Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Сен-Жермен и Королевская Площадь. » Отель Конде, на улице Вожирар


Отель Конде, на улице Вожирар

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

5 апреля, 1661.

Отель Конде на улице Вожирар, недалеко от Люксембургского дворца.

2

Королевская дорога. 5

Конти не шел, а почти бежал, вцепившись в ее руку так, что у Олимпии заныло предплечье. По лестнице, ведущей на второй этаж, они взлетели так быстро, что графиня чуть не задохнулась, не в последнюю очередь от все возрастающей тревоги.

- Скажите же мне, в чем дело! - взмолилась она, когда Конти, не переводя дух, потащил ее по коридору к покоям принцессы. - Анна... она жива?

- Да. Должно быть. Понятия не имею! - прорычал сквозь зубы принц. - Ваши чертовы сестрицы, мадам, заперлись в спальне моей супруги и никого не пускают. Даже меня. Вы понимаете? Даже меня! Не говоря уже о докторах.

- О, - только и смогла выдохнуть Олимпия. Стоило Конти произнести ненавистное слово "доктора", как ей сразу же стало понятно многое, и в первую очередь - нетерпение и злость, терзающие молодого отца.

- А ребенок? - она сосредоточенно смотрела под ноги, чтобы не споткнуться, зацепившись на бегу за какой-нибудь ковер или порог. - Ваш сын? С ним все в порядке?

- Да, он в порядке. Слава богу, кормилица и няньки успели забрать его до того, как на мою голову свалились эти ненормальные. Забудьте о нем и думайте только о моей супруге. Вы должны ее спасти.

Конти остановился посреди маленького, но уютного салона, обитого бледно-зеленым шелком, вытер лоб платком и глубоко вздохнул:

- Сейчас сами увидите, на что это похоже.

Не дав графине времени на то, чтобы взглянуть на свое отражение в украшающем стену зеркале в серебряной оправе, он буквально втолкнул ее в следующую комнату, полную людей в черных мантиях, слуг и служанок, растерянно столпившихся перед запертыми дверями, к которым и направился принц.

- Сударыни, - он поднял руку с явным намерением грохнуть в дверь кулаком, но тут же опустил ее, услышав за спиной дружный испуганный вздох прислуги. - Сударыни, соблаговолите, наконец, открыть. Если не мне, то хотя бы своей сестре. Мадам де Суассон здесь, со мной.

- Olympia, sei tu? - послышался из-за двери нежный голосок Гортензии, полный недоверия.

- Si, carissima, - Олимпия решительно потянула Конти за рукав. - Ваше Высочество, велите всем уйти, прошу вас.

- Но мадам! Ее Высочеству необходима наша помощь, - возмутился было один из почтенных представителей медицинского факультета.

- Без всякого сомнения, - нежно улыбнулась графиня и снова посмотрела на Конти. - Но сначала мне надо переговорить с сестрами. Уговорить их. А это лучше сделать без посторонних. К тому же, вам ведь не терпится увидеть супругу, не так ли? Принц?

- Оставьте нас, - Конти безнадежно взмахнул рукой, и достопочтенные медикусы, ворча, покинули комнату. За ними последовали слуги, и, наконец, рядом с Олимпией остался только принц.

- Гортензия, cara, впусти меня, - куда более суровым тоном потребовала мадам де Суассон, и дверь тут же отворилась.

- Они собирались пустить ей кровь! - возмущенно выпалила юная мадам де Мазарен, взглянув на Конти так, что другой на его месте вмиг рассыпался бы кучкой серого пепла. - Ты представляешь?

- О да, вполне, - графиня вошла в спальню и, позволив принцу кинуться к кровати, на которой возлежала бледная, но улыбающаяся Анна Мария, а Гортензии - забрать шкатулку с лекарствами, заперла за собой дверь - на всякий случай. - А также напоить рвотным и промыть желудок. Хорошо, что вы успели вовремя.

- Шутите, мадам, шутите, сколько угодно, а моя жена вся горит! - отняв ладонь со лба Анны Марии, Конти с ненавистью посмотрел на трех сестер. - Если вы ее уморите...

