Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2.00 Манеж и зрительские трибуны


Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2.00 Манеж и зрительские трибуны

Сообщений 141 страница 160 из 224

1

Зал для Игры в Мяч. Манеж и зрительские трибуны.

04.04.1661

Турнир по стрельбе из лука был назначен на вечер 4-го апреля.

141

Желание выбить стрелу дю Плесси-Бельера прозвучало скорее как обещание, и Луи был намерен сдержать его. Он решительно сдвинул брови, сжал губы в жесткую полоску, не сулившую ничего доброго его соперникам. Отвесив театральный поклон взиравшим на него зрителям, король держался с подобающим ему величием, не обратив внимания на слишком долгий взгляд, обращенный на него де Вардом, не спешившим отправиться исполнять приказ. Услышал ли маркиз слова, предназначавшиеся только для ушей и сердца Олимпии, или же просто хотел проследить за королевским выстрелом, чтобы убедиться, что слова монарха и впрямь не расходятся с делами?

Откинув назад тяжелые пряди волос, Людовик прошел к барьеру, нахмурившись еще больше, когда заметил, что рядом с назначенным ему местом для выстрела, стоял его кузен Конде. Бывший мятежник, фрондер и претендент на его наследство - вот, о чем вспомнил король, подходя ближе к первому принцу крови, тогда как суетливо прислуживавший королеве герцог де Навайль, едва не отдавил ему ноги, пятясь спиной к нему и отвешивая низкие поклоны Марии-Терезии.

- Ваш лук, Сир, - егерь, принес лук и стрелу для выстрела.

Людовик молча кивнул ему, но не спешил взяться за лук, будто бы примериваясь для начала со стороны.

- Это не тот же, что был в первом туре?

- Из того лука стреляет королева, Сир, - пояснил егерь, и Людовик вспыхнул непрошенным румянцем, поняв, что только что невольно упрекнул свою супругу в узурпировании лучшего образца.

- Да, конечно же. Все так, - поторопился подтвердить он свои намерения и взял принесенный лук.

На этот раз древко было выточено из гибкого вяза и было гораздо тяжелее того, другого лука. Но, и гибче, как оказалось. Людовик бережно опробовал лук, вскинув руки так высоко, что вздумай он выстрелить в ту же минуту, стрела пронзила бы крылышки одного из купидонов, чьи полустертые фигурки порхали на фреске, украшавшей высокие потолки зала для игры в мяч.

В самом центре мишени, в которую он целился, уже торчала пущенная дю Плесси-Бельером стрела. Чтобы выиграть у маршала, Людовику было необходимо не просто попасть рядом с его стрелой, а выбить ее прочив, вонзив вместе со стрелой и свое право на трофеи этого турнира. Спокойствие и прицел, вот что требовалось от него. Разве не этому учил его некогда герцог де Грамон, прослывший не только как искусный стрелок из арбалета, но и как превосходный учитель. Не даром же он натренировал своих чад так хорошо, что и княгиня, и граф показали едва ли не лучшие результаты на турнире. Впрочем, этого оказалось недостаточным для того, чтобы Катрин могла выйти в финал, тут же вспомнилась победа незаметной провинциалочки, меткие выстрелы которой уже снискали ей славу при дворе.

- Не торопите, Монсеньор! - протестующий голос де Навайля прорезал тишину, в которую медленно погрузился весь зал. Невысказанное нетерпеливое понукание застыло красноречивой гримасой на лице Конде, но, когда Людовик обернулся в его сторону, он лишь криво усмехнулся и иронично наклонил голову набок, всем своим видом демонстрируя почтение.

Он так сосредоточился на цели, что даже не заметил, выстрелила ли Мария-Терезия. Наверное, да, но почему же трибуны молчат? Неужели ждут его выстрела? От напряжения занемела левая рука, а пальцы правой руки, сжимавшие оперение стрелы, прилаженной к туго натянутой тетиве, закололо тысячью острых жалящих иголочек.
Нет, не время еще. Вот он, тот момент, о котором говорил де Грамон. Нужно выждать еще секунду, когда всколыхнется кровь в венах, вздрогнет от напряжения плечо и дернется направляющая выстрел рука. Вот теперь. Теперь, когда руки снова вернулись в нормальное положение, и он вновь чувствует стрелу, как продолжение руки. Теперь же!

- Да здравствует король! - взвыли радостные голоса с трибун. - Да здравствует Франция!

Одного взгляда на сурово поджатые губы кузена, еще секунду назад ухмылявшиеся с откровенным неверием в его успех, было достаточно, чтобы понять - он сделал это.

Отдав лук егерю, Людовик даже не взглянул на мишень, в которой по-прежнему красовалась одна стрела - но, на этот раз с ярко красным оперением вместо синего. Вместо этого он повернулся в сторону Королевского балкона и отвесил величавый и сдержанный поклон матери, взиравшей на него с нескрываемым волнением. После этого он поклонился королеве, а подняв голову, встретился с ней взглядом.

- Я поздравляю Вас, мадам. Ваш выстрел превзошел все ожидания, - звучным глубоким голосом произнес Людовик, краем глаза посмотрев на мишень.

142

Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2.05 Коридор под трибунами

Мир Марии, сотканный из белого и черного и не ведающий полутонов, не пошатнулся, не рухнул от нежданного напутствия генерала. Он желал ей победы, и то было странно, непонятно, непривычно испанке, которая за год успела уже свыкнуться с тем, что при дворе ее супруга до неуклюжей дурнушки Тереситы никому не было дела.

Нервно хлопали белесые ресницы: королева внимательно следила за сестрами де Руже. Синьоры Арманьяк она не страшилась, та не была серьезной соперницей в отличие от голубоглазых вострушек. Те были хороши, и Марии подумалось, что из обеих получились бы генералы не хуже старшего брата. О младшем старалась не думать: на месте Плесси-Бельера в ее мире щерилась тьмой пустота. Так было правильно. Особенно сейчас, когда следовало помнить лишь одно. Королева Франции не может выстрелить хуже фрейлины.

Один из судей лопотал что-то под локоть, раздражая без меры. Кажется, его тоже называли генералом. На генералов Людовику не везло, будь она на его месте… Мария качнула головой, прогнала все глупости, что сами собой набивались в голову, вскинула лук, целясь в указанную ей мишень. Суетливый генерал пытался поставить ее перед той из мишеней, где места между стрелой и сердцем «яблочка» было поболее, но Мария-Тереса вдруг оказалась на диво тверда и шагнула к другой. Пусть мишень полегче достается мадам Главной.

Звезды, к которым так часто взывала ненавистная Суассонша, задали Марии непростую задачку. Можно было повторить подвиг светловолосой нимфы и эффектно выбить стрелу Мари де Руже, вот только выстрел тогда выходил не по центру. К тому же, пристало ли королеве быть второй? Нет, третьей: пока Мария думала, трибуны уже рукоплескали выстрелу Людовика. Не размышляя более, она плавно спустила тетиву. Рот сам расплылся в улыбке: точно в самое сердце. Стрела ее тезки закачалась, тронутая широким наконечником, которому тесна была малость между сердцевиной и соперницей, поборолась секунду и с глухим стуком упала в опилки. Королева кивнула серьезно и чуть печально, будто жалела соперницу, и вдруг заробев, повернулась к супругу.

- Мой выстрел ничто против вашего, государь, - скрещение взглядов длилось одно лишь мгновение, но за этот миг по рукам Марии успела пробежаться пара легионов мурашек.

Нет, ей привиделось. В глазах Людовика не могло быть разочарования. Только вот злой змий сомнения уже больно куснул где-то совсем близко от сердца: что если он не захочет видеть ее соперницей в самом конце? Если откажется от последнего, главного состязания, ради которого она стоит сейчас на глазах у любопытствующей черни?

