Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч, Королевский Балкон. 2


Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч, Королевский Балкон. 2

Сообщений 1 страница 20 из 175

1

После десяти часов вечера.
4-е апреля, 1661.

2

Дворец Фонтенбло. Приемная Ее Величества Анны Австрийской. 3

- На голову, мой дорогой герцог, на свою бедовую голову, - с мягкой улыбкой довершила фразу за Виллеруа королева-мать.

- Да, именно так, Ваше Величество, - поспешил согласиться с ней герцог, про себя же подумав о куда более болезненном месте, на которое попадалась расплата за мальчишеские выходки наследника де Невилей. - И ведь была бы польза от уроков. Нет, увы, нам бедным родителям, увы, все даром и почем зря... мне иногда кажется, что я слишком пренебрег воспитанием собственного сына.

Эта фраза вырвалась у него случайно и совсем не к месту. Спохватившись, что невольно посетовал на то, что отдавал больше времени августейшим воспитанникам, чем сыну, де Невиль поспешил исправить сложившееся от его слов впечатление, мгновенно переведя тему разговора.

- Вы только взгляните, Ваше Величество, во дворце просто столпотворение вавилонское, не иначе! Похоже, новый турнир привлек ко двору еще больше внимания, чем прошлый. Вот те люди, - он указал на столпившихся у дверей в следующую галерею людей в черных мантиях с белоснежными воротниками по моде прошедшего десятилетия. - Это же господа из парижского парламента. Хотел бы я знать, каким образом они успели прослышать о готовящемся турнире, если Его Величество объявил его лишь нынче утром, - и чуть тише добавил, не без ехидства. - В Барбизоне и окрестных деревушках ни одного дома свободного не останется. Здесь весь Париж. Весь свет!

Даже если в его ремарках и могли прозвучать ворчливые нотки, в душе бывший королевский воспитатель ликовал даже больше, чем готов был признаться. Хоть он и поскромничал относительно прожектов на успех своего сына в турнирном состязании, на самом деле, герцог успел сделать весьма прагматичные прогнозы и даже распорядился через своего секретаря сделать ставку - за и против, к обоим ростовщикам, чтобы наверняка сорвать куш при любом исходе. А чем больше народу прибывало в качестве зрителей и потенциальных игроков на ставках, тем больше возрастали шансы получить солидную прибавку к таявшему на глазах семейному состоянию.

- А вот и зал! О, я смотрю, господам распорядителям удалось превратить этот затхлый манеж в настоящий королевский зал! - не сдержал восторга герцог, когда перед ними распахнулись двери бывшего манежа, а ныне же зала для игры в мяч.

Трибуны были украшены драпировками и вымпелами с гербами королевской семьи, принцев крови и знатнейших дворянских семей, в том числе и Виллеруа! Заметив знакомые очертания на знамени, развевавшемся над одной из мишеней, маршал молодцевато подкрутил кончик тонкого уса и гордо выпятил грудь.

- По ступенькам наверх, Ваше Величество, - приветствовал их низенький человек, склонившись в поклоне перед Анной Австрийской и шедшей следом за ней герцогиней де Монпансье так низко, что де Невиль мог разглядеть редкие пряди волос на его лысеющем затылке.

- Позвольте, Ваше Величество, - деловито предложил де Невиль, сосредоточив все свое внимание на этот раз на том, чтобы помочь королеве-матери подняться по ступенькам деревянной винтовой лестницы. - Ах, если бы эти остолопы догадались сделать более низкими ступеньки... Здесь еще один пролет, Ваше Величество. А вот мы и на месте. О, только взгляните, какой отсюда вид! Да тут можно будет с легкостью разглядеть даже самые дальние мишени. Уж точно, от Вашего взора не укроется ни один выстрел, Ваше Величество.

Не устав развлекать королеву не прекращавшейся болтовней, герцог тут же нашел новую тему для обсуждений, стоило ему оглянуться в правую сторону и заметить, висевшие вымпелы с полумесяцами над ложей, соседствовавшей с королевской.

- О, взгляните-ка, это же вымпелы посольской миссии. На этот раз их разместят рядом с Королевской ложей, подумать только! Неужто, сам посол решил почтить этот турнир своим вниманием? Готов поспорить, что уж они-то будут локти кусать от желания выставить своих участников. Турки должно быть хороши с луками, а? Эти варвары... говорят, что они ведут сражения до сих пор по законам войн времен крестовых походов.

3

Вполуха слушая неумолкающее журчание де Невиля, Анна с грустью думает о том, что годы не идут на пользу красавцу-герцогу: как был неутомимым болтуном, так и остался. Джулио любил подшучивать над королевским воспитателем за эту способность часами говорить совершенно ни о чем, но все ж таки признавал, что сердце у герцога доброе и усердие не показное. И пусть роль Виллеруа в мужании его венценосного воспитанника была не слишком велика и скорее номинальна, королеве-матери не в чем упрекнуть верного маршала. Но небо, как же он ее утомляет!

Она с облегчением опускается в предназначенное ей кресло, отметив про себя, что в Королевской ложе нет покамест ни одной из ее невесток. Интересно, кто из них сегодня явится последней? Если бы господа ростовщики принимали на это ставки, Анна поставила бы на Генриетту, склонность которой опаздывать подозрительно напоминает тонкий расчет. Но чтобы малышка Тереса отказалась от общества свекрови и решилась идти одна? Это что-то новое. Беременность заметно придала отваги маленькой испанской королеве, только надолго ли?

- Посольская миссия? – недоверчиво переспрашивает она у разошедшегося не на шутку де Невиля, которому пребывание на королевском балконе добавило огня и красноречия. – Но как же? Я думала, что с нами будут сидеть иноземные принцы, а не иноземные послы. Как это… неожиданно. Мадемуазель де Монпансье будет огорчена.

Бледные губы старой королевы трогает едва заметная усмешка, и она оборачивается, чтобы взглянуть на племянницу, устраивающуюся на своем табурете. Лицо Мадемуазель ничего не выражает: возможно, она не расслышала их с Виллеруа беседу, а может, ей просто все равно.

- Вы полагаете, среди турок сыщутся такие, кому придет желание взяться за лук? – Анна наклоняется вперед, оглядывая приготовления к турниру. Мишени, на ее взгляд, висят слишком близко, чтобы сделать состязание серьезным, но кто знает? – Однако у нас и без басурман будет довольно иностранцев среди сражающихся. Хорошо бы, посольские оставили свои желания при себе. Может, они и впрямь сражаются по старинке, но это не мешает им бить войска моего племянника Леопольда при каждом неудобном случае. Мне бы не хотелось увидеть настоящее сражение и здесь, в королевском замке, а если кто-нибудь из турецких беев решит поднять лук против христиан, сражением это все и кончится. Чур нас, герцог, чур!

Лицо ее на мгновение делается суровым, и подбородок воинственно выпячивается вперед, придавая Анне Австрийской фамильное сходство с упомянутым племянником. Но черты лица старой королевы быстро разглаживаются, смягченные приятным воспоминанием.

- Кстати, в прошлый раз посол был так любезен, что прислал нам восхитительных сладостей. Быть может, ему и в этот раз придет в голову столь же удачная идея? Вы непременно должны попробовать эти турецкие лакомства, герцог, они тают во рту и благоухают розовыми лепестками.

И Анна, неисправимая лакомка, довольно щурится, будто снова ощутив во рту упоительную нежность рахат-лукума и медовую сладость пахлавы.

4

Дворец Фонтенбло. Кабинет Его Величества. 6

Имея под началом опытного сержанта и расторопного, как сам Меркурий, ординарца, маркиз де Виллеруа, как, оказалось, преуспел во всех поручениях, данных ему королем. Так что, уже через десять минут после того, как они с дю Плесси-Бельером покинули кабинет Его Величества, маркиз вместе с остальной свитой короля, ждал в Большой Приемной.

Стоявшие наготове мушкетеры из королевского почетного эскорта выстроились в две шеренги у самых дверей кабинета. Пажи в коротких плащах с лилиями, вышитыми на камзолах спереди и сзади, также были построены в две шеренги, но, в отличие от мушкетеров, обычно шагавших следом за королем, им предстояло идти на несколько шагов впереди, объявляя о выходе Его Величества. Вместе с ними стояли шесть трубачей и барабанщик из королевской гвардейской роты. Торжественную процессию готовился возглавить сам главный церемониймейстер королевского двора. Ему предстояло громогласно объявлять о приближении короля на входе в каждый зал и в каждую галерею по пути следования процессии.

При виде алых мундиров и шляп с таким же алым плюмажем, как у него, сердце Франсуа забилось в радостном ликовании. Стараясь не слишком выдать, что был чрезвычайно горд собой и теперь уже своими гвардейцами, он прятал это чувство в душе, держась с несвойственным ему спокойствием и почти безмятежностью. Волнение молодого лейтенанта выдавал только яркий румянец на щеках, огоньки, сверкающие в голубых глазах, и руки, крепко сжатые в кулаки.

