Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч, Королевский Балкон. 2


Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч, Королевский Балкон. 2

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

После десяти часов вечера.
4-е апреля, 1661.

2

Дворец Фонтенбло. Приемная Ее Величества Анны Австрийской. 3

- На голову, мой дорогой герцог, на свою бедовую голову, - с мягкой улыбкой довершила фразу за Виллеруа королева-мать.

- Да, именно так, Ваше Величество, - поспешил согласиться с ней герцог, про себя же подумав о куда более болезненном месте, на которое попадалась расплата за мальчишеские выходки наследника де Невилей. - И ведь была бы польза от уроков. Нет, увы, нам бедным родителям, увы, все даром и почем зря... мне иногда кажется, что я слишком пренебрег воспитанием собственного сына.

Эта фраза вырвалась у него случайно и совсем не к месту. Спохватившись, что невольно посетовал на то, что отдавал больше времени августейшим воспитанникам, чем сыну, де Невиль поспешил исправить сложившееся от его слов впечатление, мгновенно переведя тему разговора.

- Вы только взгляните, Ваше Величество, во дворце просто столпотворение вавилонское, не иначе! Похоже, новый турнир привлек ко двору еще больше внимания, чем прошлый. Вот те люди, - он указал на столпившихся у дверей в следующую галерею людей в черных мантиях с белоснежными воротниками по моде прошедшего десятилетия. - Это же господа из парижского парламента. Хотел бы я знать, каким образом они успели прослышать о готовящемся турнире, если Его Величество объявил его лишь нынче утром, - и чуть тише добавил, не без ехидства. - В Барбизоне и окрестных деревушках ни одного дома свободного не останется. Здесь весь Париж. Весь свет!

Даже если в его ремарках и могли прозвучать ворчливые нотки, в душе бывший королевский воспитатель ликовал даже больше, чем готов был признаться. Хоть он и поскромничал относительно прожектов на успех своего сына в турнирном состязании, на самом деле, герцог успел сделать весьма прагматичные прогнозы и даже распорядился через своего секретаря сделать ставку - за и против, к обоим ростовщикам, чтобы наверняка сорвать куш при любом исходе. А чем больше народу прибывало в качестве зрителей и потенциальных игроков на ставках, тем больше возрастали шансы получить солидную прибавку к таявшему на глазах семейному состоянию.

- А вот и зал! О, я смотрю, господам распорядителям удалось превратить этот затхлый манеж в настоящий королевский зал! - не сдержал восторга герцог, когда перед ними распахнулись двери бывшего манежа, а ныне же зала для игры в мяч.

Трибуны были украшены драпировками и вымпелами с гербами королевской семьи, принцев крови и знатнейших дворянских семей, в том числе и Виллеруа! Заметив знакомые очертания на знамени, развевавшемся над одной из мишеней, маршал молодцевато подкрутил кончик тонкого уса и гордо выпятил грудь.

- По ступенькам наверх, Ваше Величество, - приветствовал их низенький человек, склонившись в поклоне перед Анной Австрийской и шедшей следом за ней герцогиней де Монпансье так низко, что де Невиль мог разглядеть редкие пряди волос на его лысеющем затылке.

- Позвольте, Ваше Величество, - деловито предложил де Невиль, сосредоточив все свое внимание на этот раз на том, чтобы помочь королеве-матери подняться по ступенькам деревянной винтовой лестницы. - Ах, если бы эти остолопы догадались сделать более низкими ступеньки... Здесь еще один пролет, Ваше Величество. А вот мы и на месте. О, только взгляните, какой отсюда вид! Да тут можно будет с легкостью разглядеть даже самые дальние мишени. Уж точно, от Вашего взора не укроется ни один выстрел, Ваше Величество.

Не устав развлекать королеву не прекращавшейся болтовней, герцог тут же нашел новую тему для обсуждений, стоило ему оглянуться в правую сторону и заметить, висевшие вымпелы с полумесяцами над ложей, соседствовавшей с королевской.

- О, взгляните-ка, это же вымпелы посольской миссии. На этот раз их разместят рядом с Королевской ложей, подумать только! Неужто, сам посол решил почтить этот турнир своим вниманием? Готов поспорить, что уж они-то будут локти кусать от желания выставить своих участников. Турки должно быть хороши с луками, а? Эти варвары... говорят, что они ведут сражения до сих пор по законам войн времен крестовых походов.