- Вы отом… отыгрались за меня, Ваше Величество. За что я признательна вам премного. Господь направлял руку вашу без всякого на то сомнения.

Под грузом чрезмерных горностаевых рукавов руки сами сложились на плоском еще чреве жестом столь смиренным, что можно было поверить, будто и не было тени иронии в голосе молодой королевы.

143

- Эх, - чуть ли не выкрикнул в сердцах герцог де Грамон, когда стрела, пущенная королем, выбила стрелу дю Плесси-Бельера.

И дело было не в том, что, выстрел маршала был подправлен королевской рукой. Де Грамон переживал бы куда меньше, если бы в финальный тур вышел не король, а кто-нибудь из трех дворян его свиты. Ведь в финальном состязании оставались князья де Монако и Ракоши, лорд Гамильтон и, что менее всего радовало маршала, граф де Гиш, его сын. В том, что Арману удастся выстрелить лучше монегаска и англичанина, герцог не сомневался. И даже если бы ему случилось выбить из состязаний мадьярского князя, герцог не обратил бы на этот факт должного внимания. Куда хуже было бы дело, если бы де Гишу проиграл сам король. После фиаско герцога Орлеанского, промах Людовика был бы слишком сенсационным. И, зная тщеславие своего сына, де Грамон не сомневался в том, что тот успеет собрать на свою голову не только недругов из числа дворян обоих Бурбонов, но обратить на себя и королевскую неприязнь, которая могла аукнуться пусть и не сразу, но весьма ощутимо. Нет, что угодно, не соперничество с Людовиком. Ни за трофеи, ни за женщин.
Де Грамон проводил взглядом удалявшихся фрейлин и кавалеров из свиты Орлеанского дома и тяжело вздохнул. Нет, решительно, граф совершенно не умел вести себя сообразно этикету и негласным правилам, принятым при любом дворе, где правил молодой монарх. Он умудрялся вздыхать и бросать томные долгие взгляды в сторону молодой супруги герцога Орлеанского, так открыто и напоказ, что лишь слепой и глухой не заметили бы ничего. И то, узнали бы из сплетен, которые, увы, способны достичь ушей любого, хоть мало-мальски способного слышать. А если еще и слушать... на этой прискорбной мысли де Грамон хлопнул снятой с руки перчаткой по берду и направился к барьерам, чтобы понаблюдать за выстрелом королевы вблизи.

Выстрел был быстр и точен, как и подобало для руки опытного стрелка. Или... Де Грамон обратил взгляд от мишени к бледному лицу Марии-Терезии, робко повернувшейся к супругу-королю. Нет, она не выглядела даже близко амазонкой или хотя бы охотницей. Ни за трофеями, ни за сердцами, помилуй бог. Герцог почтительно поклонился, мимолетно встретив взгляд светлых глаз королевы, и прижал ладонь к груди.

- Ваше Величество, это бесспорная победа, - объявил он. И, хотя, первенство короля и королевы было уже очевидным фактом, трибуны взорвались громкими аплодисментами в честь победителей.

- Можно объявить короткий перерыв, господа? - за спиной де Грамона три арбитра уже решали постановку следующего, финального сражения.

- А разве... - де Грамон обратил взгляд на мишени, которые уже торопливо опускали вниз для замены. - Разве мы не продолжим сейчас же?

- Будет резонным дать всем участникам передышку, - предложил де Навайль, обратив многозначительный взгляд на королеву.

- И ради этого заставить Их Величества подниматься по лестнице наверх, а затем снова спускаться? - скептически обронил де Грамон и махнул рукой лакеям, чтобы поторопились с подъемом новых мишеней.

- А что Вы предлагаете, наимудрейший из стратегов? - насмешливо спросил Конде, скорее из желания вставить свои пять су, нежели действительно имея возражения.

- Пусть принесут кресла для короля и королевы. И вызывайте уже этих актеров, граф. Вы же договорились с труппой театра Месье, не так ли?

- Да. Небольшой дивертисмент, - ответил вместо де Сент-Эньяна герцог де Навайль. - Маэстро Бошан репетировал с ними и с королевским кордебалетом коротенький такой балет-импровизацию.

- Знаем мы эти импровизации, - усмехнулся Конде, но уже смотрел с интересом на ложу в нижнем ярусе под Королевским балконом, где разместились переодетые в греческих нимф, сатиров и божков актеры из труппы господина Мольера.

- Если месье Бошан и готовил эту импровизацию последние два месяца, так что с того? - де Грамон подкрутил кончик уса и улыбнулся. - В балете он подобен генералу - не дает спуску своим легионерам, будь они новобранцы или даже особы голубых кровей.

- Итак, я приглашу их? - де Навайль направился к актерам, а де Грамон посмотрел в изможденное лицо де Сент-Эньяна, принявшего на себя, как видно, слишком большую ношу в связи с устроительством и карусели, и турнира. Впрочем, брал ли господин обер-камергер эту ношу добровольно или же она была возложена на его плечи королевским произволом, на этой мысли де Грамон иронично качнул головой.

144

- Ваши Величества, примите мои глубочайшие поздравления, - произнес де Сент-Эньян вслед за герцогом де Грамоном и поклонился.

В глазах слегка потемнело, после того, как он выпрямился, слишком быстро и резко, чтобы не заметить легкую зыбь перед глазами, вместо сотен лиц, взиравших на представление, разыгранное королевской четой. Решительно, ему следовало покончить с ранними утренними визитами и позволить себе чуть больше сна, если он хотел сохранять ясность мыслей и энергичный вид до столь поздних придворных развлечений. Но, эти сетования на собственное легкомысленное пренебрежение к здоровью так и остались не услышанными, как все разумное и близкое к правде о его истинном состоянии. Разве не он учил Людовика сызмальства ловить момент, как говорили древние, и жить полной жизнью до самого конца, чтобы не только самому было о чем вспомнить напоследок, но и для потомков осталась бы память о долгой и яркой жизни.

Предоставив герцогу де Грамону объявлять победителей последнего отделения второго тура, де Сент-Эньян вернулся к своим прямым обязанностям - организации турнира. Он дал сигнал лакеям, чтобы те поспешили за заменой мишеней, а затем вежливым поклоном пригласил Конде и де Навайля отойти в сторону от королевской четы, чтобы обсудить дальнейшее проведение турнира.

Обсуждение неминуемо зашло бы в тупик, если бы не находчивость герцога де Грамона, предложившего оставить королевскую свиту на манеже во время короткого дивертисмента и тем временем дать приказ приготовиться к финальным состязаниям.

- И вызывайте уже этих актеров, граф. Вы же договорились с труппой театра Месье, не так ли? - спросил де Грамон, но вместо де Сент-Эньяна на его вопрос поспешил ответить де Навайль. Мало того, герцог также вызвался сам пригласить актеров, и что-то в его оживлении показалось графу знакомым и понятным. Ага, не иначе, как у бравого де Навайля оказались собственные интересы в труппе Месье. И кто бы это могла быть? Прищурив глаза, граф на минуту вгляделся в лица хорошеньких актрис, как и дамы из свиты герцогини Орлеанской, переодетых в платья древнегреческих муз или жриц, или танцовщиц. На амазонок эти женщины не походили, уж слишком чувственны были их улыбки, обращенные к восхищенным зрителям, и не столь же строги и целомудренны наряды, в отличие от юных девиц и статс-дам, окружавших Диану королевских кровей.

- Я согласен с Вами, дорогой герцог, - вялым голосом ответил де Сент-Эньян, встретив вопросительный взгляд де Грамона. - Я доложу Их Величествам.