- Полноте, Ваше Высочество, тех, кто способен ее уморить, вы уже отослали, а с жаром мы справимся и без них, причем куда успешнее, ручаюсь вам, - Олимпия ласково обняла принца за плечи и буквально заставила его подняться. - Возьмите сестрицу Мари и велите вашим людям принести сюда все, что она им скажет. И молитесь - от молитвы куда больше пользы, чем от этих господ в черных мантиях.

Мария и Гортензия согласно закивали и, подхватив растерявшегося от столь дружной атаки Конти под руки, вывели его из спальни.

3

Королевская дорога. 6

Наемный фиакр, свернув с улицы Вожирар на более узкую улицу Конде, высадил синьорину ди Стефано не у главных ворот огромного особняка, принадлежащего первым принцам крови, а у соседствующей с ними калитки, которой обычно пользовалась прислуга. Расплатившись с извозчиком, шустрая субретка юркнула в хорошо знакомую калитку и, узнав у охранника, что карета мадам де Суассон прибыла еще полчаса тому назад, чмокнула зарумянившегося стража в колючую щеку и резво помчалась к крылу, занимаемому принцем Конти, его немногочисленным (пока) семейством и куда более многочисленной свитой и прислугой.

Во дворце Конде Симонетту хорошо знали: вместе со своей хозяйкой она часто навещала госпожу принцессу, особенно после того, как синьора Анна-Мария после нескольких лет бесплодных стараний вновь оказалась в тягости. Опыт кузины, подарившей графу де Суассон уже троих сыновей, был в этом деле воистину бесценен, и синьора Олимпия щедро делилась им с хрупкой и болезненной Анной-Марией, не забывая брать с собой собственных придворных дам и, конечно же, незаменимую камеристку. Само собой, рыжая лиса изучила столичную резиденцию семейства Конде как свои пять пальцев, и теперь без труда отыскала в анфиладе покоев опочивальню принцессы, из которой доносился голос синьоры контессы, громкий и, как показалось Симонетте, преувеличенно бодрый.

Камеристка поскреблась в запертую дверь, которая почти сразу же открылась, и ничуть не удивилась, обнаружив, что ее встречает сама герцогиня де Мазарен, в девичестве Гортензия Манчини.

- А вот и синьорина Вольпина*, - подмигнула ей красавица Гортензия, никогда не звавшая Симонетту иначе, как прозвищем, полученным ею еще в детстве

- Ах, Ваше Сиятельство, и вы здесь! – восхитилась плутовка, присев перед новоиспеченной герцогиней в глубоком реверансе, полагающемся ей после замужества. – Неужто и синьорина Манчини тоже приехала?

- Да, и Мария здесь, - Гортензия вернулась к постели роженицы, у изголовья которой сидела Олимпия, поддерживая бледную мадам Конти, сжимавшую в руках большую кружку с чем-то явно горьким, судя по выражению отвращения на лице молодой матери. – А вот тебя-то мы и не ждали. Сестрица Олимпия сказала, что ты поедешь в отель Суассон с багажом.

- Так ведь я решила, что от меня тут больше пользы будет, - скромно заметила Симонетта, освобождаясь от дорожного плаща и принюхиваясь к запаху травяного отвара (остренький носик ее при этом шевелился прямо как настоящая лисья мордочка). – Негоже госпожам герцогиням да принцессам самолично за болящими ухаживать. Да и глупо ехать на правый берег, чтобы потом сюда возвращаться. Вот я и отправила с синьорой Отрив Лауру, а сама сошла на улице Святой Женевьевы и взяла наемную карету.

Она сполоснула руки в стоящем на туалетном столике тазу и, вытерев их свежей салфеткой, подошла к кровати под балдахином и окинула Анну-Марию де Конти опытным взглядом.