Король вышел в Большую Приемную в сопровождении лейтенанта дАртаньяна, и тут же мушкетеры отдали ему военный салют, с грохотом опустив мушкеты прикладами в пол, а затем, подняв их на плечо в готовности следовать по приказу. Забила барабанная дробь, и заиграли трубы. Франсуа, до того момента стоявший чуть в стороне от дверей кабинета, оттесненный более опытными и уверенными в себе царедворцами, вдруг оказался прямо на пути у Людовика. В то время, как все придворные склонились перед королем в низком поклоне, Виллеруа и несколько других офицеров вытянулись и замерли в ожидании приказа выступать. Вот оно, главное отличие военных от гражданских, мелькнуло в голове Франсуа - они служат королю всегда, а не только на войне. Обожание и готовность ринуться в бой за короля и Францию, горевшие в юношеском сердце, отразились на его лице и во взгляде. Встретившись с взглядом короля, Франсуа почувствовал, что в ту самую минуту Людовик думал о нем, так что, когда он произнес:

- Господа, мы готовы выйти в зал для игры в мяч, - как лейтенант королевской гвардии, Виллеруа залпом ответил за всех:

- Мы готовы следовать за Вами, Сир!

Не замечая снисходительные улыбки, обращенные к нему со стороны старших товарищей по службе в свите короля, а также умудренных опытом царедворцев, повидавших на своем веку не один такой королевский выход при дворе, Виллеруа зашагал следом за королем по правую руку от него.

Дробь гвардейских барабанов и марш труб раздавались по всему дворцу, создавая обманчивое эхо под просторными сводами залов и галерей, оставляя ощущение, что процессия двигалась повсюду и везде одновременно. Зычный голос церемониймейстера объявлял о явлении короля, хотя, о том знали уже за несколько минут до того и все придворные умолкали, склоняясь в ожидании выхода самого Людовика.

Наконец, когда они достигли дверей зала для игры в мяч, процессия остановилась - трубачи и барабанщики вышли на манеж, тогда как пажи, сам король и вся его свита в сопровождении дюжины мушкетеров поднялись на второй этаж к королевской ложе.

- Его Величество, король! - объявил церемониймейстер, так что, людское море из зрителей, которые уже успели занять свои места на трибунах, заколыхалось, поднимаясь со своих мест для приветствия короля.

5

Дворец Фонтенбло. Покои и приемная Ее Величества Марии-Терезии. 3

Олимпия думала, что они явятся в королевскую ложу первыми, но у испанки явно были иные планы. Мария-Терезия шла по галереям дворца так медленно, будто на плечах у нее лежало все золото Испании и Франции в придачу. Карлики королевы сновали взад и вперед, задевая юбки и заставляя дам вскрикивать, испуганно или возмущенно, под хриплый хохот маленьких уродцев. Ла Валетта не было в живых всего три дня, а убогий народец уже успел распуститься до неприличия, и мадам де Суассон, глядя на убегающие вдаль и возвращающиеся фигурки, недовольно думала о том, что число карлов и карлиц следует немедля сократить.

Однако суета карликов имела некую цель – не сразу, но графиня поняла, что они служили испанке шпионами, сообщая о передвижении Анны Австрийской и ее свиты, а также короля. Впрочем, о короле можно было и не докладывать – чем ближе они подходили к переходу в зал для игры в мяч, тем слышнее были выкрики церемонимейстера, объявляющего о том, что Его Величество вступил в очередной зал дворца.

- Мы опаздываем, - шепнула Олимпия баронессе дю Пелье, которая неотступной черной тенью следовала за королевой. – Король уже в зале. Ее Величеству следовало бы поторопиться.

Обращаться напрямую к Марии-Терезии она не могла, но шепот графини был достаточно громок, чтобы королева могла услышать ее слова и внять им. Но нет, вместо того, чтобы ускорить шаг, испанка вдруг встала посреди коридора, буквально в двух – нет, скорее в двадцати – шагах от распахнутой двери, по обе стороны которой застыли два рослых швейцарца, не дрогнувших лицом при виде стайки дам в старинных платьях, ничуть не напоминающих о последней парижской моде.

Мария-Терезия оглянулась на свою свиту, нервно комкая в руках кружевной платок, и Олимпия вдруг догадалась, что королеве страшно. Что вся эта затея с переодеваниями ей не по душе, что испанка боится показаться смешной всему двору и, что хуже, своему супругу. Мадам де Суассон тоже оглянулась – но не с опаской. Свита королевы выглядела, на ее взгляд, впечатляюще – хорошенькие свежие личики в обрамлении диковинных беретов, шапочек и покрывал смотрелись очаровательно, а высокие плоеные воротники изысканно подчеркивали изящество длинных шей и девичью грацию. Отважные лучницы – их набралось пятеро, сжимали в руках толстые перчатки для соколиной охоты с длинными крагами и имели вид весьма решительный, если не сказать – воинственный. В целом, зрелище явно радовало глаз, и выражение лица вынырнувшего откуда-то сбоку кавалера, сначала удивленно крякнувшего, а затем начавшего молодцевато крутить ус, беззастенчиво пялясь на доисторических красавиц, лишь подтверждал мнение графини.

Она ободряюще улыбнулась Марии-Терезии (как будто соперница нуждалась в ее одобрении!), и эта улыбка решила все – оскорбившись, королева буквально закусила удила и с такой скоростью влетела в маленькую прихожую и помчалась по лестнице наверх, что ее дамам пришлось подхватить юбки и мчаться следом, стараясь не поскользнуться на узких ступеньках.

Ворвавшись за королевой в ложу, Олимпия едва успела разглядеть ошеломленное лицо церемонимейстера, не сразу признавшего государыню и ее дам. Бедняга закашлялся в попытке вернуть себе проглоченный голос, но наконец сумел провозгласить:

- Ее Величество Мария-Терезия, королева Франции и Наварры! – и снова неуверенно уставился на странное шествие, продефилировавшее мимо.

Олимпия выпрямила спину, надеясь, что скачка по ступеням не украсила ее лицо румянцем, недостойным столь высокой особы, и с сияющей улыбкой вошла следом за королевой в ложу. На самом деле, ей хотелось вертеть головой, с любопытством разглядывая то, во что удалось превратить старый полузаброшенный зал, но положение обер-гофмейстерины обязывало, поэтому она смотрела прямо перед собой – и к лучшему, поскольку прямо перед ней стоял Луи, и Мария-Терезия уже приседала перед королем, а вслед за ней нырнули в реверансе все «нимфы Фонтенбло» во главе с графиней де Суассон.

6

Так, верно, чувствует себя олень, когда, гонимый злобной сворой, вдруг выбежит на берег и, не видя для себя спасения иного, бросается в студеную реку. Ледяная вода обжигает грудь, стесняет сердце и не дает ему дышать, а лай все ближе, ближе.

Марии никогда не доводилось бросаться в воду, тем более, холодную. Льдинки, коими умывала она лицо, не в счет, они скользили по коже, пупыря мурашками предплечья, но не больше. И все ж картина несчастного зверя, бьющегося в стылой воде, хватая воздух, стояла в голове, не уходила. Верно, потому, что гулко билась в виски кровь, и ледяные руки были мокры от пота, а сердце с трудом толкало тугую кровь.
Ей было страшно.
И стыдно.
Как всякий раз, когда из прихоти Людовика надо было рядиться в одежды, не подобающие дочери Испании и королеве французов.
Как можно было поддаться на дурацкую затею Суассонши?
Как? Как? Как?

И вот теперь она стояла перед мужем, не смела поднять глаза и не имела силы даже покраснеть. Что может быть убийственней для женщины, чем выглядеть смешно и глупо перед тем, кого любит?

Мария облизнула нервно губы. Поднялась из глубокого поклона, едва сумела распрямить спину. Голову поднимать не надобилось, она и так лежала на шутовской тарелке из накрахмаленного льна, высоко и неудобно. А вот чтобы поднять ресницы ей требовались силы, коих Мария не имела.

Так и ждала, молча, смиренно, когда раздастся смех.
Обидный, смертоносный.
Королевский.

7

Дворец Фонтенбло. Кабинет Его Величества. 6

Барабанная дробь, грохот десятка каблуков, поднимавшихся по деревянным ступенькам, бряцанье мушкетов и шпаг, подвывающие протяжные звуки фанфар - все это не шло, ни в какое сравнение с великолепной музыкой и величественным зрелищем, устроенным Люлли на пару с мэтром Покленом, прозванным Мольером, на Большой Лужайке. При очередном повторе грохочущей дроби гвардейских барабанов Луи нахмурился и наморщил лоб, как при головной боли. Решительно, полковые барабаны невозможно было слушать в дворцовых залах. Даже, таких просторных, как бывший манеж.

Поднявшись на широкий балкон, устроенный на втором ярусе и занимавший всю центральную часть трибун, Людовик огляделся, высматривая знакомые лица среди склонившихся перед ним придворных. В Королевской ложе уже появилась королева-мать и, сопровождавшая ее, герцогиня де Монпансье, а вместе с ними и придворные дамы и кавалеры из свиты Анны Австрийской.

- Матушка, я счастлив, что Вы пренебрегли отдыхом ради нашей с Филиппом забавы, - с этими словами Людовик подошел к креслу матери и наклонился к ее руке.

Сыновняя почтительность, проявленная королем на глазах у публики, оккупировавшей уже большую часть трибун, надстроенных вокруг овального корта для игры в мяч, возымела немедленный отклик, тронув сердца простодушных провинциалов и даже умудренных опытом придворных циников. Но, не успели восторги и выкрики "Да здравствует король! Да здравствует королева-мать!" раздаться с трибун, как грянула громкая музыка труб и присоединившихся к ним фанфар и валторн собранного Люлли оркестра.