3

Вполуха слушая неумолкающее журчание де Невиля, Анна с грустью думает о том, что годы не идут на пользу красавцу-герцогу: как был неутомимым болтуном, так и остался. Джулио любил подшучивать над королевским воспитателем за эту способность часами говорить совершенно ни о чем, но все ж таки признавал, что сердце у герцога доброе и усердие не показное. И пусть роль Виллеруа в мужании его венценосного воспитанника была не слишком велика и скорее номинальна, королеве-матери не в чем упрекнуть верного маршала. Но небо, как же он ее утомляет!

Она с облегчением опускается в предназначенное ей кресло, отметив про себя, что в Королевской ложе нет покамест ни одной из ее невесток. Интересно, кто из них сегодня явится последней? Если бы господа ростовщики принимали на это ставки, Анна поставила бы на Генриетту, склонность которой опаздывать подозрительно напоминает тонкий расчет. Но чтобы малышка Тереса отказалась от общества свекрови и решилась идти одна? Это что-то новое. Беременность заметно придала отваги маленькой испанской королеве, только надолго ли?

- Посольская миссия? – недоверчиво переспрашивает она у разошедшегося не на шутку де Невиля, которому пребывание на королевском балконе добавило огня и красноречия. – Но как же? Я думала, что с нами будут сидеть иноземные принцы, а не иноземные послы. Как это… неожиданно. Мадемуазель де Монпансье будет огорчена.

Бледные губы старой королевы трогает едва заметная усмешка, и она оборачивается, чтобы взглянуть на племянницу, устраивающуюся на своем табурете. Лицо Мадемуазель ничего не выражает: возможно, она не расслышала их с Виллеруа беседу, а может, ей просто все равно.

- Вы полагаете, среди турок сыщутся такие, кому придет желание взяться за лук? – Анна наклоняется вперед, оглядывая приготовления к турниру. Мишени, на ее взгляд, висят слишком близко, чтобы сделать состязание серьезным, но кто знает? – Однако у нас и без басурман будет довольно иностранцев среди сражающихся. Хорошо бы, посольские оставили свои желания при себе. Может, они и впрямь сражаются по старинке, но это не мешает им бить войска моего племянника Леопольда при каждом неудобном случае. Мне бы не хотелось увидеть настоящее сражение и здесь, в королевском замке, а если кто-нибудь из турецких беев решит поднять лук против христиан, сражением это все и кончится. Чур нас, герцог, чур!

Лицо ее на мгновение делается суровым, и подбородок воинственно выпячивается вперед, придавая Анне Австрийской фамильное сходство с упомянутым племянником. Но черты лица старой королевы быстро разглаживаются, смягченные приятным воспоминанием.

- Кстати, в прошлый раз посол был так любезен, что прислал нам восхитительных сладостей. Быть может, ему и в этот раз придет в голову столь же удачная идея? Вы непременно должны попробовать эти турецкие лакомства, герцог, они тают во рту и благоухают розовыми лепестками.

И Анна, неисправимая лакомка, довольно щурится, будто снова ощутив во рту упоительную нежность рахат-лукума и медовую сладость пахлавы.

4

Дворец Фонтенбло. Кабинет Его Величества. 6

Имея под началом опытного сержанта и расторопного, как сам Меркурий, ординарца, маркиз де Виллеруа, как, оказалось, преуспел во всех поручениях, данных ему королем. Так что, уже через десять минут после того, как они с дю Плесси-Бельером покинули кабинет Его Величества, маркиз вместе с остальной свитой короля, ждал в Большой Приемной.

Стоявшие наготове мушкетеры из королевского почетного эскорта выстроились в две шеренги у самых дверей кабинета. Пажи в коротких плащах с лилиями, вышитыми на камзолах спереди и сзади, также были построены в две шеренги, но, в отличие от мушкетеров, обычно шагавших следом за королем, им предстояло идти на несколько шагов впереди, объявляя о выходе Его Величества. Вместе с ними стояли шесть трубачей и барабанщик из королевской гвардейской роты. Торжественную процессию готовился возглавить сам главный церемониймейстер королевского двора. Ему предстояло громогласно объявлять о приближении короля на входе в каждый зал и в каждую галерею по пути следования процессии.