- Ну, это не родильная горячка, слава богу, а мы уж каких только ужасов себе не напридумывали. Вы уж позвольте мне, мона Олимпия, - ловко отобрав у принцессы опустевшую кружку, рыжая камеристка присела на край кровати и подхватила молодую женщину под плечи, давая госпоже возможность разогнуться и встать.

- И все таки, вы правильно меня не ждали, синьоры, - трогая пальцами горячий лоб роженицы, продолжила Симонетта свой рассказ. – Я бы и к вечеру в Париж не попала, наверное, если бы не синьор дю Плесси-Бельер.

Она почувствовала, как вздрогнула и что-то недовольно прошипела сквозь зубы графиня, поспешно вставая с табурета, но не подумала замолкнуть.

- Без него бы нас в город не впустили, это уж точно. Вы не поверите, но стража отказалась пропускать нашу карету, да еще и имела наглость утверждать, что графиня де Суассон, мол, уже въехала через их ворота, а мы, значит, наглые самозванки. Вот тут-то нас синьор маршал и нагнал, да тут же велел пропустить и извиниться. Да и вообще был сама любезность, не только с синьорой Отрив, но и с вашей покорною слугою. Это ведь молоко, да? – закончив осмотр откинувшейся на подушки мадам де Конти, заключила Симонетта.

*Лисичка (ит.)

4

- Да, молоко, - согласно кивнула Олимпия, когда ее нахальная субретка закончила, наконец, долгий хвалебный монолог в адрес Плесси-Бельера. - Слишком рано и слишком много, но не беда, мы с этим справимся. Главное, успокоить монсеньора и избавиться от всех этих ворон в мантиях и париках, которых он созвал для спасения Анны-Марии. Подумать только, пускать кровь роженице? Ненавижу!

Последнее слово она почти выплюнула, мгновенно вспыхнув, как всегда, когда ей приходилось сталкиваться с косными и опасными в своем самомнении представителями Парижского медицинского факультета.

- Но мы же им не позволили, - испугавшись ее внезапной вспышки, выдохнула малышка Гортензия, с опаской поглядывая на мечущуюся по комнате сестру. - Мария пообещала пустить кровь первому, кто к ней приблизится с ланцетом, клистиром или рвотным.

Графиня фыркнула, живо представив вырванный у цирюльника ланцет в руке пышущей негодованием Марии. Действительно, было от чего перетрусить и с позором отступить.

- Спасибо, - с чувством произнесла она, успокаиваясь и одаривая Гортензию благодарным взглядом. - Однако что-то наша воительница не спешит возвращаться. Все, что нужно, давно принесли, а Марии все нет.

- Пойду поищу ее, - вскочила только присевшая в кресло герцогиня, но Олимпия отрицательно качнула головой.

- Не надо, я сама. Мне все равно надо переговорить с Его Высочеством и написать несколько записок. Домой и...

Рассказывать сестрам о том, что она ждет визита де Варда, графиня не собиралась, поэтому окончание фразы неловко повисло в воздухе. Заметив, как вопросительно поползли вверх брови Гортензии, она подошла к Симонетте, аккуратно менявшей насквозь промокшую повязку, которой была туго перетянута грудь роженицы.

- Надо будет сделать компресс и через час снова напоить шалфеем с белладонной, - распорядилась она.

Камеристка послушно кивнула, а графиня, изучая осунувшееся лицо кузины, задумчиво заметила:

- Кажется, я знаю, почему вас задержали, настаивая на том, что я, якобы, уже въехала в Париж. Удивительно, но сюда, в отель Конде, я приехала на брошенной посреди улицы карете с намалеванными савойскими гербами на дверцах. Ручаюсь, синьор маршал немало посмеялся бы такому совпадению, если бы узнал, но ему я об этом рассказывать не собираюсь. И тебе не велю. То, что он любезно посодействовал своей... - она запнулась. Нет, скромница маркиза д'Отрив не заслужила того, чтобы она назвала ее любовницей дю Плесси при сестрах. Особенно при болтушке Гортензии. Хотя бы ради дружбы с ее непутевым шалопаем-братцем. - Будущей невестке, еще не значит, что ты тоже перед ним в долгу.