Отдав распоряжение принести кресла для короля и королевы, граф на несколько секунд застыл на месте, собираясь с духом. Нет, он не устал и вовсе не был изможден. Это все переживания из-за проигрыша Катрин, и в этом следовало признаться хотя бы самому себе. Ведь как бы симпатична не была ему скромная фрейлина, прибывшая ко двору из Блуа, де Сент-Эньян сердцем болел за победу княгини де Монако, желая ей заслуженной победы и короны Королевы Красоты хотя бы на один этот вечер.

- Ваши Величества, - вернув себе былой задор во взгляде и живость движений, после короткой паузы, де Сент-Эньян приблизился к королевской чете. - Осмелюсь предложить Вам остаться вместе со свитой здесь же на манеже. Для вас уже поставлены кресла. А через несколько минут начнется короткое представление. Актеры из труппы Его Высочества будут иметь честь представить Вашему вниманию короткий балет вместе с танцорами из кордебалета.

Он повернул голову и посмотрел в сторону входа на манеж, где уже стояли готовые к выступлению актеры.

- Нечто греческое, я полагаю, - слегка поклонившись, пояснил граф и вежливым жестом указал Людовику и Марии-Терезии на два кресла с невысокими, но достаточно мягкими и удобными спинками, добытые по приказу распорядителя празднеств буквально в считанные минуты.

145

Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2.05 Коридор под трибунами
Олимпия де Суассон

Ссора с дю Плесси-Бельером, такая близкая и даже заманчивая, на самом деле и не могла произойти вовсе. Кому как не де Варду было знать о ранении маршала, которого нашли лежавшего без сознания в грязной луже на Парижской дороге. Любимец Фортуны даже тогда оправдал свою репутацию, не только выжив после смертельного почти сквозного удара в левый бок, но и попав в руки лучшего королевского врача. Впрочем, маркиз заметил участие в судьбе маршала не только со стороны ветреной богини удачи, но и со стороны короля, лично прибывшего из Фонтенбло на постоялый двор, где поместили раненого. Все это вызвало бы зависть со стороны любого, но де Вард был вполне спокоен на счет удач военных и даже придворных. Что могло побудить его искать постоянных ссор и стремиться извести кого-то, так это удача на поприще дел любовных. А маршал, увы, ему, увы, был слишком на виду и слишком, даже чрезмерно обласкан вниманием дам.

- И все же, не теперь, - вполголоса прошептал де Вард, обращаясь к самому себе. - Драться с раненым, это недостойно дворянина. Если я выиграю, а это так, то обо мне пойдут слухи, что я намерено, вызвал его до полного выздоровления, чтобы воспользоваться слабостью. Фи... чтобы мою победу приписывали слепой удаче какого-то грабителя с большой дороги.

Бормоча это себе под нос, де Вард проследовал за королем, ничуть не скрывая свое нежелание составлять в этом компанию маршалу, которому так же было велено сопровождать королевскую свиту. Однако же, замыслы короля оказались куда более далеко идущими, нежели желание видеть проштрафившегося придворного подле себя. Приказ! И о чем же - не много не мало, а сопровождать королевскую фаворитку в Париж.

Серые глаза полоснули лицо графини де Суассон без тени сочувствия, а лишь с тем интересом, который внезапно находишь в предмете, сделавшемся привычным за долгое время. Олимпия де Суассон, в девичестве Манчини, была так долго в окружении Людовика, что де Вард привык воспринимать ее общество как само собой разумеющееся - королевский двор и графиня были нераздельны. "Также как и отель де Суассон и король" - подсказал самому себе де Вард, и усмешка тронула его губы. И вот неожиданно, и скорее всего, тайно от всех, король отсылает свою фаворитку прочь. Это интриговало и задевало его самолюбие одновременно. Он не сторож королевским фавориткам. Да и фаворитам, коли на то пошло, дополнил он свою мысль, услыхав произнесенное кем-то имя дю Плесси-Бельера. Но, что если это не была ссылка, а всего лишь необходимость? И тогда, все вырисовывалось в совершенно ином свете - ему, капитану Швейцарской Сотни доверяли самое дорогое.

Стоило обратить чуть более пристальное внимание на то, как Людовик и Олимпия обменивались мимолетными взглядами украдкой, легкими прикосновениями пальцев: это было слишком похоже на робких влюбленных, чтобы предполагать размолвку между ними. Стало быть, второе предположение было вернее? Оставалось поинтересоваться как бы невзначай у самой графини, как долго она предполагала пробыть в Париже.

- Мадам, - он заговорил первым, приблизившись к Олимпии со спины, так как не ожидал от нее, что она отвлечется хоть на мгновение от мишеней. - Мне придется дать распоряжения и о сменных лошадях на обратный путь, я полагаю. Вы ведь не предполагаете оставаться в Париже дольше... - он намеренно оставил эту фразу неоконченной, чтобы дать графине самой ответить на его вопрос, а сам же вперил заинтересованный взгляд в мишень, в которую только что вонзилась стрела Людовика, безжалостно сбив стрелу дю Плесси-Бельера.

- Вот это удар! - вырвалось у маркиза против всех неписаных правил этикета, когда чуть погодя стрела Марии-Терезии точно также выбила из мишени стрелу одной из сестер маршала.

146

Чтобы не привлечь к себе подозрения в предвзятости и, чего доброго, личной неприязни к подозреваемому, Ла Рейни решил вернуться на свое место на трибуне и дожидаться положительных известий от Дегре и Марвеля. Услышать отчет из уст первого было желательнее, так как господин секретарь славился короткой памятью и невероятной способностью перевирать факты, сам того не подозревая.

"Исполнительный болван" - так Ла Рейни называл про себя Марвеля, не отдавая никакой поблажке его недостаткам. Впрочем, он и не спешил избавляться от своего помощника, так как, не смотря на явное отсутствие сообразительности, Марвель был исполнительным и аккуратным по части бумажной работы, и мог сотворить чудеса в плане записи протоколов допросов, успевая стенографировать даже самую быструю скороговорку на парижском арго. И да! Познания Марвеля по части словечек, ходивших в воровском быту, стоили тех недостатков, из-за которых префекту иной раз хотелось дать своему секретарю несолидного пинка и вышвырнуть его прочь из Канцелярии.

И вот, вопреки самым его глубоким чаяниям, до слуха Ла Рейни донеслось вовсе не ожидаемое похожее на фырканье сопение огромного пса, а заискивающее деликатное покашливание в ладонь.

- Ну? - резко обернувшись, спросил Ла Рейни, не скрывая разочарование, выразившееся в весьма красноречивой мимике его подвижного лица.

- Так да, - таинственный шепот Марвеля и в другое время вывел бы префекта из равновесия, но в этой ситуации, когда он разве что на месте не подскакивал от нетерпения получить желанные известия, это было последней каплей.

- Да сядьте же, Марвель! Не стойте над душой, бога ради! - вспылил префект, так что несколько человек обернулись к ним с удивленными и недовольными минами на лицах. Еще бы - сама королева только что выстрелила в самое яблочко мишени, какие тут могли быть разговоры!

- Так да, - повторил еще более тихо Марвель и присел на краешек скамьи рядом с патроном.

- Да, говорите же, говорите, - зашипел на него Ла Рейни, понизив голос под суровыми взглядами, обращенными в их сторону. - Взяли его?

- Так да, - снова повторил Марвель, но под испепеляющим взором префекта еще раз откашлялся в ладонь и решил разнообразить сей лаконичный ответ.

- Да, взяли.

- Дегре подтвердил, что это он?

- Ну так... - неуверенно запнулся Марвель, но тут же нашелся с ответом и просиял. - Ну, так да, - поймав сверкнувший гневной молнией взгляд, он поспешно дополнил свой отчет. - Да. Его собаке дали рубашку де Ло... - под пристальным взором Ла Рейни он понизил тон до почти невозможного, и, наклонив голову, зашептал. - Рубашку, стало быть, дали. Она ее понюхала, - он даже изобразил, как ему казалось, достаточно достоверно, как огромная черная собака комиссара Дегре принюхивалась к рубашке шевалье де Лоррена. - И пошла по следу. И да.