При виде алых мундиров и шляп с таким же алым плюмажем, как у него, сердце Франсуа забилось в радостном ликовании. Стараясь не слишком выдать, что был чрезвычайно горд собой и теперь уже своими гвардейцами, он прятал это чувство в душе, держась с несвойственным ему спокойствием и почти безмятежностью. Волнение молодого лейтенанта выдавал только яркий румянец на щеках, огоньки, сверкающие в голубых глазах, и руки, крепко сжатые в кулаки.

Король вышел в Большую Приемную в сопровождении лейтенанта дАртаньяна, и тут же мушкетеры отдали ему военный салют, с грохотом опустив мушкеты прикладами в пол, а затем, подняв их на плечо в готовности следовать по приказу. Забила барабанная дробь, и заиграли трубы. Франсуа, до того момента стоявший чуть в стороне от дверей кабинета, оттесненный более опытными и уверенными в себе царедворцами, вдруг оказался прямо на пути у Людовика. В то время, как все придворные склонились перед королем в низком поклоне, Виллеруа и несколько других офицеров вытянулись и замерли в ожидании приказа выступать. Вот оно, главное отличие военных от гражданских, мелькнуло в голове Франсуа - они служат королю всегда, а не только на войне. Обожание и готовность ринуться в бой за короля и Францию, горевшие в юношеском сердце, отразились на его лице и во взгляде. Встретившись с взглядом короля, Франсуа почувствовал, что в ту самую минуту Людовик думал о нем, так что, когда он произнес:

- Господа, мы готовы выйти в зал для игры в мяч, - как лейтенант королевской гвардии, Виллеруа залпом ответил за всех:

- Мы готовы следовать за Вами, Сир!

Не замечая снисходительные улыбки, обращенные к нему со стороны старших товарищей по службе в свите короля, а также умудренных опытом царедворцев, повидавших на своем веку не один такой королевский выход при дворе, Виллеруа зашагал следом за королем по правую руку от него.

Дробь гвардейских барабанов и марш труб раздавались по всему дворцу, создавая обманчивое эхо под просторными сводами залов и галерей, оставляя ощущение, что процессия двигалась повсюду и везде одновременно. Зычный голос церемониймейстера объявлял о явлении короля, хотя, о том знали уже за несколько минут до того и все придворные умолкали, склоняясь в ожидании выхода самого Людовика.

Наконец, когда они достигли дверей зала для игры в мяч, процессия остановилась - трубачи и барабанщики вышли на манеж, тогда как пажи, сам король и вся его свита в сопровождении дюжины мушкетеров поднялись на второй этаж к королевской ложе.

- Его Величество, король! - объявил церемониймейстер, так что, людское море из зрителей, которые уже успели занять свои места на трибунах, заколыхалось, поднимаясь со своих мест для приветствия короля.

5

Дворец Фонтенбло. Покои и приемная Ее Величества Марии-Терезии. 3

Олимпия думала, что они явятся в королевскую ложу первыми, но у испанки явно были иные планы. Мария-Терезия шла по галереям дворца так медленно, будто на плечах у нее лежало все золото Испании и Франции в придачу. Карлики королевы сновали взад и вперед, задевая юбки и заставляя дам вскрикивать, испуганно или возмущенно, под хриплый хохот маленьких уродцев. Ла Валетта не было в живых всего три дня, а убогий народец уже успел распуститься до неприличия, и мадам де Суассон, глядя на убегающие вдаль и возвращающиеся фигурки, недовольно думала о том, что число карлов и карлиц следует немедля сократить.

Однако суета карликов имела некую цель – не сразу, но графиня поняла, что они служили испанке шпионами, сообщая о передвижении Анны Австрийской и ее свиты, а также короля. Впрочем, о короле можно было и не докладывать – чем ближе они подходили к переходу в зал для игры в мяч, тем слышнее были выкрики церемонимейстера, объявляющего о том, что Его Величество вступил в очередной зал дворца.