Симонетта недовольно засопела, видимо, придерживаясь иного мнения, но графиня не стала дожидаться возражений и, кивнув сестрам, вышла из комнаты в поисках кабинета - обнаружить перо, чернила и бумагу в спальне кузины Анны-Марии, сроду не любившей эпистолярный жанр, не было никакого шанса.

5

Морщась от резкого запаха шалфея, все еще висевшего в воздухе, несмотря на то, что мадам Конти выпила весь отвар до дна, Симонетта помогла молодой матери переодеться в свежую ночную сорочку и поудобнее устроила ее в подушках. Жар потихоньку спадал, но глаза принцессы - голубые, в отличие от черных глаз кузин Манчини - все еще лихорадочно блестели.

- Так что, выходит, Франсуаза де Невиль снова собралась замуж? - подняв голову от вышивки, осведомилась герцогиня де Мазарен, устроившаяся в глубоком кресле у окна. - А ведь уверяла всех, что больше никогда не согласится и не уступит папеньке.

- А и не уступила. Папенька ихний никакого отношения к замужеству мадам Отрив не имеет. Его Светлость и сам больше всех удивился, - охотно подхватила занимательную тему Симонетта, любившая светские сплетни, как всякая дочь Евы. - Ее сама королева молодая сосватала. Да не за кого-нибудь, а за герцога де Руже.

- Так у Франсуазы тоже будет табурет? - самая практичная из сестер Манчини сразу уловила главное преимущество предстоящего брака. - Что ж, Руже до Арманьяков как до неба, но герцог всяко лучше какого-то д'Отрива.

- Зато Руже куда богаче Арманьяков, так что господин маршал не упустит шанса сэкономить на приданом, - усмехнулась ожившая немного Анна-Мария. - Нищие лотарингцы ободрали его как липку, прежде чем снизошли до милочки Катрин. Принцы, поди ж ты.

- Скорее милочка Катрин обобрала любящего отца, чтобы не упустить красавчика Арманьяка, - хихикнула мадам Гортензия. - Но Франсуаза такая тихоня и скромница, что не посмеет и заикнуться о приданом.

- А де Руже так горды, что и не спросят о нем, - Анна-Мария откинулась на подушки и прикрыла глаза, но тут же снова подскочила. - А мой малыш? Почему его не приносят? Кузина, будь добра, вели...

- Даже не думайте, синьора, - ахнула Симонетта и отчаянно затрясла головой. - Вам сейчас ребеночка видеть никак нельзя, иначе мы молоко не остановим. Вы его как увидите, оно сразу же прильет. Да вы не тревожьтесь, с ним ведь и няньки, и кормилица сейчас. Отдыхайте лучше, да ни о чем дурном не думайте.

Молодая мать горестно вздохнула и, снова закрыв глаза, затихла среди пышных подушек.

6

Первой целью Олимпии, бесцеремонно устроившейся в кабинете самого Конти, который, по словам прислуги, отправился в часовню, чтобы в очередной раз вознести молитвы за здравие наследника и супруги, было написать обещанную записку маркизу де Варду. Но вместо этого она смотрела на чистый лист, задумчиво покусывая кончик свежеочиненного пера, и в голове ее толпились, толкались и просились на бумагу мысли, никакого отношения к суровому капитану швейцарцев не имеющие.

Вздохнув, графиня макнула перо в чернильницу и вывела аккуратно: "Из Парижа, сего пятого апреля". Вздохнула еще раз и начала с новой строки:

"Я так скучаю, Amore! Прошло только лишь полдня, с тех пор, как мы простились, а кажется, что мы в разлуке вечность."

После третьего, самого глубокого вздоха, перо заплясало по листу, практически не останавливаясь, выводя одну коротенькую строчку за другой:

"Всего полдня прошло, а мочи нет
Терпеть разлуки горькую тревогу.
К любимому, в обратную дорогу
Тебя пошлю я, грустный мой сонет.
Лети к нему над лесом, над селом,
Над голой пашней и цветущим садом.
Любимому напомни, что я рядом,
И мысли все мои о нем одном,
Что час разлуки длится дольше дня,
И дольше часа тянется минута…
Грустит ли он? Иль ласково кому-то
Он улыбается, уже забыв меня?
Шепчу в тоске я, волю дав слезам:
Разлука режет сердце пополам."