- Что? И что, да? - сдерживая нетерпение, подгонял его Ла Рейни.

- И да, она привела нас к нему. Ну, он был не один. С ним были двое. Дворяне из свиты князя Ракоши. И еще... - вот тут Марвель огляделся, подозрительно глянув на чересчур внимательно смотревшего на них молодого человека, а потом прошептал уже на ухо префекту. - И снова этот гасконец.

- Три тысячи чертей, - прошептал Ла Рейни, по тону Марвеля поняв, о ком шла речь.

- Вот именно. Он самый, - подтвердил секретарь. - Он самый. Он-то и был там. И еще сержант с ним.

- И что же? - сдавленным голосом спросил Ла Рейни, опасаясь услышать самое скверное - что лейтенанту королевских мушкетеров и на этот раз вздумалось препятствовать закону в лице швейцарской гвардии и секретаря Канцелярии.

- И ничего, - просто ответил Марвель и привстал со своего места, чтобы посмотреть на то, что творилось в центре манежа.

- Да сядьте же. Это еще ничего не значит, - нетерпеливо одернул его за рукав Ла Рейни. - Так что же? Они не вмешивались?

- Напротив. Мадьяры-то были злы. Один так и рвался вместе с де... с шевалье под арест попасть. Но, вот господин д’Артаньян даже пригрозил ему арестом.

- Вот как? - такой расклад слегка озадачил Ла Рейни, его недоверчивая натура не хотела принимать столь простой оборот дела - нет, не такой уж человек этот гасконский лейтенант мушкетеров, чтобы вот так запросто позволить арестовать дворянина.

- Ну, у Дезуша ведь и приказ при себе имелся. Правда, на него никто не взглянул. Да и шевалье, - пояснения Марвеля снова прервались, так как он отвлекся на актерскую труппу, появившуюся на манеже.

- И что же шевалье? - допытывался Ла Рейни, не удовлетворенный столь скудными сведениями. Воистину, Марвель был хорош в записях под диктовку, но не более того!

- Так он сам же и успокоил того ретивого мадьяра. Сказал, дескать, служим нашим господам, нечего их высочествам лишних хлопот создавать.

- Так он сам пошел с Дезушем? - подозревая во всей этой истории какой-то странный подвох, Ла Рейни вперил пристальный взгляд в сторону ложи мадьярского князя. Но, как он ни пытался напрячь зрение, между прочим, не такое уж и слабое, как могло показаться из-за его обычно добродушного и похожего на близорукость взгляда, он так и не сумел разглядеть там никого подозрительного или хоть сколько-нибудь похожего на переодетого шевалье. Все мужчины в ложе князя Ракоши были как на подбор со смоляными кудрями, высокие, да и вели себя столь вызывающе, что видно было, их вовсе не волновало, сколько агентов Канцелярии следит за ними из зала.

147

А ведь он действительно отыгрался на дю Плесси-Бельере. Правда, при этом Людовик не чувствовал ничего, кроме чисто охотничьего азарта, желания поразить цель и вырвать трофей из рук соперника, и только. Но, отчего же ей, миролюбивой и смиренной Марии-Терезии в этом привиделось нечто большее?

- Отыгрался? О, мадам, Вы слишком воинственно настроены для столь легкомысленного состязания, - отшутился Людовик, вежливо подав руку супруге.

Королеве удалось перехватить не только симпатии зрителей, аплодировавших ее успеху, но и внимание супруга. Хоть, он и искал глазами графиню де Суассон, ожидавшую развязки последней предфинальной партии, ему пришлось вести под руку королеву, принимая поздравления арбитров, адресованные им обоим.

Предложение графа де Сент-Эньяна пригласить актеров и актрис из труппы господина Мольера оказалось вовсе и не предложением, а фактом, перед которым обер-камергер умело поставил не только всю свиту короля, но и его самого. Ответить отказом было невозможно - лакеи уже расставили кресла для него и для Марии-Терезии, а посреди манежа установили заготовленные заранее подмостки для импровизированной сцены.

- Ну, что же, если господин Мольер решил ко всему прочему удивить нас еще и небольшим дивертисментом, то, так тому и быть, - милостивым тоном отвечал Людовик. И никто не заметил бы легкую досаду, мелькнувшую в его голосе - у них с Олимпией украли еще несколько минут их счастья на двоих, пусть и мимолетного, на виду у всех, но принадлежавшего им по праву. Сожаление было легко замаскировать под суровой миной, и взгляд голубых глаз сделался непроницаемым и холодным, так что, даже его бывшему воспитателю и постоянному наперснику в развлечениях графу де Сент-Эньяну не удалось бы дознаться до причины.

- Мадам, мы остаемся здесь, - заявил Людовик, обращая этот же непроницаемый взор на Марию-Терезию. О да, она могла быть счастлива и еще одной маленькой победой, одержанной на этом манеже - на этот раз не фавориткой короля, которой предстояло наблюдать за представлением актеров и последующим финалом турнира, стоя вместе с остальными дамами из свиты королевы. Осознавала ли сама Мария-Терезия свое торжество или же довольная улыбка была, прежде всего, вызвана тем, что ей не придется еще раз подниматься по узкой винтовой лесенке в Королевскую ложу?

- Граф, распорядитесь, чтобы для дам свиты Ее Величества доставили табуреты, - обронил как бы невзначай Людовик, прежде чем взойти на деревянный помост, на котором разместили два кресла. - Здесь достаточно места для всех, - промолвил он тоном, не допускавшим ничьих возражений. Голубые глаза холодно смерили лицо де Сент-Эньяна, а, остыв, обратили взгляд в лицо королевы, которой вместе с тем досталась и вежливая улыбка. - Позвольте Вашу руку, мадам, - и он помог ей подняться к их креслам.

- Маршал, мне очень жаль, что ради победы, мне пришлось выбить Вашу стрелу, - не оборачиваясь к фавориту, заговорил Людовик, уверенный в том, что дю Плесси-Бельер слышал его. Нет, на самом деле никаких сожалений он не испытывал. Ведь турнир был прежде всего состязанием, решавшим первенство, а вовсе не балетной постановкой, режиссированной от и до, где каждая партия подразумевала не только определенный рисунок танца, но и четкую концовку - будь то победа над мифическим чудищем или же героическая погибель в пенных волнах разбушевавшегося океана.

- Господин лейтенант, подойдите ближе, - подозвал он Виллеруа, заметив краем глаз мелькавший красный мундир, перехваченный великолепным офицерским шарфом.

- Хоть Вам и не удалось выйти в финал, мой дорогой друг, Вы проявили достаточную меткость, чтобы оказаться в числе лучших стрелков, - тут Людовик впервые за все время после своего победного выстрела улыбнулся и, прищурившись, шутливо заметил.

- Полагаю, что и знаков отличий на Вас появится гораздо больше, вдобавок к этому прекрасному шарфу. Нет-нет, не говорите, это ведь подарок от женщины? - чуть тише добавил он, заметив смущение в глазах Франсуа. - Не сознавайтесь, друг мой, это излишне. Но, я полагаю, что дарительница сейчас пребывает в крайнем восторге от Вашего успеха. И я заранее готов простить ей дурные мысли о моем выстреле, ведь этим я подпортил Ваш триумф, и ее.

