнив об отвергнутом втором пакете. Главное было и в самом деле вывезти ее из этой обители вечного уныния и незаслуженного забвения. А потом, разве на войне он знал, выйдет ли живым из очередного сражения? А тут всего лишь немилость короля, забывшего о том, каково это, когда распоряжаются твоей судьбой, любовью, желаниями, свободой. О, он найдет способ напомнить Людовику обо всем этом.

37

И все таки он расстроился.
Ора даже не ожидала, что Плесси-Бельер воспримет ее отказ так близко к сердцу, но он реально помрачнел, и от этого на душе сделалось еще тяжелее. А ведь он, выходит, действительно желал ей добра и был готов пожертвовать собой – в том, что это была именно жертва с его стороны, Монтале отчего-то совсем не сомневалась.

Но сочувствие к дю Плесси не отменяло того, что он все таки опоздал. Зато из оброненной им фразы про письмо Ора вдруг поняла, откуда Ранкуру было известно о ее местонахождении. Выходит, виконт знал об этом еще в феврале, а вот теперь собрался…

В том же, что пресловутое письмо до нее не дошло, Ора не видела ничего необычного. Наверняка оно попало в цепкие лапы матери Агаты, которая исправно вскрывала всю невеликую корреспонденцию сестры Николь. Хуже того, аббатиса, скорее всего, переслала это письмо в Париж, дав Его Величеству повод окольцевать, наконец, первого холостяка двора. Хотя нет, вряд ли это была идея короля. Скорее, тут следовало усматривать руку королевы-матери, неоднократно пытавшейся сосватать маршалу какую-нибудь из своих фрейлин и других девиц на выданье.

А тут она со своей несвоевременной помолвкой…

Признаться, Монтале ждала, что маршал тут же развернется и уйдет, оставив ее разыскивать жениха по всему монастырскому саду, но он все смотрел на нее, будто не хотел поверить.

- Вы любите его? – зло бросил он, наконец, и Ора вздрогнула от его тона, как от пощечины, и вспыхнула до корней волос.

Она чуть было не ответила ему так же зло, что это вовсе никого, кроме нее, не касается, но вдруг поняла, что он говорит не о ней, а о себе. И эта боль в голосе… нет, это было вовсе не о ней. Это чужое, болезненное, промелькнуло и исчезло, и дю Плесси внезапно снова стал таким же, как всегда: улыбчивым и дружелюбным. Но Ора запомнила.

- Вы в самом деле готовы меня увезти, - на всякий случай уточнила она, когда маршал, пошутив про красивую пару, выжидательно умолк. – Просто так, без всяких условий? Но это же…

Это был бунт. Вот только повторять вчерашнюю ошибку Монтале не собиралась. Наверное, пользоваться добротой дю Плесси не стоило. Наверное, это было не совсем честно. Наверное, нельзя было позволять ему навлекать на себя королевский гнев, зная, что взамен он не получит ничего. Но в этот момент она вдруг поняла, что каждый за себя не только на войне и в любви, но и во всех прочих сложных обстоятельствах тоже. И если ей давали шанс обрести свободу, не воспользоваться им было, по меньшей мере, глупо. И что с того, что от этого выиграет де Ранкур, а не Плесси-Бельер?

- Если вы отвезете меня к родителям, я буду благодарна вам до самой смерти, правда-правда! – Ора прижала обе руки к сердцу, готовому выпрыгнуть из груди от волнения. – Прямо сейчас, да? Вы заберете меня прямо сейчас? О, пожалуйста, идемте к матушке Агате – одна мысль, что я могу задержаться здесь еще хотя бы на лишний час, повергает меня в ужас. Вы даже не представляете, как…

А к Клоду она пошлет сестру Доротею, вот. Уж Доротея точно знает, куда она запрятала виконта. Вот и передаст ему, что «сестра Николь» уезжает домой с королевского дозволения.

И только одна мерзкая маленькая мыслишка не давала ей покоя: "мадам маркиза" и впрямь звучало очень славно.