Олимпия критически оглядела прыгающие строчки, скорбно поджала губы и, помедлив, решила ничего не добавлять. Возможно, она отправится обратно уже завтра, но загадывать было опасно, а тешить Луи ложной надеждой - и подавно. Лучше вернуться раньше, чем ее ждут, чем задержаться дольше обещанного. В результате, к короткому посланию прибавились только две буквы "О.М.". Отодвинув исписанный листок, чтобы дать просохнуть чернилам, графиня взяла другой и, практически не задумываясь, начертала своим далеким от идеала почерком:

"Дорогой маркиз, все оказалось лучше, чем я опасалась. Мне не придется ночевать у кузины, но предупреждаю, что вернусь домой поздно, так что у вас есть выбор - навестить меня здесь, в отеле Конде, или рискнуть дождаться вечером в салоне моей свекрови, которая будет счастлива видеть вас среди своих гостей. Я буду рада принять вас в любом из этих мест. До встречи"

Подписываться она не стала, уповая на проницательность де Варда.

Первая записка была свернута в тонкую трубочку и перевязана особым образом, а вторая - сложена обычным способом и запечатана перстнем графини. Затем Олимпия написала еще одну записку свекрови, предупреждая о своем возвращении, и, покончив с делами, позвонила, вызывая секретаря Конти, который и впустил ее в святая святых - кабинет принца, пообещав ждать ее распоряжений за дверью.

- У вас ведь есть почтовые голуби для связи с Фонтенбло? - осведомилась она, вручая все три послания тощему и слегка потертому преемнику ненавистного Сарразена, посмевшего когда-то предпочесть кузину Мартиноцци ей, Олимпии Манчини, и, несомненно, теперь горевшего за это в аду. - Я бы хотела отправить вот это письмо на королевскую голубятню. Срочно.

- Безусловно, Ваша Светлость, я немедленно распоряжусь, - пробормотал секретарь, пряча свернутую трубочкой записку в карман. - А что прикажете сделать с этими двумя.

- Отослать по адресам, - пожала плечами Олимпия, удрученно рассматривая перепачканные чернилами пальцы. - Там подписано. Одно на улицу Сен-Мартен для капитана де Варда, второе ко мне, в отель де Суассон.

- В отель де Суассон? - подхватило ее последние слова эхо голосом Армана де Конти. - Вы тоже уезжаете, мадам?

- Тоже? - графиня удивленно вскинула брови.

- Так ведь мадемуазель Манчини уже изволила отбыть, - ухмыльнулся принц, явно довольный тем, что одной итальянкой в его доме стало меньше.

- Не дождавшись нас? Мария так спешила домой? - ухмылка Конти отчего-то совсем не понравилась Олимпии, но чем именно, она понять не могла.

- Может, и домой, откуда же мне знать, - он исподлобья взглянул на молодую женщину. - Так вы уезжаете или нет?

- Пока нет, Ваше Высочество. Мадам де Мазарен, скорее всего, вскоре отправится к себе, а я подожду до вечера и посмотрю, удастся ли сбить жар.

- Это горячка, да? Она умрет? - Конти набычился еще сильнее. - Если моя жена умрет, я обвиню в этом вас и ваших сестер, не пустивших к ней лучших врачей Парижа. Сам мэтр Патен, светило медицины...

- Нет, это не родильная горячка, Ваше Высочество, - Олимпия выдавила из себя улыбку и поднялась, освобождая хозяйское кресло. - Всего лишь небольшое женское недомогание. Ручаюсь, через несколько дней кузина будет совершенно здорова. Ей уже лучше.