Внизу, у главного входа в зал, который находился под Королевской ложей, произошла заминка, но, не прошло и мгновения, как раздался голос церемониймейстера, объявившего выход королевы:

- Ее Величество Мария-Терезия, королева Франции и Наварры!

Людское море на трибунах всколыхнулось и заволновалось. Послышались отдельные удивленные возгласы, а затем и восторженные крики и аплодисменты. По мере того, как в Королевскую ложу вошли сначала пажи, а затем и сама королева и, следовавшие за ней дамы ее свиты, публика уже неистовствовала в овациях. Повернувшись к входу, чтобы встретить супругу, Людовик замер в удивлении.

Она не предупредила его об этом сюрпризе! Но, боже, как же она была хороша! Глаза короля моментально отыскали среди присевших в глубоком реверансе дам, гофмейстерину двора Ее Величества... и, все же, прежде чем, их взоры успели встретиться, Людовик взял себя в руки и обратил к королеве и взор, и внимание, и улыбку, сиявшую в его глазах, с самого момента появления свиты королевы перед ним.

- Мадам, Вы превзошли все ожидания! - произнес Людовик.  Эти слова в равной степени могли относиться как к застывшей перед ним Марии-Терезии, так и к графине де Суассон, склонившейся в глубоком реверансе перед королем во главе прекрасных нимф Фонтенбло, которых представляли в этом импровизированном маскараде дамы свиты Ее Величества.

- Вы прекрасны в этом платье, мадам. Оно настолько хорошо на Вас, что я готов отдать указ о том, чтобы отныне же и впредь при дворе вернули моду времен королей Ренессанса.

Слова короля, произнесенные достаточно громко, чтобы быть услышанными с трибун, тут же разнеслись по всем уголкам зала, а через минуту их уже повторяли в коридорах и близлежащих галереях и залах. В считанные минуты весть о том, что король провозгласил возрождение моды Ренессанса, облетела весь дворец, так что, даже те, кому не посчастливилось оказаться в тот момент в зале для игры в мяч, узнали о новом триумфе королевы. И лишь немногие, знавшие об истинной подоплеке этой затеи с переодеванием в платья королев и придворных дам минувших эпох, улыбнулись, подумав про себя об успехе мадам де Суассон.

- Мадам, я и представления не имел, как прекрасна была мода прошлого. Воистину, Вам мы обязаны этим волшебным перевоплощением, - продолжал Людовик. Теперь-то он мог осыпать комплиментами супругу и при этом бросать восхищенные и, если только кто-то посмел бы усмотреть в этом правду, полные желания, взгляды в сторону своей возлюбленной. - Теперь я просто обязан выиграть этот турнир. И меня ждет весьма жесткая борьба с соперниками. Ведь каждый дворянин пожелает получить приз из рук прекрасной королевы.

Была ли это радость во взгляде светло-голубых, почти серых глаз Марии-Терезии, или же этот блеск выдавал ее смущение, близкое к панической истерике от страха из-за необходимости явить себя в несвойственном ей наряде перед огромным зрительским залом? Чувствуя, что готов спасовать перед надвигавшейся бурей эмоций, Людовик галантно поклонился Марии-Терезии, взяв ее руку для поцелуя, и тут же подвел ее к креслу, соседствовавшему с креслом королевы-матери. Возможно, близость матушки, умевшей переносить внимание к себе сотенных и даже тысячных толп зрителей, не всегда справедливо и благодушно настроенных к ней, поддержит неопытную Марию куда лучше?

Перепоручив супругу заботам королевы-матери и тут же окруживших ее дам и кавалеров, восхищенно превозносивших идею возвращения "Ренессанса самой поэтической эпохи Фонтенбло", Людовик обратил свой взгляд в сторону Олимпии, выразив в нем не произнесенное вслух "Ты прекрасна, любовь моя!"

8

Если Невиль-старший был скверным союзником, вечно норовившим перетянуть на себя одеяло, каким бы неказистым оно не было, то как царедворец он был несравнимо хуже. От потоков сладкой патоки, изливаемых герцогом на Анну Австрийскую, у Мадемуазель в конце концов заныли зубы, а к тому времени, когда словоизлияния неутомимого Невиля были прерваны появлением короля, Анн-Мари готова была поклясться, что ее вот-вот посетит мадам Головная боль, первые вестники которой уже тихонечко буравили висок. Интересно, каково было жене герцога, терпевшей его столько лет? Или в семье он предпочитал изображать сурового и молчаливого pater familia, чтобы не тратить свой пыл на низшие существа вроде жены и дочерей? Можно было бы расспросить об этом почтенного архиепископа, но Монпансье подозревала, что тот вряд ли решится откровенничать о старшем брате, так же как она сама никогда не жаловалась на отца, доверяя свои мысли о нем лишь бумаге, да и то в весьма приглаженном виде, мало отражавшем ее истинные горести и разочарования.

Шпильку тетушки в свой адрес она пропустила молча, но мысленно огорчилась злопамятности старушки. Давно пора уже было позабыть про этот проект несуществующего сватовства и не поминать его всуе, но нет же! Мелькнула пугающая мысль: с королевы Анны, возгордившейся своими успехами на ниве устройства династических браков в своем семействе, станется заговорить о Ракоши с Людовиком. В том, что король откажет ей в браке с иностранным государем, герцогиня не сомневалась, но стыд какой! Она, без пяти минут королева Франции, императрица Австрии, королева Англии, в конце концов – и вдруг какой-то безземельный князек, государство которого сыщут на карте хорошо если десять французов на всю страну. Анн-Мари вспомнила, как сама водила пальцем по карте, нашедшейся в особнячке Нинон, в поисках таинственной Трансильвании, и улыбнулась. Княжество то еще, да зато сам князь хорош. Надо будет непременно свести его с Нинон: пылкий мадьяр наверняка понравится подруге и, глядишь, отобьет обнаружившееся у нее странное пристрастие к холодным, будто рыбы, англичанам.

От мыслей о князе и куртизанке герцогиню отвлекло появление на балконе венценосного кузена, и Анн-Мари резво вскочила со своего табурета, чтобы приветствовать Людовика, когда он покончит с сыновним долгом и обратит внимание на других присутствующих. Но чаяньям Монпансье не суждено было сбыться: стоило королю выпрямиться, как на балконе началась новая волна суеты, показавшаяся герцогине подозрительно нервной. Причина легкого смятения придворных тут же сделалась очевидной: Мария-Терезия явилась на турнир в наряде, который нельзя было списать даже на странную мадридскую моду. Но черт возьми, это платье с огромными горностаевыми рукавами и высоким воротником сделало из пухлой и бесформенной испанки почти красавицу. Почти, потому что лицо изменить и оно было не в силах.

Оторвав, наконец, изучающий взгляд от переливающегося драгоценностями и золотыми нитями наряда королевы, Мадемуазель обнаружила, что все дамы Марии-Терезии выглядят столь же причудливо, если не сказать хуже.

- Что за странная блажь, - пробормотала она себе под нос, не желая признаваться, что завидует выдумке испанки. – Что ж, нам всем теперь придется вырядиться, как испанские пугала столетней давности.

- Не приведи господь, - быстро перекрестилась мадам де Рошфор, все еще не терявшая надежды на тет-а-тет с архиепископом.

На языке у Мадемуазель сама собой закрутилась шуточка в адрес набожной мадам и устарелых туалетов, однако ее пришлось проглотить. От входа в ложу вновь послышался голос церемониймейстера, начавшего за здравие:

- Его Высочество… - но вместо ожидаемого «герцог Орлеанский с супругой» раздалось, - принц Конде.

Анн-Мари тихо крякнула. После всех расспросов она успела и себя убедить в том, что Конде не явится на турнир, либо в силу усталости, либо по причине отсутствия достойного придворного платья. Но нет, вот он, пригнув голову, входит в ложу, одетый по последней моде, весь в лентах и валлонских кружевах и с обычной кривой ухмылочкой на тонких бескровных губах, черт бы его…

9

- Какая прекрасная идея, моя дорогая, - Анна с удовольствием разглядывает невестку, неловко устраивающую в кресле жесткий кринолин юбки. – Его Величество прав, в этом наряде вы прекрасны. Хотя чему я удивляюсь? Это же испанская мода, кому, как не испанке, выглядеть в ней лучше всех.

Само собой, это всего лишь комплимент. Француженки (и одна итальянка), вошедшие в ложу следом за Марией-Тересой, выглядят ничуть не хуже в своих богатых туалетах былых времен, невольно заставляющих вспоминать старинные баллады, что любили петь во времена Марии Медичи. Где вы, снега прошедших дней? Как-то так, если память не изменяет.

Поглаживая ледяную руку невестки, стиснувшую платок так, что побелели косточки пальцев, Анна разглядывает молодых женщин, возбужденно перешептывающихся с горящими от волнения глазами и щеками, и ловит себя на чувстве легкой зависти. Время ее маскарадов давно прошло…  полно, да были ли они! Память подсказывает: были. Но как же трудно ей сейчас поверить!