148

Присоединиться к общим поздравлениям королю и королеве дю Плесси-Бельер не успел, да и не мог бы при всем желании. Ноющая рана в боку не позволяла ему отпустить поклон, требуемый этикетом, подойди он ближе к королевской чете, а повести себя как чванливый провинциал, не знающий свое место он не мог. К тому же, Олимпия де Суассон не сводила глаз с короля, а значит, заметила бы и склоняющегося в неуклюжем поклоне маршала.
"Нет, только не снова. Сгореть мне на месте, если она еще раз увидит меня в таком положении" - с горечью подумал дю Плесси-Бельер, намеренно отвернувшись спиной к графине, пока толпа придворных, окруживших Людовика и Марию-Терезию, не разделила их.

А вот что было необходимо, так это запомнить имя того егеря, де Луньяка. Может, расспросить о нем месье Главного? Кстати, а где же д’Арманьяк? Дю Плесси-Бельер оглянулся, но не увидел графа нигде среди кавалеров из королевской свиты. Возможно, отстрелявшись еще в первом туре, граф решил воспользоваться столь полезной в его напряженной с недавнего времени жизни свободой. С кем и как - эти вопросы маршал не стал задавать себе, так как прекрасно знал порядочность Луи д’Арманьяка, никогда и ни при каких обстоятельствах не делившегося своими победами и достижениями на поле любовных сражений ни с кем. Даже с друзьями. Впрочем, будь маршал немного внимательнее, то заметил бы, что и в свите королевы недоставало нескольких дам, с которой из них пересеклись пути месье Главного Шталмейстера - вероятнее всего не было секретом для дам, так как они гораздо охотнее делились своими победами с подругами, чем мужчины.

Легкомысленным мыслям о свободе и как ей распорядиться мешали заботы. После разговора с князем Ракоши и его всезнающим и бдительным советником, маршал пришел к выводу, что для дальнейшего расследования дела об убийстве в доме советника Бельвиля ему необходимо самому прибыть в Париж. Отъезд из Фонтенбло вызывал у него двойственные и противоречивые чувства. С одной стороны, чувство долга и дружбы, с некоторых пор связывавшей его с мадьярским князем, побуждали его лично приложить все мыслимые усилия для того, чтобы обелить его имя. С другой же - оставить двор, означало также, и оставить в покое графиню де Суассон. Не видя его, подумает ли она, что он сбежал из-за ее внезапной и необъяснимой холодности? Не примет ли она этот побег на счет того, что сама же подтолкнула его к роковым объяснениям, из-за которых, возможно, у ее недругов появился шанс шантажировать ее перед королем? Людовик не подозревал ничего, но долго ли? У дворцовых стен и тем более у садов есть весьма зоркие глаза и чуткие уши. Кто-то мог увидеть их в саду еще третьего дня. А кто-то... тут ему вспомнился полдень в охотничьем лесу, долгий поцелуй и внезапный испуг лошадей, почуявших чужака, наблюдавшего из укрытия. Был ли это Фуке или кто-то из его прихвостней?

И снова мысли сами собой летели к ней. Даже когда он не смотрел на нее и старался думать о другом? А о чем же он, собственно, думал эти несколько минут? С горькой усмешкой Франсуа-Анри поймал себя на том, что графиня де Суассон слишком часто оккупировала его мысли и сердце. И позволять это было непростительной роскошью.

Граф де Сент-Эньян дал распоряжение принести кресла для короля и королевы, а затем и табуреты для первых дам из свиты Ее Величества, тогда как герцог де Навайль вызвал на манеж актеров из труппы Месье. Франсуа-Анри с интересом наблюдал за тем, как из бокового входа, до того времени удачно замаскированного старой гардиной, на манеж буквально выпорхнули легкие как будто бы даже невесомые танцовщицы в древнегреческих хитонах и задрапированных накидках. Раздались бурные аплодисменты восхищенных зрителей, конечно же, преимущественно мужчин, по достоинству оценивших и то, что было скрыто под изящными драпировками, и то, что мимолетно открывалось их взорам в вихре танца.

- Маршал, мне очень жаль, что ради победы, мне пришлось выбить Вашу стрелу, - не оборачиваясь к нему, заговорил Людовик.

- Сир, для меня было честью состязаться с Вашим Величеством. И я принимаю свое поражение от Вашей руки.

И все-таки, неумолимый этикет требовал от него поклониться королю, даже если тот стоял к нему спиной. Франсуа-Анри театрально прижал правую ладонь к левой груди и склонился, а пока оставался склоненным, опустил руку вниз и с силой зажал пульсировавший бок. Его лицо побледнело еще сильнее, а на висках появились капельки испарины. Выпрямившись, он ответил королю и тем, кто оглянулся в его сторону самой лучезарной улыбкой, хоть и с натянутым выражением в глазах. Заметив, как старшая из его сестер вздрогнула и сделала движение в его сторону, он помахал ей рукой, чтобы остановить. Нет, для Мари де Руже в свете ее маленького триумфа на этом турнире лучшее место сейчас было подле королевы.

Мысли делались похожими на огненные вспышки перед глазами. Франсуа-Анри силился не отвлечься на вырисовывавшиеся на огромном своде высоких потолков фигуры ангелов, едва видневшиеся из-за царившего в зале сумрака, но, это не помогало ему. Следовало решить - предупредить ли о своем отъезде короля лично, или же отправить ординарца? Ехать одному? Или взять с собой комиссара Шатле? Следовало взять карету, а значит, нужно послать гонца с приказом приготовить сменных лошадей, чтобы не застрять на постоялых дворах. Всего этого слишком много, а как же заманчиво не думать ни о ком - кроме нее, вдруг улыбнулся он, поймав взглядом мимолетный, всего в одну долю секунды взгляд Олимпии де Суассон. И все-таки, отъезд этот будет полезным. Если не ему, то уж точно князю. И Ей.

149

- Господин лейтенант, подойдите ближе.

Франсуа не сразу расслышал обращенный к нему приказ короля, все это время он был занят попытками разглядеть мадемуазель де Монтале среди зрительниц в Королевской ложе, а заметив ее, подать сигнал и непременно же показать синенький цветок, красовавшийся у него на груди.

- Ваше Величество, - получив чувствительный тычок в бок от всевидящего сержанта, Виллеруа поспешно подошел к королю. Он тут же поймал на себе удивленные и любопытные взгляды, в том числе и со стороны статс-дам и фрейлин королевы, которые словно впервые разглядели его в привычном облике мальчика-пажа, давно уже примелькавшегося в окружении короля.

Если у маршала дю Плесси достало слов и находчивости, чтобы ответить на вежливый комплимент, то Франсуа так и замер с открытым ртом, не найдя, что сказать. А между тем, от похвал его меткости Людовик перешел к полученным знакам внимания, упомянув во всеуслышание белоснежный офицерский шарф. Зардевшись ярким румянцем, маркиз тут же выдал себя и дарительницу, обратив на нее умоляющий о прощении взгляд - ведь наверняка же графиня де Суассон пожелала остаться неизвестной в этом маленьком эпизоде их дружеских отношений.

- Позвольте месье, - шепнул лакей, державший в руках табурет. Он посмотрел на  Виллеруа с явным укором в глазах - табурет выглядел далеко не легкой ношей даже для дюжего конюха. Маркиз тут же отошел на шаг назад, уступая место рядом с креслом короля для обер-гофмейстерины двора Ее Величества.

- Прошу Вас, мадам, - проговорил он, склонившись в поклоне перед графиней де Суассон, и таким образом, его полный смущения и раскаяния взгляд вполне мог быть истолкован, как извинения за очередную совершенную им неловкость.

- Уверяю Вас, Сир, никаких дурных мыслей о Вашем выстреле, - заговорил Франсуа, взяв на себя смелость говорить на этот раз от имени его милой де Монтале. Он-то как раз и был уверен в том, что Ора, как и все придворные, обожала короля, так же как и он сам, и, конечно же, была в восторге от его победы.