- Мы опаздываем, - шепнула Олимпия баронессе дю Пелье, которая неотступной черной тенью следовала за королевой. – Король уже в зале. Ее Величеству следовало бы поторопиться.

Обращаться напрямую к Марии-Терезии она не могла, но шепот графини был достаточно громок, чтобы королева могла услышать ее слова и внять им. Но нет, вместо того, чтобы ускорить шаг, испанка вдруг встала посреди коридора, буквально в двух – нет, скорее в двадцати – шагах от распахнутой двери, по обе стороны которой застыли два рослых швейцарца, не дрогнувших лицом при виде стайки дам в старинных платьях, ничуть не напоминающих о последней парижской моде.

Мария-Терезия оглянулась на свою свиту, нервно комкая в руках кружевной платок, и Олимпия вдруг догадалась, что королеве страшно. Что вся эта затея с переодеваниями ей не по душе, что испанка боится показаться смешной всему двору и, что хуже, своему супругу. Мадам де Суассон тоже оглянулась – но не с опаской. Свита королевы выглядела, на ее взгляд, впечатляюще – хорошенькие свежие личики в обрамлении диковинных беретов, шапочек и покрывал смотрелись очаровательно, а высокие плоеные воротники изысканно подчеркивали изящество длинных шей и девичью грацию. Отважные лучницы – их набралось пятеро, сжимали в руках толстые перчатки для соколиной охоты с длинными крагами и имели вид весьма решительный, если не сказать – воинственный. В целом, зрелище явно радовало глаз, и выражение лица вынырнувшего откуда-то сбоку кавалера, сначала удивленно крякнувшего, а затем начавшего молодцевато крутить ус, беззастенчиво пялясь на доисторических красавиц, лишь подтверждал мнение графини.

Она ободряюще улыбнулась Марии-Терезии (как будто соперница нуждалась в ее одобрении!), и эта улыбка решила все – оскорбившись, королева буквально закусила удила и с такой скоростью влетела в маленькую прихожую и помчалась по лестнице наверх, что ее дамам пришлось подхватить юбки и мчаться следом, стараясь не поскользнуться на узких ступеньках.

Ворвавшись за королевой в ложу, Олимпия едва успела разглядеть ошеломленное лицо церемонимейстера, не сразу признавшего государыню и ее дам. Бедняга закашлялся в попытке вернуть себе проглоченный голос, но наконец сумел провозгласить:

- Ее Величество Мария-Терезия, королева Франции и Наварры! – и снова неуверенно уставился на странное шествие, продефилировавшее мимо.

Олимпия выпрямила спину, надеясь, что скачка по ступеням не украсила ее лицо румянцем, недостойным столь высокой особы, и с сияющей улыбкой вошла следом за королевой в ложу. На самом деле, ей хотелось вертеть головой, с любопытством разглядывая то, во что удалось превратить старый полузаброшенный зал, но положение обер-гофмейстерины обязывало, поэтому она смотрела прямо перед собой – и к лучшему, поскольку прямо перед ней стоял Луи, и Мария-Терезия уже приседала перед королем, а вслед за ней нырнули в реверансе все «нимфы Фонтенбло» во главе с графиней де Суассон.

6

Так, верно, чувствует себя олень, когда, гонимый злобной сворой, вдруг выбежит на берег и, не видя для себя спасения иного, бросается в студеную реку. Ледяная вода обжигает грудь, стесняет сердце и не дает ему дышать, а лай все ближе, ближе.

Марии никогда не доводилось бросаться в воду, тем более, холодную. Льдинки, коими умывала она лицо, не в счет, они скользили по коже, пупыря мурашками предплечья, но не больше. И все ж картина несчастного зверя, бьющегося в стылой воде, хватая воздух, стояла в голове, не уходила. Верно, потому, что гулко билась в виски кровь, и ледяные руки были мокры от пота, а сердце с трудом толкало тугую кровь.
Ей было страшно.
И стыдно.
Как всякий раз, когда из прихоти Людовика надо было рядиться в одежды, не подобающие дочери Испании и королеве французов.
Как можно было поддаться на дурацкую затею Суассонши?
Как? Как? Как?

И вот теперь она стояла перед мужем, не смела поднять глаза и не имела силы даже покраснеть. Что может быть убийственней для женщины, чем выглядеть смешно и глупо перед тем, кого любит?