- Очаровательное зрелище, сын мой, не правда ли? – спрашивает она у Людовика в расчете на новые комплименты в адрес Марии-Тересы, которая, бедняжка, так нуждается в ласковых словах мужа. Но сын смотрит на другую, и старое сердце невольно полнится раздражением, а рука сама поднимается, чтобы одернуть, призвать к порядку и приличиям. Но – нельзя. Луи уже давно не мальчик, а она – не могущественная регентша, а старая вдова, которой кланяются лишь из уважения.

- Не правда ли? - повторяет она снова, на этот раз глядя с надеждой на герцога де Виллеруа. Уж он-то должен понять намек и послужить своим краснобайством на пользу дела.

Снизу объявляют Конде, и Анна хмурится, бросает быстрый взгляд на мадам де Ланнуа. Выходит, племянница солгала, и в планы принца вовсе не входит отдых в своих покоях. Следовало догадаться, что он явится, чтобы показать всему двору новообретенную благосклонность Людовика. Пальцы невольно холодеют: что, если Луи не сдержится и… Об этом «и» не хочется думать, остается только надеяться, что Конде правильно истолкует монаршью холодность и покинет королевский балкон прежде, чем воздух начнет накаляться.

10

- Его Высочество... принц Конде.

Это объявление произвело на зрительские трибуны такой же эффект, как появление свиты Марии-Терезии, с той только разницей, что в честь героя Рокруа вместо бурных оваций раздались несмелые жиденькие аплодисменты. Церемониймейстер уже объявлял о появлении посла Османского султана, так что, волна приветствий, вполне могла быть разделена между вернувшимся ко двору принцем и послом.

- Вы сказали, матушка? - Людовик обернулся к супруге и матери, намеренно или случайно, проигнорировав появление кузена с другой стороны от себя.

- О да, это зрелище достойное кисти лучших живописцев Франции, - ответил он на вопрос Анны Австрийской и задержал взгляд на лице супруги до тех пор, пока не заметил появившийся на щеках румянец.

Тут же послышались бурные выражения согласия с Их Величествами, и в хоре комплиментов Людовик с улыбкой узнал особенно звучный голос своего бывшего воспитателя. О, так де Невиль-старший уже был на месте и на каком - подле особы королевы-матери. Слегка повернув голову в сторону почтенного маршала, Людовик одобрительно кивнул ему, словно именно его восхваления из всех прочих заслужили внимание короля.

- Есть только одно маленькое но. Хотя, право же, Вам даже не стоит задумываться о том, мадам, - произнес Людовик с особенной мягкостью в тоне, надеясь, что это поможет окончательно растопить льды страха и неуверенности в себе, сковавшие сердце Марии-Терезии.

- Вы и Ваши дамы так прекрасны, что участникам состязаний придется приложить еще больше воли, чтобы прицеливаться в мишени, вместо того, чтобы любоваться Вашим Величеством.

Банальности, которые можно было предложить в качестве комплиментов, иссякали в считанные минуты, а ведь до начала турнира еще было уйма времени. Как, по всей вероятности, и до появления в зале четы Орлеанских, которые взяли в моду опаздывать на все приемы, устраиваемые в честь их же свадьбы. Уголки губ медленно поползли вниз, стоило Людовику подумать об эксцентричной выходке младшего брата, когда тот влетел в его покои без доклада и без позволения. Что на этот раз готовит Филипп?

Он повернул голову и улыбнулся, поймав на короткий миг взгляд Олимпии. Нет, решительно, что бы ни задумал Филипп, это будет прекрасно и исполнено с изяществом, в котором ему не откажешь. И самое главное - это отвлечет всеобщее внимание от Конде, который, судя по любопытным взглядам придворных, собравшихся позади королевских кресел, все еще оставался в Королевской ложе. И, видимо, не собирался покинуть ее без прямого на то приказа.

- А знаете, я заинтригован, - произнес Людовик, достаточно громко, чтобы его голос прозвучал над всеобщим гомоном досужих бесед на трибунах. - Какой сюрприз готовят для нас Их Высочества. Мне кажется, - он мягко улыбнулся, заглянув в серо-голубые глаза супруги, а потом, отыскав за ее спиной мадам де Суассон, улыбнулся с лукавой усмешкой. - Что после Ренессанса нас уже невозможно удивить. Разве что, ошеломить.

И все-таки, рядом с молчаливой и согласной со всеми его банальностями Марией-Терезией было так трудно вести даже самый ничего не значивший светский разговор. Ему не хватало темы для шуток, для рассуждений. А, если уж быть открытым перед самим собой, ему не хватало того, кто мог бы принять на себя нелегкую роль быть в центре всеобщего внимания и между тем нравиться обеим королевам, тогда как он сам мог бы беспрепятственно наслаждаться пусть и отдаленной, молчаливой беседой взглядами с Ней.

- А где же наш месье маршал? Уж он-то точно в курсе всех приготовлений в Фонтенбло. Воистину, дю Плесси-Бельер не знает устали в том, чтобы бдить за нашим благом, прячась в тени. Но, хотелось бы видеть его хоть изредка в свете. Надеюсь, Ваше Величество более не сердитесь на нашего маршала двора?

Улыбка, как и вопрос, была адресована к Марии-Терезии, и про себя Людовик уже клял свой язык за неуместное упоминание о маркизе, которого, невесть почему королева невзлюбила так люто, что была готова к первой и единственной размолвке с супругом. Взгляд еще одной пары серо-голубых глаз, более волевой и даже властный, вернул улыбку на лице короля, и он даже повернулся, чтобы смотреть в лицо кузины прямо, без того, чтобы сворачивать шею.

- Что Вы скажете, дорогая кузина? Может быть, Вам известно что-то о таинственных приготовлениях Филиппа? Не хотите поучаствовать в наших догадках?

11

Мадам де Суассон не спешила занять свой драгоценный табурет. Пока Людовик стоял, она тоже предпочитала стоять – так куда легче обмениваться взглядами с любимым над головами женщин, каждая из которых дорого бы заплатила за то, чтобы отослать обер-гофмейстерину королевы куда-нибудь подальше. Что ж, завтра она доставит им обеим такое удовольствие, а себе – тоску новой разлуки. И страх – вечный, беспощадный страх, с которым Олимпия ничего не могла поделать. Она оставляла Людовика в цветнике из первых красавиц королевства, каждая вторая из которых была и красивее, и моложе фаворитки, и это было ужасно.

Словно эхом неискоренимого ужаса, жившего в душе с тех пор, как Луи впервые повернулся к ней спиной ради Марии, по балкону прошелестело имя Конде, а вслед за именем появился и сам принц, высокомерный и недобрый, как всегда. Таким она запомнила его с детства, таким нашла во время их малоприятной встречи в феврале. Время не изменило Луи де Бурбона к лучшему, отнюдь - щеки принца запали еще глубже, нос, кажется, сделался вдвое больше, а глаза совсем заледенели. От скользнувшего по ней взгляда Олимпия поежилась и невольно шагнула ближе к королю, словно хотела показать принцу, что находится под его защитой. Но глаза Конде не задержались на ее лице – он смотрел на глубокий вырез, открывающий смуглые плечи графини и стиснутую корсетом грудь. На мгновение их взгляды встретились, и принц сально ухмыльнулся, прежде чем поклониться Людовику.
Который его поклона не заметил.

Олимпия чуть было не захлопала в ладоши, но поскольку в этот момент объявили о появлении турецкого посла, от аплодисментов она решила воздержаться, чтобы не услышать за спиной обвинение в том, что итальянцы всегда поддерживали турецких безбожников. Объяснять, что с турками торгует Венеция, а не папский Рим, было, разумеется, бесполезно и бессмысленно.

Людовик же меж тем заговорил зачем-то о дю Плесси-Бельере и не обращал внимания на укоризненные взгляды графини. Предмет был явно выбран неудачно – королева болезненно поморщилась, что было скверно, зато тень, мелькнувшая по хищному лицу Конде, согрела душу однозначно. О, принц явно помнил, как с ним обошлись пару месяцев тому назад. И кто.

Но и правда, где же маршал? Он должен был быть рядом с королем, а вместо этого… Стоя за спиной у королев, Олимпия хорошо видела большую часть зала и сумела без труда отыскать ложу, полную мужчин в венгерском платье, но среди них не видно было князя. Значит ли это, что дю Плесси сейчас с ним? Или Ракоши уже арестован ретивыми людьми префекта? Судьба бесшабашного мадьяра тревожила графиню – не в последнюю очередь потому, что она так и не могла угадать планы Людовика в отношении Ракоши, особенно в свете появления в Фонтенбло турок.

12

Анн-Мари с тревогой поглядывала на кузена, застывшего за спиной Людовика. С каждой секундой королевское невнимание к персоне месье принца становилось все очевиднее и оскорбительнее, а лицо кузена - все мрачнее.

Когда король внезапно помянул Плесси-Бельера, Конде заметно переменился в лице и быстро посмотрел в ее сторону. Мадемуазель чуть качнула головой в ответ: нет, она ничего не рассказывала. Никому, и уж тем более не Его Величеству. Но другие! В Ракоши она была уверена, как и в его друзьях, однако ж сказать того же о дю Плесси-Бельере не могла. Он был человеком короля, и не исключено, что Людовик был осведомлен о вечеринке на улице Турнель самым подробнейшим образом, включая все, что случилось после ее окончания.