И все-таки, говорить, стоя на королевском помосте, пусть и невысоком, было не с руки. Другое дело участвовать в дружеских охотничьих выездах короля или же в тесной компании его приближенных обсуждать планы новых постановок или празднеств, вот когда Франсуа чувствовал себя вполне свободно и откровенно говорил все, что приходило ему в голову. Теперь же, он чувствовал себя скованным в ледяном плену, когда стоял на виду у всех, и прежде всего у своего отца и дядюшки, пристально взиравших на любимца с высоты Королевского балкона, а тем паче, опыта прожитых лет. Вот если бы рядом была Ора, с ней бы он мог заговорщически переглядываться и посмеиваться над шутками, и она ни за что не подвергла бы сомнению ни одну из его шуток. Но, где же... Он снова завертел головой, стараясь разглядеть милый силуэт в толпе придворных на втором ярусе трибуны, тогда как всеобщее внимание уже переключилось на актрис из труппы Мольера, танцевавших посреди манежа хороводы, похожие на жреческие ритуальные танцы древнегреческих служительниц богов.

150

Франсуа де Вард

Присутствие чужого мужчины за спиной Олимпия почувствовала еще до того, как услышала адресованный ей вопрос. На мгновение напряглась, но тут же заметила дю Плесси, стыдливо прячущегося за спинами придворных после неудачного выстрела, и успокоилась - не он.

- Месье, - она не спешила оборачиваться, уже угадав, кто ищет ее общества столь дерзостным образом - королевское поручение явно придало капитану де Варду смелости, если не сказать больше. - Я вижу, Его Величество уже успел уведомить вас о своем желании обременить меня защитой на пути в Париж. Смею надеяться, что его приказ не нарушил ваших планов. Что же до обратного пути, прошу вас, маркиз, чувствуйте себя совершенно свободным на сей счет. Я вовсе не представляю, когда смогу вернуться, хоть и обещала сделать это как можно скорее. Но увы, графини, как и короли, лишь предполагают, тогда как располагает одно лишь небо. Мое возвращение ко двору всецело зависит от мадам Конти, которой я нужна.

Стоило ли упоминать кузину Мартиноцци? Ведь это из ее комнаты ревнивый принц Конти чуть ли не вышвырнул года три тому назад де Варда, застав капитана целующим ручки его красавицы жены. Нет, в добродетели кузины Олимпия ничуть не сомневалась, но Вард наверняка не любил вспоминать об этой истории, наделавшей немало веселья при дворе, ибо Конти был столь же болтлив, сколь и ревнив, и добрую неделю охотно жаловался всем желающим на то, как трудно охранять семейную честь от не в меру предприимчивых военных.

К счастью, блестящий выстрел Ее Величества, похоже, интересовал капитана куда больше, чем ее слова.

- Воистину, удар, - Олимпия поискала в кружке фрейлин Мари де Руже, которая только что лишилась права на финал. - Братьям и сестрам де Руже сегодня решительно не везет. Должно быть, это все шуточка господина принца про святое семейство - вот уж кто способен принести несчастье даже самому отпетому любимцу Фортуны.

Нотка сарказма вырвалась у нее случайно - но как было не вспомнить пристальное внимание, с которым Конде следил за ее игрой с Пиковым Валетом. Что ж, по крайней мере, за дурной глаз она была ему признательна - ведь не везло именно тому, кому следовало.

- Ба, мы, кажется, говорили о лошадях, - графиня, наконец, соизволила обернуться к дышащему ей в затылок мужчине, пользуясь предлогом не рассыпаться в поздравлениях королеве. - Собственно, я хотела сказать, что вам нет нужды сопровождать меня обратно, маркиз, но если вы задержитесь в Париже на несколько дней, я найду возможность предупредить вас о моем возвращении. Вы ведь будете заглядывать в отель Суассон, как и прежде? В салоне моей свекрови играют и в отсутствие двора в столице.

Светская болтовня отнюдь не мешала ей внимательно прислушиваться к тому, что говорил король, благо его звучный и глубокий голос не услышать было невозможно.

- Мы остаемся на поле? Как это мило. Проводите меня, мой дорогой маркиз - Его Величество только что любезно распорядился подать табуреты для дам.

Графиня с чарующей улыбкой протянула руку капитану швейцарцев, здраво рассудив, что присутствие рядом с ней одного офицера вполне способно отпугнуть другого. Не то, чтобы Плесси-Бельер спешил составить ей компанию, но маленькая предосторожность никогда не будет лишней. То, что она, скорее всего, нарушает планы дежурного офицера, имеющего обязанности куда более важные, чем короткий променад до королевского помоста, к которому уже потянулись лакеи с заветными табуретами, мало волновало мадам де Суассон, привыкшую к тому, что ее просьбы исполнялись так, как если бы были приказами.

151

Олимпия де Суассон

Так значит, возвращение графини зависело не от воли короля, а от желания мадам де Конти? Услыхав имя кузины графини, де Вард ухмыльнулся. Нет, сама принцесса вполне способна вызвать к себе только уважение со стороны любого кавалера, тогда как ее сумасбродный муж напротив. Губы маркиза еще раз повторили имя Конти, и ухмылка сделалась еще презрительнее. Эти князья и принцы слишком уж возгордились, всего век назад приблизившиеся к трону Франции, благодаря лишь тому нелепому обстоятельству, что, погибнув так скоро от руки фанатика, последний из Валуа так и не оставил после себя наследника.

На короткое время внимание графини вновь было похищено, и на этот раз семейством де Руже, в числе которых, как показалось де Варду, Олимпия де Суассон особенно не жаловала маркиза дю Плесси-Бельера. Не будучи в курсе всех придворных интриг и сплетен, витавших в галереях и приемных королевского дворца, де Вард взял себе на заметку непременно расспросить умницу де Лозена, незаменимого по части сведений, на достоверность которых можно было положиться ровно до той степени, до которой простиралась личная приязнь маленького гасконца к тому или иному объекту интереса.

- Да, с появлением Монсеньора многим из тех, кто мнит себя любимцами Фортуны, придется подвинуться, - согласно хмыкнул де Вард, про себя задавшись вопросом, насколько хорошо графиня могла быть осведомлена об отношениях между маршалом двора и господином принцем. Знала ли она, к примеру, о том, что всю дорогу от Парижа до Фонтенбло королевский любимец был увлечен погоней за людьми Конде, вместо того, чтобы нежиться в удобной карете, которой позавидовала бы даже самая привередливая из престарелых матрон в окружении королевы-матери?

- Ба, мы, кажется, говорили о лошадях, - графиня так резко обернулась к нему, что будь капитан действительно любимцем Фортуны, как некоторые, и, окажись он всего на полшага ближе, то их лица почти соприкоснулись бы.  Ему стоило лишь наклонить свое лицо, тогда как его собеседница по своей привычке вздернула подбородок, разговаривая с ним с высоты своего положения, самомнения и, естественно, самолюбия. Де Вард усмехнулся, заметив блеснувшие искорки в темных как омуты глазах, и наклонил голову.

- Это приглашение, мадам? В таком случае я принимаю его с радостью. Вам не придется заскучать за карточными вечерами, сколько бы времени Вам не пришлось провести в отеле Суассон. Если только Его Величеству не вздумается прислать за мной раньше того времени, когда Вы изволите решить, что достаточно долго отсутствовали при дворе. Разумеется, я буду огорчен, как бы поздно это не произошло. Ведь это я буду лишен возможности лицезреть Вас каждый вечер, мадам, - с этими словами де Вард поклонился графине и лишь мельком перехватил ее руку, едва коснувшись ее губами, чтобы это проявление галантности не сочли за дерзость провинциального нахала.

А вот он уже и "дорогой маркиз" - обращение могло быть просто данью обычной вежливости, но де Вард не упускал из виду и другую возможность, а именно, потепление. Смирившись с неизбежным, графиня решилась предъявить ему самую чарующую из своих улыбок. Вместе с просьбой сопровождать ее.