Мария облизнула нервно губы. Поднялась из глубокого поклона, едва сумела распрямить спину. Голову поднимать не надобилось, она и так лежала на шутовской тарелке из накрахмаленного льна, высоко и неудобно. А вот чтобы поднять ресницы ей требовались силы, коих Мария не имела.

Так и ждала, молча, смиренно, когда раздастся смех.
Обидный, смертоносный.
Королевский.

7

Дворец Фонтенбло. Кабинет Его Величества. 6

Барабанная дробь, грохот десятка каблуков, поднимавшихся по деревянным ступенькам, бряцанье мушкетов и шпаг, подвывающие протяжные звуки фанфар - все это не шло, ни в какое сравнение с великолепной музыкой и величественным зрелищем, устроенным Люлли на пару с мэтром Покленом, прозванным Мольером, на Большой Лужайке. При очередном повторе грохочущей дроби гвардейских барабанов Луи нахмурился и наморщил лоб, как при головной боли. Решительно, полковые барабаны невозможно было слушать в дворцовых залах. Даже, таких просторных, как бывший манеж.

Поднявшись на широкий балкон, устроенный на втором ярусе и занимавший всю центральную часть трибун, Людовик огляделся, высматривая знакомые лица среди склонившихся перед ним придворных. В Королевской ложе уже появилась королева-мать и, сопровождавшая ее, герцогиня де Монпансье, а вместе с ними и придворные дамы и кавалеры из свиты Анны Австрийской.

- Матушка, я счастлив, что Вы пренебрегли отдыхом ради нашей с Филиппом забавы, - с этими словами Людовик подошел к креслу матери и наклонился к ее руке.

Сыновняя почтительность, проявленная королем на глазах у публики, оккупировавшей уже большую часть трибун, надстроенных вокруг овального корта для игры в мяч, возымела немедленный отклик, тронув сердца простодушных провинциалов и даже умудренных опытом придворных циников. Но, не успели восторги и выкрики "Да здравствует король! Да здравствует королева-мать!" раздаться с трибун, как грянула громкая музыка труб и присоединившихся к ним фанфар и валторн собранного Люлли оркестра.

Внизу, у главного входа в зал, который находился под Королевской ложей, произошла заминка, но, не прошло и мгновения, как раздался голос церемониймейстера, объявившего выход королевы:

- Ее Величество Мария-Терезия, королева Франции и Наварры!

Людское море на трибунах всколыхнулось и заволновалось. Послышались отдельные удивленные возгласы, а затем и восторженные крики и аплодисменты. По мере того, как в Королевскую ложу вошли сначала пажи, а затем и сама королева и, следовавшие за ней дамы ее свиты, публика уже неистовствовала в овациях. Повернувшись к входу, чтобы встретить супругу, Людовик замер в удивлении.

Она не предупредила его об этом сюрпризе! Но, боже, как же она была хороша! Глаза короля моментально отыскали среди присевших в глубоком реверансе дам, гофмейстерину двора Ее Величества... и, все же, прежде чем, их взоры успели встретиться, Людовик взял себя в руки и обратил к королеве и взор, и внимание, и улыбку, сиявшую в его глазах, с самого момента появления свиты королевы перед ним.

- Мадам, Вы превзошли все ожидания! - произнес Людовик.  Эти слова в равной степени могли относиться как к застывшей перед ним Марии-Терезии, так и к графине де Суассон, склонившейся в глубоком реверансе перед королем во главе прекрасных нимф Фонтенбло, которых представляли в этом импровизированном маскараде дамы свиты Ее Величества.

- Вы прекрасны в этом платье, мадам. Оно настолько хорошо на Вас, что я готов отдать указ о том, чтобы отныне же и впредь при дворе вернули моду времен королей Ренессанса.

Слова короля, произнесенные достаточно громко, чтобы быть услышанными с трибун, тут же разнеслись по всем уголкам зала, а через минуту их уже повторяли в коридорах и близлежащих галереях и залах. В считанные минуты весть о том, что король провозгласил возрождение моды Ренессанса, облетела весь дворец, так что, даже те, кому не посчастливилось оказаться в тот момент в зале для игры в мяч, узнали о новом триумфе королевы. И лишь немногие, знавшие об истинной подоплеке этой затеи с переодеванием в платья королев и придворных дам минувших эпох, улыбнулись, подумав про себя об успехе мадам де Суассон.