Монпансье еще обдумывала эту малоприятную возможность, изо всех сил желая, чтобы Людовик перестал издеваться над их общим родственником, хотя бы из уважения к имени Бурбонов, когда король вдруг обратился к ней с вопросом о планах Месье.

- Помилуйте, Ваше Величество, откуда же мне знать, что задумал мой непредсказуемый кузен, - Мадемуазель развела руками, заметив, как зашептались между собой фрейлины королевы. – Я и словом с ним не успела перемолвиться с самой охоты, да и Мадам ничего не говорила о каких-либо особых планах. Попробуйте допросить этих прекрасных лучниц, сир, молодежи всегда лучше известно, что затевается при дворе. Что до меня, то я всего лишь скромно надеюсь, что Его Высочество не надумает из любви к своей юной супруге нарядить своих друзей английскими лучниками, что нанесли такой непоправимый урон французскому рыцарству при Креси и Пуатье. Хотя подобная шутка была бы более чем в его духе.

Кто-то из дам королевы захихикал, давая понять, что предположение герцогини далеко от истины, но под строгим взглядом де Навайль тихий смешок тут же смолк. Мадам де Суассон тоже улыбалась, пристально изучая узор на своем веере из золотистого шелка, расписанного розами.

Наверняка знает, но молчит, итальянская бестия, не зря же королева решила вырядиться в маскарадное платье. У них с Месье совершенно точно сговор.

- Быть может, нам следует быть готовыми к тому, что вслед за нимфами прекрасного источника на турнир явятся блестящие кавалеры времен Францисков и Генрихов? – Мадемуазель смело улыбнулась королю. – И тогда, сир, вам уж точно придется издать королевский эдикт, возвращающий в моду разрезные колеты, набивные штаны и плоеные воротники.

- И гульфики размером с кулак, - вполголоса хмыкнул Конде, и мадам де Навайль пришлось снова шикать на развеселившихся отчего-то фрейлин.

13

Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2

- Не надо церемоний... - попытался он предупредить объявление своей персоны, но главный церемониймейстер уже громко выкрикнул во всеуслышание:

- Его Превосходительство маршал дю Плесси-Бельер! Его Светлость герцог де Руже!

- Ну, что же... выходить, так с пушками, - улыбнулся Франсуа-Анри и с улыбкой полной самодовольства направился прямиком к королевскому креслу.

Он шел по узкому проходу мимо расступавшихся перед ним и герцогом де Руже придворных, глядя впереди себя на силуэт дамы в алом платье, наклон головы и прическа которой выдавали в ней Ту, о ком он с такой легкостью только что шутил. Сердце забилось втрое чаще. Несомненно, это была она.

Под общий смех над шутками, оброненными герцогиней де Монпансье, оба брата де Руже почти достигли своей цели, когда маршал едва не столкнулся с Конде, оказавшимся у него на пути. И не просто на пути - принц и не думал подвинуться, чтобы пропустить маршала мимо себя, так что, на несколько мгновений оба застыли, испепеляя друг друга пристальными взглядами. Идти напролом было чревато ссорой на глазах у короля и всего двора, но отступать - о нет, на это дю Плесси-Бельер не согласился бы никогда, особенно же перед лицом того, кто бесчестно нарушил данное им же слово. Все, что случилось на улице Турнель, там и оставалось, это так, говорил насмешливо-холодный взгляд маршала, но не испарилось из его памяти, о нет!

И все же, если гору невозможно взять штурмом, ее можно и попросту обойти. Что и сделал маршал, ступив на шаг влево от принца. Он с легкостью обогнул Конде, лишь слегка задев выставленную им вперед ногу кончиком шпаги.

- Ваши Величества, все готово к началу турнира. Разве что, - он обвел взглядом пустовавшие места, предназначенные для свиты герцога и герцогини Орлеанских. - Отсутствуют одни из главных претендентов на трофеи.

Он занял место справа от королевского кресла, склонился в глубоком поклоне перед Людовиком и перехватил обращенные к себе взгляды обеих королев. Улыбка в синих глазах сделалась еще ярче, когда он, подняв взор, увидел лицо Олимпии де Суассон, стоявшей за креслом Марии-Терезии. Красивые губы выразительно растянулись в невысказанном приветствии, обращенном к нимфе Фонтенбло, Той самой Даме в Алом Платье, в которой он безошибочно признал графиню.

- Сир, я поражен! - заговорил маршал, как только королевским благоволением, точнее, коротким жестом рукой, ему было позволено выпрямиться и обратиться к королю.

- Задумка Ее Величества просто восхитительна. Эти платья возвращают нас всех ко временам волшебных сказов и легенд, которыми полнится этот дворец еще со времен Франциска Первого. Ваше Величество, - он снова поклонился, но на этот раз взгляд его упал на лицо королевы. - Могу ли я адресовать мои неуклюжие комплименты и Вашим дамам? Я в растерянности - я узнаю все лица и то же время, вижу каждую, как будто бы впервые.

Озорной блеск в его глазах вызвал веселые смешинки среди фрейлин Ее Величества. Сам же дю Плесси-Бельер уже выпрямился и с высоты своего роста взирал на Даму в Алом Платье с нескрываемым интересом, будто бы разглядывал не живую женщину, а картину, и не в переполненной людьми Королевской ложе, а в огромном пустом зале, где были только они - он и Женщина в Алом.

14

Все в зале для игры в мяч было прекрасно и поражало искушенное воображение юного лейтенанта. В безмолвном восторге он созерцал колыхавшиеся над головами зрителей знамена и вымпелы с гербами Королевского дома, Орлеана, Англии и Испании, чьи послы уже занимали свои места в ложах с противоположной стороны от Королевской. Там же он заметил и полотнище с гербом Ракоши, представлявшим Трансильванское княжество, а рядом с ним затейливый вымпел Монакского княжества. Сердце Франсуа забилось сильнее, когда его глаза отыскали среди прочих вымпел с тремя золотыми крестами и золотым шевроном на голубом поле. Как бы ни набили оскомину постоянные упоминания о фамильной чести и их родовой гордости, маркиз все же осознавал свою ответственность и мысленно настраивался на самую отчаянную борьбу за победу.

Ну вот, стоило ему только подумать о фамильной чести, как он услышал знакомые наставнические нотки. Оглянувшись, юный Виллеруа едва не покраснел в тон своего гвардейского мундира, и тут же повернул голову к королю, сделав вид, что прислушивался к шутливым репликам и комплиментам, которыми Людовик осыпал Ее Величество, а еще больше дам ее свиты, точнее, мадам гофмейстерину. Эта догадка вызвала улыбку на румяном лице молодого человека, и он тут же позабыл о близком соседстве почтенного батюшки, маршала де Невиля, извечно читавшего ему наставления.

Комплименты, расточаемые королем, были и в самом деле заслуженными, и Франсуа не мог не согласиться с тем, что дамы из свиты королевы, особенно же, юные фрейлины, выглядели и впрямь, как сказочные нимфы со страниц старинных легенд и новелл, которыми полнились библиотеки. Поймав на себе насмешливые взгляды девиц де Руже, стоявших в заднем ряду ложи, перебрасываясь шуточками с его сестрицей Катрин дАрманьяк, Франсуа смутился было, и опустил глаза, отвернувшись от насмешниц.

Появление в Королевской ложе принца Конде тут же привлекло всеобщее внимание к высокому мужчине, одетому по последней придворной моде. Заостренные черты его лица, чуть более смуглого, чем лица обычных придворных, выдавали нетерпимый и жесткий характер, длинный с горбинкой нос выдавался вперед, делая лицо принца похожим на голову хищной птицы. Темные, глубоко запавшие глаза смотрели пристально и с надменным вызовом каждому, кто оказался у него на пути. И все же, внимание было обращено не на него самого, а на короля. Ожидание реакции со стороны Людовика сковало улыбки на лицах придворных. Франсуа даже показалось, что он услышал нервный хруст костяшек на пальцах - кто-то, по-видимому, пытался справиться с охватившим его волнением. Оглянувшись, маркиз заметил герцога де Люксембурга, стоявшего возле входа в ложу и не сводившего глаз с королевского затылка, словно пытаясь заворожить его этим пристальным взглядом.

Шутка, оброненная вскользь Великой Мадемуазель, получила немедленный отклик, послышались несколько несмелых реплик, кто-то даже позволил себе посмеяться, но, брошенная вполголоса сальная шутка Конде тут же пресекла все веселье. Виллеруа, стоявший, словно живой щит между принцем и Его Величеством, напрягся, чувствуя на себе пронзавшие его насквозь взгляды, устремленные на короля. Повисшее в воздухе напряжение вот-вот грозило разразиться грозой со стороны одного из Бурбонов.

- Его Превосходительство... - будто бы из другого мира раздалось громогласное объявление церемониймейстера, и тут же по рядам придворных пронеслась волна шепотков и тихих смешков. Появление маршала дю Плесси-Бельера, улыбавшегося и довольного собой, словно он уже выиграл турнир и явился за заслуженной наградой, вернуло прежнее веселье и беззаботность, царившие в Королевской ложе до пришествия Конде.

- Воистину, этот дю Плесси мастер эффектных появлений, - тихо произнес за спиной Виллеруа герцог де Навайль, стоявший в компании с маркизом де Лозеном.