38

- О, я никогда еще так не хотел увидеть мать настоятельницу! - смеясь, ответил Франсуа-Анри и подал Оре руку. - И пусть это назовут бунтом, милая Ора, да хоть бы и так. Но, ведь признайте, если бы меня и можно было полюбить, то только за это.
Не замечая маленького облачка, омрачившего чело девушки, маршал повел ее по дорожке назад к той самой калитке, которая стала для него своеобразными воротами в рай, ну, или нечто вроде того.

- Отец Эмери просил меня подождать здесь, - пояснил он, когда они оказались в том самом дворике, между садовой стеной и часовней, где святой отец оставил его, прежде чем отправиться на переговоры с матушкой Агатой.

В глухой тени среди высоких каменных стен, было прохладно и сыро. Апрельское солнце еще не успело подняться к полуденному зениту, чтобы согреть старый мощеный мозаичной плиткой дворик. Франсуа-Анри инстинктивно прижал к своей груди холодеющую ладонь Оры, когда, опомнившись, заметил зардевшиеся от смущения щеки девушки.

- Простите меня, милая Ора, - он тут же отпустил ее руку и стянул с рук перчатки, чтобы протянуть их ей. - Вот, наденьте. Я прибыл в карете, это не кавалерийские краги, а вполне и очень даже удобные перчатки. Согрейте Ваши руки, Ора. Вам ведь еще придется подписать реестр обители в графе "отбыла по приказу короля", - это он добавил специально, чтобы таким образом полушутя, полусерьезно оправдать свою заботу.

Хотя, разве не мог он проявить заботу о своей нареченной, пусть ее решение, как и рука оставались несвободны для него. Он посмотрел в глаза девушки и вдруг тихо рассмеялся.

- А ведь это же... бог ты мой, мне всегда не везло с Вашими надзирательницами, моя дорогая. Вот, вспомнилась же мне отчего-то мадам де Лафайет. Помните, как графиня позеленела лицом, когда я увез Вас и Лавальер в моей карете прямо у нее из-под носа?

Его тихий смех заглушили шепчущиеся голоса, доносившиеся из открытой двери часовни. Точнее, голоса эти говорили далеко уже не шепотом, а предметом их беседы были самые кто ни на есть молодые нареченные.

- Я уже пригласил господина дю Плесси-Бельера подождать меня во дворике, - говорил отец Эмери. - И да, я захватил с собой реестр, чтобы все оформить в лучшем виде. И сразу же, без проволочек.

- А Вы так уверены, святой отец, что он привез с собой именно приказ от короля? Мало ли кто может приехать и заявить, что он прибыл лично от короля.

- Но, он королевский маршал, матушка настоятельница, - назидательным тоном возразил ей отец Эмери. - Королевский маршал и прибыл лично от короля. Или Вы полагаете, что Его Величество посылает своих маршалов просто прогуляться в монастырских садах без всякой цели? Больно много честь... для наших-то садов.

Слыша этот разговор, Франсуа-Анри почувствовал, как огненная краска стыда разлилась по его щекам - теперь его очередь была краснеть совсем, как мальчишка во время очередной выволочки. А ведь они ничего и сделать-то не успели, за что можно было бы краснеть. Или? Он посмотрел в лицо Оры и принялся помогать ей, натянуть перчатки, не спрашивая, хотела ли она принять эту заботу.

- А вот вы где. Уже здесь. И сестра Николь с Вами, - радостно воскликнул отец Эмери, заметив стоявшую во дворе парочку. - Идемте же! Идемте же. Матушка Агата согласилась принять вас сейчас же. Сестра Николь, - и откуда только в почтенном настоятеле взялась эта старомодная галантная манерность? При виде того, как оживился Эмери при виде Монтале, как засияли улыбкой его глаза, и сам он приосанился, сбросив с плеч с десяток, прожитых в глухой провинции лет, маршал едва сдерживался от смеха.

- Святой отец, у мадемуазель де Монтале есть весьма неотложные дела. Так что, я прошу помочь нам как можно скорее разобраться со всеми необходимыми формальностями. В бумагах, которые я привез с собой, есть все необходимые предписания от короля. Подписанные королевской рукой.

Франсуа-Анри говорил нарочно так громко, чтобы стоявшая в тени противоположного выхода из часовни матушка Агата могла слышать его слово в слово. И знала, что он не выйдет из ее благословенной обители без Монтале.