- Недурно для начала, - проговорил почти про себя маркиз, подставив локоть графине. С каждой минутой тяготившее его поначалу назначение сопровождать карету графини де Суассон в Париж превращалось в весьма заманчивое предприятие, результатом которого могло быть укрепление отношений с королевской фавориткой. А это немало.

Не этого ли так тщетно добивался дю Плесси-Бельер? Маркиз мельком обратил взгляд на маршала двора, с несвойственной ему скромностью предпочитавшего держаться самых дальних рядов в толпе дворян королевской свиты. Не играла ли графиня на тщеславии маршала, воспользовавшись услугами де Варда?

Проведя графиню к невысокому помосту, на котором уже стояли кресла, предназначенные для короля и королевы, де Вард подвел ее к табурету возле кресла с более высокой спинкой. Он справедливо рассудил, что король хотел видеть подле себя, прежде всего свою фаворитку, и его приказ поставить табуреты для дам был продиктован скорее этим желанием, нежели заботой о ком-либо еще.

- Мадам, - в серых глазах не было и тени сожаления в том, что их разговор был подведен к своему заключению, которого было бы справедливо ожидать женщине, столь прекрасной и желанной во всех отношениях, как графиня де Суассон. - И все-таки, я сделаю распоряжения и насчет нашего обратного вояжа. Когда бы он ни состоялся. Чтобы предотвратить искушение задержать Вас в Париже дольше, чем того потребует королева или Ваше собственное пожелание, - со всей серьезностью произнес маркиз и тогда только улыбнулся, внезапно дружеской и даже теплой улыбкой. - Я пришлю к Вам с докладом о сделанных мной приготовлениях к отъезду. И буду ждать Ваши распоряжения.

152

Людовик XIV
Франсуа де Вард

Холодок в серо-зеленых, волчьих глазах де Варда задел Олимпию за живое. Она не привыкла, чтобы на нее смотрели вот так, спокойно и расчетливо. А может, просто не замечала мужчин, не проявлявших к ней интереса. Так или иначе, но самолюбие графини было уязвлено, и неожиданно теплая улыбка маркиза показалась ей умелым розыгрышем, призванным оскорбить ее еще глубже.

Волк. Как есть волк. Ну ничего, месье Волк, вы еще будете есть у меня с руки, вот увидите. Жаль, что я так опрометчиво вызвалась удалить от двора мадам Отрив – в карете она явно будет лишней. Но зато в Париже… О, берегитесь, я сумею вас приручить, милостивый государь, если вы хоть раз объявитесь в отеле Суассон.

- Благодарю вас, маркиз, – сверкнув в ответ жемчужными зубами (семейным достоянием всех сестер Манчини) и задорными ямочками на щеках, Олимпия опустилась на предложенный ей табурет. Деликатный замысел де Варда она оценила по достоинству – капитан вполне мог предложить ей место рядом с Марией-Терезией, также вакантное, но выбрал противоположную сторону. Быть может, грубиян, но не глупец. Что ж, тем интереснее будет…

Взгляд ее упал на пунцового – в тон мундиру – Виллеруа, и тут же смягчился. Смотреть на полную противоположность придворным хищникам всех мастей было настоящим отдохновением и для глаз, и для души. Интересно, что так смутило бедного юношу – неужели ее двусмысленный ответ, который оба маркиза могли с равным успехом принять на свой счет? Или… ах да, Людовик говорил что-то про шарф – должно быть, шутил над невинным младенцем, вогнав в краску своего вчерашнего пажа, а ныне лейтенанта.

- Что такое вы сказали нашему юному другу, caro? – наклонив голову, чтобы скрыть вопиющее нарушение этикета, вполголоса спросила она у короля. – Неужто дразните его за шарф? Подарок от женщины, вы угадали, сир, но вот все остальное – мимо цели, ибо этот подарок – от меня. Ба, неужели вы и вправду заподозрили месье Невинность в том, что он щеголяет даром возлюбленной?

Олимпия вскинула ресницы и снова опустила их, пряча смеющиеся глаза. Скорее всего, после судьбоносного путешествия в Версаль от невинности Виллеруа не осталось ни клочка во всех смыслах, но Людовику об этом знать было вовсе не обязательно. Как и о том, что юный маркиз, наконец, обзавелся настоящей дамой сердца вопреки прогнозам придворных красавиц, вконец отчаявшихся в «неправильном» отпрыске «душки Невиля» и тайно записавших Виллеруа в соратники Месье (не в последнюю очередь, за дружбу с шевалье де Лорреном, со стороны и вправду способной показаться подозрительной).

153

- Сир, для меня было честью состязаться с Вашим Величеством. И я принимаю свое поражение от Вашей руки.

Услыхав ответ дю Плесси-Бельера лишь краем уха, Людовик не стал оборачиваться к нему. И вовсе не потому, что ответ маршала граничил с неприемлемой дерзостью, и в нем сквозил намек на то, что его поражение было результатом досадной случайности. Разбираться в глубинных смыслах сказанного Людовик с легкостью предоставил окружавшим его придворным, а также тем, кто внимательно прислушивался ко всем разговорам с высоты зрительских трибун, надо же хоть чем-то подкормить любителей сплетен.

Но нет, Людовик не обратил внимания на дерзкий ответ маршала, потому что и взор его, и мысли были устремлены к Олимпии де Суассон, шедшей под руку с маркизом де Вардом. Улыбка и легкий прищур, о, можно было с легкостью представить, что в тот самый момент, она слышала полный смущения и даже раскаяния ответ Виллеруа, красневшего в тон своего лейтенантского мундира, и с ее уст вот-вот должна была сорваться милая шутка в адрес их общего друга.

- Уверяю Вас, Сир, никаких дурных мыслей о Вашем выстреле, - произнес маркиз.

- Неужели? - с шутливым упреком в тоне спросил Людовик, склоняя голову к присевшей рядом с ним графине де Суассон.

Легкий аромат ее духов приятно всколыхнул воспоминания о более интимной и волнующей обстановке в его личных апартаментах, где никто кроме вытканных на старинном гобелене охотников и богинь не мешал их близости. Людовик улыбнулся Олимпии и с легким удивлением возвел брови.

- Что же такого, сердце мое? - также вполголоса парировал он, принимая шутливую игру графини. - Да, я подразнил нашего юного лейтенанта за щегольство. Не каждый офицер получает такие подарки в первый же день своей службы, - в голубых глазах мелькнуло еще большее удивление, когда Олимпия назвала ему дарительницу - себя самое. - Как? О! Но, когда же Вы успели, сердце мое? Назначение было утром. А уже через полчаса он появился на охоте, щеголяя этим шарфом. Когда же Вы узнали? - он невольно потянулся к руке графини и перехватил ее для поцелуя, вопреки всем предосторожностям.

- Ах да, ведь я же говорил о своем намерении еще в Версале, - в его глазах вспыхнул огонек желания. - И Вы слушали меня... а не только слышали, - определяя для нее и для себя важность этого нюанса, он еще раз поцеловал руку графини. - Спасибо, amore.

Вот только за невинность месье лейтенанта он не поручился бы и одним сантимом - щеки Виллеруа предательски полыхали, и даже если белоснежный шарф был всего лишь дружеским даром, то, надо полагать, кто-то другой сделал ему более ценный подарок. Людовик прекрасно знал маркиза еще с раннего детства и успел заметить долгие взгляды, которые тот обращал в сторону женщин, словно ища кого-то среди них. И нет, маловероятно, что он искал одну из своих сестер - одна, по словам де Сент-Эньяна, все еще находилась в постели с ушибленной ногой, а вторая была здесь же, и вряд ли являлась предметом пылкого интереса своего младшего брата.