- Говорят, что он специально приплачивает лакеям, чтобы те предупреждали его, когда появиться, - чей-то завистливый шепот заставил Франсуа покраснеть от справедливого негодования за друга, не заслужившего столь низкого мнения о себе. Но, улыбающееся лицо маршала, склонившегося в поклоне перед королем и королевой, отвлекло Франсуа от мыслей о возмездии.

Слушая комплименты дю Плесси-Бельера, которые тот с ловкостью жонглера адресовал королеве, а затем и дамам ее свиты, юный лейтенант усердно старался запомнить хотя бы один, на случай, когда ему доведется блеснуть красноречием. Перед кем же? Да, конечно же, перед Орой и ее подругами. О да, она будет так гордиться им, когда он проявит верх галантности и поразит всех своим умением держаться. Только... где же они все? Взгляд Франсуа из мечтательного сделался взволнованным, он оглянулся назад, посмотрел на пустовавшие кресла герцога и герцогини Орлеанских, а потом вниз, на манеж. Где же они все, и в самом деле?

15

Людовик был доволен ею. Этого одного уже было достаточно, чтобы сделать Марию счастливой. И она была счастлива, тихо краснела от каждого комплимента, коих после ласковых слов короля неслось к ней со всех сторон великое множество. Не часто доводилось ей слышать столько похвал своей внешности с тех пор, как остался далеко позади родной Алькасар. Мария не удивлялась, знала, как далеко ей до девиц и женщин, которыми будто нарочно стремились окружать ее. Из всех ее менин разве что простушка Коэтлогон, дама Желтуха, как звал ее Малый народец королевы, умудрялась выглядеть хуже государыни. Мария не роптала, понимала, что если вокруг нее не будет этих свежих и прельстительных девиц, Людовик вовсе не станет заглядывать к ней на половину. И вот сегодня все переменилось, чудно и непривычно.

Следовало ли благодарить Суассоншу за столь уместно выбранные платья? Нет, ни за что. Графиня, дерзостно посмевшая одеться краше королевы, заслуживала не похвалы, но наказания, и будь они в Испании… Только Испания была далеко. Так далеко, что Мария порой ловила себя на страшной мысли, что все, что было в прошлом, ей только лишь приснилось. Сладкий, сладкий сон, и горькая реальность.

Имя заклятого врага сделало реальность особо горькой. Мария чуть поморщилась. От одной необходимости говорить о маршале во рту сделалось так, будто она по дурости разгрызла косточку лимона.

- Мне не ведомо, - успела выдавить она из себя до того, как Людовик в нетерпении адресовал вопрос свой герцогине Монпансье.

За это Мария тоже была благодарна мужу. Что ему стоило спросить о том же графиню де Суассон. Тем более, что та точно знала что-то. Но молчала, не спеша выдать королю секреты его брата и невестки. Это было правильно, это Мария понимала. Она и сама не сказала бы, если б спросил кто другой, не Людовик. Но от государя истину скрывать грешно. Преступно. Она вздохнула судорожно, запутавшись вконец между правильным и грешным, когда вновь вспыхнуло в сознании сделавшееся ненавистным имя. Пальцы сами сжались в кулаки, и зубы стиснулись так плотно, что королева Анна, должно быть, слышала их хруст.

Тень мужчины легла ей на колени. Мария подняла глаза, чтобы тот не подумал, что она боится. Посмотрела холодно, насквозь. Впустую. Маршал не видел ее. Взгляд его был устремлен поверх головы королевы, пока язык, пустой и лживый, сыпал комплименты. Тоже не ей. А той, что стояла сзади, обдавая Марию тошнотворно-приторным ароматом фиалок.

- Смотрите внимательнее, сеньор, мы все те же, - произнесла она по-испански. – Когда ваша растерянность пройти изволит, вы увидите, что те, кого вы не признали сразу, ничуть не изменили свою суть и лучше не сделались нисколько.

Хотелось повернуться, проверить, глядит ли итальянка на своего amante таким же голодным взором. А что Людовик? Неужто он не видит? Слепец, слепец, как все влюбленные мужчины. И глупец, коль позволяет первому из друзей обманывать себя столь вероломно.

Голова все таки дернулась сама. Мария встретилась взглядом со свекровью, чуть дрогнула пухлой нижней губой. Усмехнулась зеркалом в ответ на понимающую усмешку. Не одна она умела видеть, значит. И успокоившись, вдруг почувствовала себя снова – счастливой.

Отредактировано Мария-Терезия (2018-02-24 02:06:16)

16

- Да, воистину, любовь может сподвигнуть нас на самые непредсказуемые вещи, - Луи снова повернул голову и его глаза встретились взглядом с глазами Олимпии. После того, как долг вежливости по отношению к королеве был исполнен, он не переставал бросать долгие взгляды в сторону возлюбленной, выделяя ее среди прочих дам, окружавших кресла обеих королев подобно цветущим розовым кустам в оранжерее. Диковинные платья, сшитые из драгоценных даже в прямом смысле этого слова тканей, украшенные переливавшимися яркими вспышками всех цветов радуги ограненными драгоценными камнями и жемчугами, делали свиту королевы похожей на цветник. И самой восхитительной из всех была Олимпия, не в последнюю очередь благодаря тому, что алый цвет выбранного наряда особенно выгодно подчеркивал ее оливковую кожу и оттенял глаза с затаенными в них янтарными всполохами, заставляя Луи то и дело задерживать взгляд на них. Вопрошая и получая неизменный ответ, получавший немедленный отклик в его голубых глазах.

Смелые возражения Мадемуазель, находившей мужскую моду прошедшего столетия смехотворной, тут же снискали поддержку в рядах придворных, оккупировавших Королевскую ложу. Особенно же, среди мужчин. Среди общего хора приглушенных смешков и негромких реплик короткая фраза Конде прозвучала достаточно громко, чтобы быть услышанной и заставить щеки короля слегка порозоветь. Не отворачивая лица от супруги, а точнее, от стоявшей позади нее графини де Суассон, Луи сдерживал клокотавшее в его душе негодование. Нет, он еще не простил кузену его предательство, как и то, что когда-то он находил возможным, помыслить о том, чтобы занять его трон. И то, как он вел себя по возвращении ко двору, лишь усугубляло и без того натянутые отношения между ним и королем.

Появление в ложе дю Плесси-Бельера послужило разрядкой в накалившейся до предела атмосфере. Едва не разразившаяся гроза отразилась только в молниях, блеснувших во взгляде короля, обращенном к фавориту. Никто и не заподозрил бы, что эти молнии на самом деле не имели никакого отношения к записному франту и ловеласу, тогда как и сам дю Плесси-Бельер, будучи толстокож и непробиваем от природы, не принял этот грозный взгляд на собственный счет. Увлеченный комплиментами королеве и ее свите, маршал являл собой образец фривольности и легкомыслия, царивших среди придворной молодежи, которой не было дела ни до старых предательств и обид, ни до новых заговоров и закулисных игр.

- Месье маршал, Вы, как всегда в центре событий и прибываете к Нам как вестник. Итак, все готово? Я был бы рад услышать об этом и от нашего дорогого господина обер-камергера. Но, подозреваю, что граф де Сент-Эньян дожидается появления Нашего брата и невестки, - Луи повернул лицо к Марии-Терезии и переглянулся с королевой-матерью, словно говоря им - "Что взять с нашего Филиппа, что поделать"

- Увы, если Нашему дорогому брату вздумалось приготовить для нас сюрприз, нам не остается ничего, как дожидаться... Однако... Что это?

Раздавшиеся снизу звуки тимпанов и пронзительный лай собачек, отвлекли короля, а вслед за ним и всех остальных. Луи даже приподнялся на своем месте, чтобы лучше разглядеть танцоров и музыкантов, выходивших на манеж во главе процессии одетых в греческие хитоны и платья актеров и актрис.

- Что это? Мои глаза не обманывают меня... Это ведь не актеры? - спросил Луи и оглянулся к Олимпии, словно, только ей одной было известно наверняка, что задумали Филипп и Генриетта для своего выхода на турнир.

- Это же они... о да, я вижу... а теперь и слышу, - со смехом сказал король, когда внизу один из греков, хорошо поставленным профессиональным голосом трагика объявил о выходе "Их Божественных Высочеств".

- Вот это сюрприз... Аполлон и Артемида, стало быть, - расхохотался Луи, не пытаясь сдержать веселье. Он был готов простить брату не только сверкавшие белизной коленки, едва прикрытые задрапированным хитоном, но и украденную роль Лучезарного Божества, которую он сам некогда с успехом исполнил в балетной постановке Люлли и Бошана. Все что угодно, лишь бы внимание двора было приковано не к Луи де Конде, стоявшему где-то за его спиной. И тем более, не к тому, что вот уже более четверти часа король так и не соизволил заметить его присутствие.

- Браво! Браво Ваши Высочества! - королевские аплодисменты были тут же подхвачены зрителями на трибунах, и Луи одобрительно кивнул, не без интереса разглядывая причудливые одеяния на Филиппе и Генриетте, а также на следовавших за ними придворных. Юная принцесса была особенно хороша в венке из живых роз, украшавшем ее волосы, красиво уложенные в греческую прическу. Две белокурые наяды шли впереди нее и Филиппа, подбрасывая вверх розовые лепестки, так что, юные и прекрасные супруги и впрямь казались похожими на оживших олимпийцев.