Объяснять упрямому святоше, что его "лучшие светила медицины" сведут несчастную Анну-Марию в могилу куда быстрее всякой горячки, было бесполезно, поэтому она ограничилась вежливым реверансом и оставила принца мрачно грызть ногти у огромного письменного стола, богато изукрашенного позолотой и резьбой.

7

Моне Гортензии надоело вышивать, и она взяла с подоконника гитару и начала лениво перебирать струны, мурлыча под нос что-то неразборчивое, отдаленно напоминающее арию из «Влюбленного Геркулеса», которого этой зимой долго репетировала, но так и не сыграла оперная труппа, выписанная покойным кардиналом из Италии. Симонетта, начавшая было клевать носом, встрепенулась и с опаской посмотрела на спящую принцессу де Конти. Та по-прежнему дышала ровно и спокойно, и камеристка, попробовав влажный от пота лоб и убедившись, что он уже не обжигает пальцы, вновь поглубже зарылась в кресло, надеясь, что ей все ж удастся хоть капельку поспать с дороги.

Тихо скрипнула дверь, зашуршал тяжелый атлас пышных юбок. Вновь разбуженная шепотом, доносящимся от окна, Симонетта вскочила.

- А, синьора! – при виде Олимпии, шептавшейся с сестрой, она заулыбалась. – А я подумала, это синьорина Мария вернулась.

- Синьорина Мария от нас сбежала, - Гортензия с укором посмотрела на старшую сестру, явно считая ее виновницей в поспешном дезертирстве средней из сестер Манчини. Соперничество двух мазаринеток за одного короля ни для кого не было секретом, как и то, что они старательно избегали друг друга. – А что Анна-Мария?

- Спит, слава мадонне, - Симонетта потянулась, по кошачьи выгибая спину, ноющую после долгих часов в тряской карете.

- Вот и хорошо. Тогда идемте! – шепотом воскликнула юная герцогиня де Мазарен.

Видимо, на лицах обеих женщин отразилось красноречивое недоумение, поскольку Гортензия тут же пояснила:

- Вы же не видели нашего нового племянника! Идемте, я вам его покажу, - и, не дожидаясь ответа (само собой, это могло быть лишь согласие), чинно выплыла из комнаты.

Переглянувшись, мадам де Суассон и Симонетта последовали за ней через длинную анфиладу комнат, и, наконец, очутились в светлой и просторной детской, изрядно напугав пышнотелую кормилицу, спокойно предававшуюся долгой сиесте у колыбельки со спящим младенцем.

- Ну как он вам, наш маленький Конти? – Гортензия, не задумываясь, сунула руки в ворох кружевных оборочек и извлекла из них туго спеленутый сверток. – Красавчик, правда?

Симонетта с подозрением оглядела сморщенное красное личико с крепко зажмуренными глазками, крошечный ротик и одинокую черную прядку, выбившуюся из под чепца. Пожалуй, только любящая тетушка могла счесть Это красивым.

- Ути, мой маленький принц, - сюсюкала Гортензия, как будто у нее в руках была кукла. – Ты наше маленькое сокровище, а мы – три прекрасных волшебницы, явившиеся к твоей колыбельке, чтобы одарить тебя самыми лучшими дарами. Я, фея Красоты, желаю тебе вырасти неотразимым красавцем, как твоя мамочка.

- Да уж, лишь бы не в отца удался, - пробормотала себе под нос Симонетта и испуганно ойкнула, когда ей в руки сунули тугой и довольно тяжелый сверток.

- А теперь твоя очередь, - в огромных черных глазах Гортензии Манчини плясали озорные искорки. – Что пожелает новорожденному принцу фея Страсти?

- Хм, а вот пожалуй, добавлю-ка я к неотразимой красоте неутомимый темперамент и умение услаждать прекрасных дам, - гордо провозгласила Симонетта и хихикнула, услышав, как поперхнулась за их спинами кормилица.

Довольная собой (а пуще того, желающая немедля избавиться от младенца) рыжая фея поспешно отдала крошечного принца своей хозяйке.