- Мадам, я и представления не имел, как прекрасна была мода прошлого. Воистину, Вам мы обязаны этим волшебным перевоплощением, - продолжал Людовик. Теперь-то он мог осыпать комплиментами супругу и при этом бросать восхищенные и, если только кто-то посмел бы усмотреть в этом правду, полные желания, взгляды в сторону своей возлюбленной. - Теперь я просто обязан выиграть этот турнир. И меня ждет весьма жесткая борьба с соперниками. Ведь каждый дворянин пожелает получить приз из рук прекрасной королевы.

Была ли это радость во взгляде светло-голубых, почти серых глаз Марии-Терезии, или же этот блеск выдавал ее смущение, близкое к панической истерике от страха из-за необходимости явить себя в несвойственном ей наряде перед огромным зрительским залом? Чувствуя, что готов спасовать перед надвигавшейся бурей эмоций, Людовик галантно поклонился Марии-Терезии, взяв ее руку для поцелуя, и тут же подвел ее к креслу, соседствовавшему с креслом королевы-матери. Возможно, близость матушки, умевшей переносить внимание к себе сотенных и даже тысячных толп зрителей, не всегда справедливо и благодушно настроенных к ней, поддержит неопытную Марию куда лучше?

Перепоручив супругу заботам королевы-матери и тут же окруживших ее дам и кавалеров, восхищенно превозносивших идею возвращения "Ренессанса самой поэтической эпохи Фонтенбло", Людовик обратил свой взгляд в сторону Олимпии, выразив в нем не произнесенное вслух "Ты прекрасна, любовь моя!"

8

Если Невиль-старший был скверным союзником, вечно норовившим перетянуть на себя одеяло, каким бы неказистым оно не было, то как царедворец он был несравнимо хуже. От потоков сладкой патоки, изливаемых герцогом на Анну Австрийскую, у Мадемуазель в конце концов заныли зубы, а к тому времени, когда словоизлияния неутомимого Невиля были прерваны появлением короля, Анн-Мари готова была поклясться, что ее вот-вот посетит мадам Головная боль, первые вестники которой уже тихонечко буравили висок. Интересно, каково было жене герцога, терпевшей его столько лет? Или в семье он предпочитал изображать сурового и молчаливого pater familia, чтобы не тратить свой пыл на низшие существа вроде жены и дочерей? Можно было бы расспросить об этом почтенного архиепископа, но Монпансье подозревала, что тот вряд ли решится откровенничать о старшем брате, так же как она сама никогда не жаловалась на отца, доверяя свои мысли о нем лишь бумаге, да и то в весьма приглаженном виде, мало отражавшем ее истинные горести и разочарования.

Шпильку тетушки в свой адрес она пропустила молча, но мысленно огорчилась злопамятности старушки. Давно пора уже было позабыть про этот проект несуществующего сватовства и не поминать его всуе, но нет же! Мелькнула пугающая мысль: с королевы Анны, возгордившейся своими успехами на ниве устройства династических браков в своем семействе, станется заговорить о Ракоши с Людовиком. В том, что король откажет ей в браке с иностранным государем, герцогиня не сомневалась, но стыд какой! Она, без пяти минут королева Франции, императрица Австрии, королева Англии, в конце концов – и вдруг какой-то безземельный князек, государство которого сыщут на карте хорошо если десять французов на всю страну. Анн-Мари вспомнила, как сама водила пальцем по карте, нашедшейся в особнячке Нинон, в поисках таинственной Трансильвании, и улыбнулась. Княжество то еще, да зато сам князь хорош. Надо будет непременно свести его с Нинон: пылкий мадьяр наверняка понравится подруге и, глядишь, отобьет обнаружившееся у нее странное пристрастие к холодным, будто рыбы, англичанам.