Волна удивленных и в то же время восторженных вздохов, среди которых особенно выделялись голоса мужчин, выделила появление в процессии Катрин де Монако. Под драпировкой безупречного платья княгини сверкала ничем не прикрытая белизна стройных ног, вызывая завистливые взгляды дам и полные нескрываемого вожделения восторги кавалеров. Едва сдерживая улыбку, Луи с иронией на лице качнул головой и обменялся взглядами с возникшим справа от него графом де Сент-Эньяном, которого он справедливо подозревал в более, чем заинтересованном, отношении к очаровательной Катрин де Грамон.

17

Дворец Фонтенбло. Опочивальня Его Величества. 5

Можно ли считать счастливой случайностью то обстоятельство, что де Сент-Эньян сумел протиснуться к первому ряду в королевской ложе именно в тот момент, когда дамы и кавалеры из свиты герцога и герцогини Орлеанских появились на манеже? Пожалуй, нет. Но, вот то, что первой, кого выхватил его взор в пестрой толпе молодых людей, одетых в греческие наряды, была Катрин де Монако, было именно тем счастливым совпадением, которое воспевают влюбленные сердца, независимо от опыта и прожитых лет их владельцев.

- О, - только и сумел произнести граф, пораженный увиденным представлением.

В отличие от всех остальных, он не был удивлен задумкой молодой четы, устроить выход на турнир в виде шествия древнегреческих героев во главе с самим Аполлоном и его сестрой Артемидой. Более того, именно посоветовал княгине де Монако послать за Бошаном, чтобы уговорить мэтра уступить им часть костюмов из привезенной им в Фонтенбло коллекции для балетных постановок. И, как знать, сумела бы княгиня уговорить несговорчивого королевского балетмейстера, если бы не участие в переговорах самого де Сент-Эньяна. Авторитет королевского обер-камергера был подтвержден в очередной раз тем, что, помимо костюмов, мэтр Бошан соизволил уступить Малому Двору и своих актеров и танцовщиц, хоть, те формально и принадлежали к труппе, которой патронировал сам король. Именно поэтому граф де Сент-Эньян отнесся с беспримерной невозмутимостью к выходу свиты юных молодоженов и воскликнул в удивлении лишь тогда, когда под аркой главного входа на манеж появилась сама княгиня де Монако, представив зрителям весьма смелую интерпретацию того, что являлось древнегреческим хитоном.

- О, - повторил он вновь, не в силах сдержать это восклицание, тогда как многие мужчины вокруг позволяли себе и более откровенные реплики одобрения и восхищения смелостью наряда неотразимой княгини.

Обменявшись взглядами с Его Величеством, де Сент-Эньян вновь обратил свой взор в сторону манежа. Он удивленно и вместе с тем с легкой улыбкой одобрения разглядывал шумную и пеструю процессию, заполнявшую собой весь манеж, словно в этот вечер зрителям, собравшимся в зале для игры в мяч, предстояло увидеть не турнир по стрельбе из луков, а представление древнегреческой трагедии.

- Трагедия или комедия, однако же? - проговорил вполголоса де Сент-Эньян, про себя, конечно же, отдав предпочтение легкому и остроумному жанру комедии.

- Сир, я имею честь сообщить, что все приготовления подведены к итогу, - доложил он, наклонившись к плечу Людовика.

- Для начала турнира нужно лишь собрать участников первого тура на манеже. Вашему Величеству предстоит стрелять во втором туре. Вот только, - он с сомнением посмотрел на Филиппа Орлеанского, красовавшегося в своем наряде из белоснежного полотна, задрапированного на плечах и лишь подоткнутого в поясе, оставляя открытыми голые колени и икры ног, облаченных в сандалии. - На манеже разворачивается настоящее представление. Стоит ли нам повременить с вызовом остальных участников первого тура? Свита герцога Орлеанского может открыть состязания, а следом за ними, и свита Ее Высочества. Небольшая перестановка в плане турнира не помешает общему действию, - озвучил свои рассуждения граф, представив перед взором Людовика свои записи, сделанные в маленькой книжице в кожаном переплете.

Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2

Отредактировано Франсуа деСент-Эньян (2018-03-03 22:24:55)

18

Дворец Фонтенбло. Караульный зал роты королевских мушкетеров. 2

- Да уж, вот это сюрпризец, - несколько громче остальных произнес маршал де Грамон, вошедший в ложу следом за графом де Сент-Эньяном.

Стоя за креслами короля и королевы, Антуан де Грамон взирал на разворачивавшееся посреди манежа представление, не сдерживая при этом насмешливую улыбку. Правда, когда среди наяд-фрейлин из свиты Мадам появилась и его дочь, княгиня де Монако, почтенный маршал от неожиданности крякнул и кашлянул в ладонь. Бросив строгий взгляд на кавалеров из королевской свиты, захохотавших в полный голос, герцог недовольно подкрутил ус и громче обычного хмыкнул. В черных глазах блеснул огонек то ли интереса, то ли неудовольствия, но, оставаясь прежде всего царедворцем, де Грамон не проронил более ни слова о более чем вызывающем наряде дочери.

Радостные крики и аплодисменты раздались с трибун, где были размещены дворяне, прибывшие с князем Ракоши. К этим овациям присоединился хор голосов молодых дворян из свиты Луи де Монако, чья ложа соседствовала с ложей мадьяр. А следом за монегасками волна аплодисментов перекинулась и дальше, как видно, зрелище сошедших с олимпийских высот божеств сделались обозримым и с трибуны, на которой разместилась свита английской королевы Генритетты-Марии.

Заметив, что граф де Сент-Эньян уже доложил королю о готовности к началу турнира, де Грамон решительно придвинулся вперед, потеснив стоявших перед ним де Лозена и де Навайля. Переглянувшись с де Сент-Эньяном, де Грамон многозначительно сдвинул брови, показывая всем видом, что должен был незамедлительно сообщить королю важную вещь. Как только граф уступил ему свое место, герцог наклонился к самому плечу Людовика и прошептал, поглядывая в сторону ложи турецкого посла, где он заметил появившегося Бахтиари и сопровождавшего его маркиза де Варда.

- Сир, я должен кое-что сообщить Вам. Было бы лучше сделать это наедине. Но, коль скоро мы не располагаем временем, - вступление было явно слишком долгим, де Грамон понял это по нетерпеливому взгляду, обращенному на него, и поспешил с отчетом: - Во-первых, неизвестные устроили поджег в Королевской Канцелярии. Пожар был потушен, но он стоил кое-каких потерь. Господин Ла Рейни сообщит позднее о деталях. Во-вторых, и это главное. Находившийся в Канцелярии раненный турок скончался, - прошептал герцог, почти касаясь усами королевского уха. - Перед смертью его причастил советник посла. Он присутствовал при последних минутах умершего. Все формальности соблюдены, но советник заявил, что покойный не имеет никакого отношения к свите посла. Так что, я поручил Ла Рейни позаботиться обо всем. Это все, пока что.

Выпрямившись, маршал поймал на себе заинтересованные взгляды сразу нескольких десятков глаз - окружавшие короля придворные даже не скрывали свое любопытство, желая узнать, что такого секретного он рассказал королю.

- Так что же, дорогой граф, Вы уже готовы вызвать участников состязаний к первому туру? - весело покручивая кончик уса, спросил де Грамон, как ни в чем не бывало. - Да, да, я помню, что согласился быть одним из арбитров. Хотя, право же, - тут он бросил насмешливый взгляд в сторону мишеней. - Не попасть в эту солому будет настолько трудно, что я бы даже переиначил условия турнира - кто НЕ попадет в мишень.

- И, кажется, свита Их Высочеств настроена как раз на то, чтобы помочь желающим отвлечься от выстрелов по мишеням на что-нибудь более достойное их, - подшутил кто-то из молодежи, но тут же умолк под шиканье матрон из свиты королевы-матери.

- Прицелов! - докончил сальную шуточку грубоватый голос, знакомый де Грамону по давним временам еще с Тридцатилетней войны. Обернувшись, он тут же встретился взглядом с Конде, надменно скрестившим руки на груди и стоявшим в позади королевского кресла с видом ментора или учителя.

Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2

Отредактировано Антуан де Грамон (2018-03-04 22:35:48)

19

Дворец Фонтенбло. Покои Ее Высочества герцогини де Монпансье. 4

Его имя и положение все еще имели вес - этот вывод немного скрасил горькое послевкусие, оставшееся у виконта после разговора с Конде в апартаментах Великой Мадемуазель. В апартаментах, между прочим, целиком и полностью обставленных, благодаря его личной заботе! Никола Фуке, уже не в первый раз испытал на себе, насколько короткой могла быть память герцогов и принцев. Да что там, чем выше положение и длиннее родословная, тем короче была память у этих людей. А что же оставалось ему, чье дворянство начиналось с него же самого, хотя, сам он не видел в том ничего зазорного? Только молча закусывать губы и терпеть. Всем им, и принцам, и герцогам, и графам, и маркизам - всем понадобятся услуги всемогущего суперинтенданта финансов. И очень скоро спесь первого принца крови сойдет на нет, когда до его сведения, наконец-то, дойдет, что в руках виконта де Во были не только возможности обустроить, как можно комфортнее, его пребывание в Фонтенбло.