- А вы, мадонна? Что пожелает новорожденному фея… - Симонетта вопросительно взглянула на юную герцогиню, но та лишь пожала плечами, видимо, тоже затрудняясь с выбором подходящего титула для старшей сестры.

8

- Пусть будет фея Удачи, ведь везет же мне в карты, - чуть усмехнулась Олимпия, принимая новорожденного племянника у камеристки. - Что же еще вам пожелать, мой маленький принц? Отваги Бурбонов и удачи в боях, раз с красотой и любовью у вас уже все хорошо.

Она поцеловала теплую, пахнущую молоком щечку и с легким вздохом опустила маленького Бурбона в колыбельку, сожалея о том, что положение и этикет не позволяют ей нянчить чужого младенца. Что она делает в этом чужом дворце вместо того, чтобы обнимать своих собственных сыновей?

Маленький принц де Конти заворочался среди подушек и сонно зачмокал, но так и не открыл глаза.

- Похоже, нашему прекрасному принцу нет никакого дела до собравшихся у его колыбели фей. Идемте, оставим малыша его кормилице, - велела Олимпия и первой вышла из комнаты.

За спиной у трех итальянок пышнотелая кормилица истово перекрестилась, отводя от себя и младенца дурной глаз. Ишь, что удумали - добрые феи. Скорее уж ведьмы, болобочут что-то непонятное на своем языке. Женщина опасливо заглянула в колыбель, чтобы убедиться, что с ее подопечным ничего не сталось, а то мало ли. Откуда ей (как, впрочем, и мазаринеткам) знать, что из трех пожеланий сбудется только одно, что Луи-Арман де Конти вырастет тщедушным горбуном, как и его отец, что его женитьба на королевской дочери обернется полным фиаско после первой же брачной ночи, которая окажется и последней, и только на войне принц докажет, что не зря приходится племянником Великому Конде. Все это было впереди, а сейчас малыш, проснувшись от густого молочного духа, исходившего от его кормилицы, смог подтвердить свою принадлежность к роду Бурбонов только громогласным ревом да ненасытным аппетитом.

Сестры детский плач не услышали, они снова углубились в анфиладу унылых покоев, торопясь вернуться в спальню Анны-Марии. Но на пороге комнаты принцессы их уже ждал долговязый мажордом Конти.

- Господин герцог де Мазарен ожидает Ее Светлость в карете у главного входа, - торжественно провозгласил он при виде Гортензии.

- А что же он сюда не пришел? Что за глупость - торчать в карете у дверей, - изумилась та, но мажордом только пожал плечами, всем своим видом показывая, что тайные помыслы герцогов ему не ведомы, его дело - передать приказ.

- Скажите герцогу, что мадам де Мазарен вернется вечером, - холодно бросила Олимпия, намереваясь пройти мимо мажордома в спальню.

- Нет. Нет, погодите. Не надо ему ничего говорить. То есть, скажите, что я сейчас буду, - воскликнула Гортензия и виновато посмотрела на сестру. - Прости, но он не даст мне покоя, если я сейчас же не вернусь. Я итак провела здесь полдня. Удивительно, что герцог не примчался раньше, он так любит повторять, что не может прожить без меня и минуты, и так ворчал, прежде чем отпустить сюда.

- Ах да, у вас же медовый месяц, - недовольно поморщилась графиня, предвкушая предстоящую скуку. Зря она написала Варду, что будет вечером дома, надо было вызвать его сюда, хоть немного развлек бы.

Олимпия клюнула младшую сестру в щеку быстрым поцелуем и проводила взглядом стройную фигурку, легко скользящую вслед за величественным мажордомом. Привыкнуть к тому, что и Гортензия теперь была замужней женщиной, пока не получалось.

- Ну что ж, пойдем, посмотрим, как себя чувствует дорогая кузина, - сказала она скорее себе, чем Симонетте. - И будем молиться, чтобы к вечеру жар спал, и мы с тобой смогли вернуться домой.


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Сен-Жермен и Королевская Площадь. » Отель Конде, на улице Вожирар