От мыслей о князе и куртизанке герцогиню отвлекло появление на балконе венценосного кузена, и Анн-Мари резво вскочила со своего табурета, чтобы приветствовать Людовика, когда он покончит с сыновним долгом и обратит внимание на других присутствующих. Но чаяньям Монпансье не суждено было сбыться: стоило королю выпрямиться, как на балконе началась новая волна суеты, показавшаяся герцогине подозрительно нервной. Причина легкого смятения придворных тут же сделалась очевидной: Мария-Терезия явилась на турнир в наряде, который нельзя было списать даже на странную мадридскую моду. Но черт возьми, это платье с огромными горностаевыми рукавами и высоким воротником сделало из пухлой и бесформенной испанки почти красавицу. Почти, потому что лицо изменить и оно было не в силах.

Оторвав, наконец, изучающий взгляд от переливающегося драгоценностями и золотыми нитями наряда королевы, Мадемуазель обнаружила, что все дамы Марии-Терезии выглядят столь же причудливо, если не сказать хуже.

- Что за странная блажь, - пробормотала она себе под нос, не желая признаваться, что завидует выдумке испанки. – Что ж, нам всем теперь придется вырядиться, как испанские пугала столетней давности.

- Не приведи господь, - быстро перекрестилась мадам де Рошфор, все еще не терявшая надежды на тет-а-тет с архиепископом.

На языке у Мадемуазель сама собой закрутилась шуточка в адрес набожной мадам и устарелых туалетов, однако ее пришлось проглотить. От входа в ложу вновь послышался голос церемониймейстера, начавшего за здравие:

- Его Высочество… - но вместо ожидаемого «герцог Орлеанский с супругой» раздалось, - принц Конде.

Анн-Мари тихо крякнула. После всех расспросов она успела и себя убедить в том, что Конде не явится на турнир, либо в силу усталости, либо по причине отсутствия достойного придворного платья. Но нет, вот он, пригнув голову, входит в ложу, одетый по последней моде, весь в лентах и валлонских кружевах и с обычной кривой ухмылочкой на тонких бескровных губах, черт бы его…

9

- Какая прекрасная идея, моя дорогая, - Анна с удовольствием разглядывает невестку, неловко устраивающую в кресле жесткий кринолин юбки. – Его Величество прав, в этом наряде вы прекрасны. Хотя чему я удивляюсь? Это же испанская мода, кому, как не испанке, выглядеть в ней лучше всех.

Само собой, это всего лишь комплимент. Француженки (и одна итальянка), вошедшие в ложу следом за Марией-Тересой, выглядят ничуть не хуже в своих богатых туалетах былых времен, невольно заставляющих вспоминать старинные баллады, что любили петь во времена Марии Медичи. Где вы, снега прошедших дней? Как-то так, если память не изменяет.

Поглаживая ледяную руку невестки, стиснувшую платок так, что побелели косточки пальцев, Анна разглядывает молодых женщин, возбужденно перешептывающихся с горящими от волнения глазами и щеками, и ловит себя на чувстве легкой зависти. Время ее маскарадов давно прошло…  полно, да были ли они! Память подсказывает: были. Но как же трудно ей сейчас поверить!

- Очаровательное зрелище, сын мой, не правда ли? – спрашивает она у Людовика в расчете на новые комплименты в адрес Марии-Тересы, которая, бедняжка, так нуждается в ласковых словах мужа. Но сын смотрит на другую, и старое сердце невольно полнится раздражением, а рука сама поднимается, чтобы одернуть, призвать к порядку и приличиям. Но – нельзя. Луи уже давно не мальчик, а она – не могущественная регентша, а старая вдова, которой кланяются лишь из уважения.

- Не правда ли? - повторяет она снова, на этот раз глядя с надеждой на герцога де Виллеруа. Уж он-то должен понять намек и послужить своим краснобайством на пользу дела.

Снизу объявляют Конде, и Анна хмурится, бросает быстрый взгляд на мадам де Ланнуа. Выходит, племянница солгала, и в планы принца вовсе не входит отдых в своих покоях. Следовало догадаться, что он явится, чтобы показать всему двору новообретенную благосклонность Людовика. Пальцы невольно холодеют: что, если Луи не сдержится и… Об этом «и» не хочется думать, остается только надеяться, что Конде правильно истолкует монаршью холодность и покинет королевский балкон прежде, чем воздух начнет накаляться.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч, Королевский Балкон. 2