"О, нет, месье Принц, скоро Вы почувствуете, что значит, оказаться в силках, как столь любимые Вами куропатки. Да, да. Даже не в силках. В капкане. И очень крепком," - шептал про себя Фуке, не забывая при этом, на ходу отдавать поклоны всем придворным, мимо которых он продвигался по галерее к главному входу в зал для игры в мяч.

Поднявшись в Королевскую ложу, он замер на пороге, ожидая, когда господин церемониймейстер объявит его выход, но и он, и все присутствовавшие в ложе придворные были увлечены зрелищем, развернувшимся внизу на манеже. Так и не дождавшись своего объявления, Фуке проскользнул мимо караульных мушкетеров, с интересом, заслуживавшим лучшего применения, разглядывавшим поверх голов великолепную свиту Филиппа и Генриетты Орлеанских.

- О, месье виконт, как вовремя, - шепнул кто-то. Не успел Фуке оглядеться, как из-под его локтя вынырнул маленький человечек в черной бархатной шапочке и в таком же бархатном камзоле с отложным воротником из тонкого кружева, в котором можно было безошибочно узнать богатого дельца, прекрасно устроившего свои дела при дворе. Не без посредничества самого виконта, конечно же, и об этом свидетельствовал подобострастный взгляд черных маленьких глазок, горевших как угольки в тени коротеньких полей его смешной шапочки.

- А, это Вы, Санторини, - хмыкнул Фуке, ожидавший такое воодушевленное приветствие, но только от кое-кого рангом и положением повыше, чем подвизавшийся в Париже флорентийский ростовщик.

- Уже делают ставки, Монсеньор, - не обратив внимания на холодность суперинтенданта, заговорил Санторини, смешно потирая тонкими узловатыми пальцами черную книжечку, в которой он вел записи. - Не желаете ли, сделать свой выбор? Могу подсказать... - он послюнявил кончиком языка палец, перелистал несколько страничек и зашептал, оглядываясь, чтобы убедиться, что их не слушали. - У княгини де Монако есть неплохие шансы на выигрыш. Она в фаворитах... - лукавая усмешка заиграла в морщинках, вокруг его глаз. - В фаворитках турнира, пока что. Но, как знать! - тонкие черные брови многозначительно поползли вверх. - После такого представления, она может метить и куда выше.

- После, Санторини, - нетерпеливо взмахнул рукой Фуке, намереваясь, протиснуться поближе к креслам королевских особ, отчасти и для того, чтобы лично узреть то, о чем говорили все вокруг.

- А среди кавалеров, я бы поставил на ее братца... но ведь еще и сам король будет выступать! - уже вдогонку прошептал Санторини, не слишком приуныв оттого, что столь богатая рыбка соскочила с его крючка. Вокруг было много других желающих сделать ставки, поставив свои денежки или их эквивалент в виде полезных услуг для предприимчивого ростовщика.

Приблизившись к самому ближнему к перилам балкона ряду, Фуке огляделся, оценивая свои шансы на то, чтобы быть замеченным королем и королевами. Заметив более чем заинтересованный взгляд, обращенный Людовиком поверх плеча Ее Величества, виконт присмотрелся. Тонкая улыбка тронула его губы. Ну, конечно же, это была сама графиня де Суассон, одетая в великолепное старинное алое платье, делавшее ее едва ли не самой заметной фигурой, если не считать саму королеву, на которой, к удивлению Фуке, было такое же старинное платье, но белое с меховой вставкой и драгоценными украшениями, вшитыми прямо на материи.

- Мадам, - чуть слышно шепнул одними губами Фуке и вежливо наклонил голову. Интересно, а что думала сама фаворитка об участии прекрасной Катрин де Монако в турнире, да еще и в столь вызывающем платье древнегреческой царицы? Впрочем, его интересовали мысли не только графини де Суассон, но и герцогини де Монпансье. Равно, как и принца Конде, оказавшегося вблизи от него, но дальше на несколько шагов от кресла Людовика. Занятно, что тут только произошло до его появления, задался вопросом, Фуке, отметив напряжение во взгляде хищных глаз Конде.

Дворец Фонтенбло. Сервировочная и буфет. 2

Отредактировано Никола Фуке (2018-03-13 00:54:01)

20

Его комплименты были замечены, и не только! Но, не той, на чье внимание он так рассчитывал. Вместо графини де Суассон, в чью сторону была обращена вся мощь артиллерийского удара из шутливых и даже вполне искренних комплиментов и похвал, маршалу ответила сама королева.

- Смотрите внимательнее, сеньор, мы все те же, - произнесла она по-испански. – Когда ваша растерянность пройти изволит, вы увидите, что те, кого вы не признали сразу, ничуть не изменили свою суть и лучше не сделались нисколько.

- О, Ваше Величество, может ли совершенство сделаться лучше? А в Вашем лице мы, недостойные Ваши подданные, обрели образец королевы, - ответил он также по-испански, согнувшись, насколько позволял туго затянутый повязками бок. Разогнувшись, он заметил краем глаза, что сделался объектом для взоров, выражавших целую палитру самых разных выражений от снисходительной усмешки маркиза де Лозена, до горящего желанием испепелить его на месте принца Конде.

Последний выглядел особенно тревожным и недовольным, но, стоило дю Плесси-Бельеру вновь обратить взгляд на лицо короля, и ответ был очевиден - Людовик делал все, чтобы не замечать своего кузена, и тянул время приветствия. Будучи неплохо знаком с придворным этикетом, не только с той его частью, которую твердят достигающим зрелого возраста недорослям в Наварском коллеже и в Академии Плювинеля, но и сводом неписаных правил и порядков, маршал прекрасно понял ситуацию. Покуда, появление принца не признал сам король, обратившись к нему хотя бы с короткой ничего значившей фразой, никто из его приближенных и прочих дворян не смели заговорить с Конде первыми. Навязываться же первым и приветствовать кого бы то ни было, кто был ниже его по положению, первый принц крови не стал бы даже под страхом вечного изгнания.

- О, гордость, - насмешливо прошептал Франсуа-Анри, но его короткая реплика утонула в море звуков игравшего на одном из балконов оркестра камерной музыки под управлением самого маэстро Люлли и громыхавших тимпанов и фанфар появившейся в зале свиты герцога Орлеанского.

- Ого! - вырвалось у Франсуа-Анри, стоило ему обратить внимание на группу переодетых в греческие наряды девушек и юношей, танцевавших в первых рядах процессии, в которой вышла вся свита герцога Орлеанского.

- Вот это... ошеломляюще! - добавил маршал и с трудом удержался от смеха при виде голых ног принца и его миньонов, горделиво выступавших на манеже, словно актеры трагической пьесы на подмостках Бургундского Отеля.

- Да уж, вот это сюрпризец, - послышался громкий голос герцога де Грамона и сразу несколько приглушенных голосов подтвердили свое удивление, когда на манеже появилась сама княгиня де Монако, облаченная в платье, настолько свободно облегавшее ее фигуру, что можно было угадать, не только точеные плечи и декольте, обыкновенно доступные для восхищенных взоров, но и то, что принято угадывать, не разглядывая из-за обилия тканей и драпировок.

Пока герцог де Грамон шептал что-то на ухо Людовику, дю Плесси-Бельер переглянулся с уступившим свое место подле королевского кресла, де Сент-Эньяном, который с бесстрастным лицом взирал на происходящее на манеже, ожидая соизволения короля и королевы начать турнир. Маршал даже успел обменяться несколькими общими фразами восхищения в адрес Ее Высочества герцогини Орлеанской и фрейлин и статс-дам из ее свиты, чьи смелые наряды всколыхнули фантазии в зрительских сердцах и заслужили бурю оваций. При этом, он не выпускал из поля зрения Ту, кто на самом деле восхищала его больше других. В какой-то момент краем глаз он заметил, как похолодел взгляд Олимпии, смотревший чуть в сторону от него самого. Нет же, этот холод не был и на сотую долю полон той неприязни, которую с некоторых пор дарила ему графиня де Суассон, это было настоящее омерзение, словно она наступила на гадкое насекомое, измазавшее своей слизью парчу на драгоценных туфельках. Но, это было лишь мгновенной вспышкой, на которую, скорее всего никто не успел обратить внимания. Быть может, даже и тот, кому был адресован этот взгляд.

И все-таки, Франсуа-Анри оказался заинтригован, кто же это сумел заслужить такой лед в улыбке королевской фаворитки? Он оглянулся через плечо, проследив, куда могла смотреть Олимпия, и увидел Фуке. Гадкая, полная осознания собственной власти улыбка виконта была нацелена на прекрасную графиню, впрочем, также ненадолго. Вот он уже смотрел на Конде, улыбаясь и ему почти с такой же смесью подобострастия и властности. И это также интриговало Франсуа-Анри, нисколько не меньше. Чем именно мог досадить принцу этот человек? Или, лучше спросить, сколько ему был должен Конде за то, что по счастливой случайности оказался при дворе и с такой легкостью был принят Людовиком, пусть и не с подобающим его рождению и титулу радушием?

- Вы также заметили это занятное соседство господина суперинтенданта и принца крови, дорогая графиня? - чуть слышным шепотом поинтересовался дю Плесси-Бельер, после того, как ,воспользовавшись минутной заминкой среди окружавших королевское кресло вельмож, сумел придвинуться ближе к графине де Суассон.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч, Королевский Балкон. 2