- Вы только что подтвердили, что я могу всецело доверять нашему другу, любовь моя, - тихо произнес Людовик после минутной паузы. - Он не выдал свою возлюбленную. И Вас тоже. Значит, он из тех, для кого честь дамы не пустой звук. К счастью. А что де Вард? Вы ведь не против того, чтобы он сопровождал Вас? Я могу заменить его на Виллеруа, он вполне доказал, на что способен. И сержант у него суров до невероятного. Только скажи, любовь моя. Лучшие мои гвардейцы поедут с тобой. Хотя, вместо целой сотни их, я бы поехал сам, - шепотом договорил он, пожимая пальцы Олимпии в такт своим словам.

Громкий звон бубнов и тимпанов, сопровождавший буйные пляски вакханок, заставил короля поморщиться. Было в этом действе нечто варварское и недостойное той чистоты отношения к женщине, о которой он только что думал. Но, он милостиво улыбнулся, приблизившейся к нему танцовщице и наклонил голову в знак одобрения, когда та, вскинув руки, словно порхающая бабочка, готовая опуститься на руку любовавшегося ей пастуха, упала на колени прямо перед креслами короля и королевы.

- Браво! Браво! - благодарная публика, в основном, конечно же, мужская половина зала, разразилась бурными овациями и аплодисментами, да так громко, что это освободило короля от необходимости давать какой-либо комментарий со своей стороны. Людовик ограничился лишь еще одним кивком головы и взмахом руки приветствовал остальных танцовщиц, склонившихся в почтительном реверансе перед ним и королевой.

- Надеюсь, все уже готово к финалу? - спросил Людовик, бросив нетерпеливый взгляд в сторону де Сент-Эньяна, но с балкона, где размещались музыканты маэстро Люлли, вновь грянула музыка, и хоровод греческих танцовщиц снова пустился в пляс, на этот раз вместе с танцорами.

154

- Ба, как я узнала - это мой секрет, сир!

Олимпия загадочно улыбнулась, предоставив королю самому решать, откуда до нее доходят самые свежие новости. Разубеждать его графиня не собиралась - в конце концов, у всех более или менее влиятельных персон при дворе были собственные способы собирать важные сведения, которыми они друг с другом не делились. Так что она лишь скромно опустила ресницы, довольная тем, что Людовик сумел истолковать ее осведомленность в ее же пользу. Но последовавшее за этим предложение сменить де Варда на Виллеруа было встречено ею без энтузиазма.

- Меня вполне устроит Вард, сир - в сущности, мне почти все равно, кто составит мне компанию в этой поездке, - встрепенулась Олимпия, усмотрев в словах короля угрозу намечающемуся сердечному приключению юного маркиза. - Я глубоко признательна Виллеруа за мужество, проявленное им в Версале, и те услуги, которые он оказал нам обоим, amore, но на мой взгляд, вы уже довольно наградили юношу, и моего подарка тоже более чем достаточно - вам ни к чему выказывать ему еще большую милость, отправляя маркиза вместе со мной в Париж. Тем более, что...

Предмет их тихого разговора меж тем тянул шею, пытаясь высмотреть кого-то на балконе, и графиня была готова побиться об заклад, что взгляд маркиза ищет сейчас одну хорошенькую фрейлину Мадам.

- Тем более, что маркиз вряд ли обрадуется подобному поручению, а мне совсем не хочется сделать его несчастным, увезя из Фонтенбло, - с улыбкой закончила она свою мысль. - Вы же видите, что с ним творится. Нет, решительно нет, пусть это будет де Вард, у которого свои дела в столице. Иначе велик риск того, что мы с Виллеруа начнем жаловаться друг другу на то, как нам хочется вернуться, и в конце концов вернемся в Фонтенбло с полпути, так и не добравшись до цели.

А ведь ей действительно не хотелось уезжать! Сердце защемило, резко и внезапно, и Олимпия опустила голову, пряча тоску в глазах. Хорошо, что шум, поднявшийся после эффектного па полураздетой грации, заглушил ее вздох - не хватало только, чтобы Людовик, почувствовав ее слабость, настоял на том, чтобы она осталась в замке! И ведь она уступит - звезды, уступит с радостью!

- Мадам Дюпарк превзошла сегодня самое себя, сир,
- произнесла она вслух. - Но неужели это еще не все? Столько времени на то, чтобы сменить мишени?

- И свечи тоже, - уточнила из-за спины графини мадам д'Арманьяк. - Меняют почти все, иначе кому-то придется стрелять в темноте.

- Уверена, такой пустяк не смутит никого из финалистов, - Олимпия улыбнулась королю. - Не правда ли, сир? Вы ведь сможете попасть в яблочко и в полумраке, не сомневаюсь. Кстати, а как наши арбитры намерены определить победителя? Наверняка же все настолько хороши, что попадут в цель с первого раза. На месте Сент-Эньяна я бы дала каждому как минимум по четыре выстрела, а потом подсчитала все попадания точно в центр и отдала победу тому, кто наберет больше очков. А еще можно было бы предложить всем стрелкам по бокалу того вина, которым мадьяры напоили Месье, - и посмотреть, кто попадет в цель после такого...

Поймав на себе пристальный взгляд Конде, графиня осеклась и прикусила губу. Ce baccella!* Так глупо проболтаться, это ж надо! Неужели догадается? Или заподозрит? На всякий случай, Олимпия чуть повернула голову, ища глазами дю Плесси. Он-то не слышал?

155

О, небо, должно быть его мысли были вопиюще громкими, и она, услышав их, обернулась!
Перехватив взгляд Олимпии, маршал склонил голову в вежливом приветствии и улыбнулся ей одними губами. В ее глазах было вопросительное выражение, словно, она искала ответ. У него? Или... взгляд графини обратился от него к принцу Конде, а затем снова вернулся к нему. На этот раз и сам Франсуа-Анри был озадачен.

Что так беспокоило мадам де Суассон? Было ли это связано с ним самим? Или с Конде? Нет, не могло быть, чтобы графиня связывала их двоих... В какой связи? Что ей могло быть известно, кроме того, о чем маршал докладывал королю? А может быть, Конде сам рассказал кузену о чем-то, о чем дю Плесси-Бельер предпочел умолчать? О, если бы он не витал в облаках, а прислушивался к беседе короля и его фаворитки, но нет же! Вместо того, чтобы присутствовать душой и телом во всех делах короля, как и полагалось верному слуге, маршал позволил себе немыслимую роскошь пуститься в воспоминания о невозможном.

- Сдается мне, из вышедших в финал стрелков только одному будет по силам выстрелить в цель после бокала этого дьявольского вина, - с усмешкой обронил Конде, очерчивая полукруг шляпой, адресовав этот приветственный жест Олимпии. - И это будет сам князь.

Дю Плесси-Бельер резко повернул голову к принцу, но тот и сам, как видно, понял, что едва не выдал себя, встав на зыбкую тропинку воспоминаний. Он хмыкнул и вновь надел свою шляпу с таким видом, будто бы высказал очевидную и всем известную истину.

- Готов поклясться, что это так, - встрял в эту беседу герцог де Навайль и вскинул голову, обведя насмешливым взглядом недоумевающую публику, ожидавшую объяснений. - Мне довелось как-то побывать на одном празднике. В одном из парижских салонов, Сир, - пояснил он, отвесив поклон в сторону Людовика. - И, хотя все присутствовавшие там были под масками, князь и его люди нисколько не скрывали свое присутствие. Они один за другим выпили вино из огромной серебряной чаши для омовения рук, а после того стреляли из луков по мишени. И, представьте себе, Сир, ни один из них не промазал. А князь выбил сотню! Да, да, я был тому свидетелем. Наверное, среди гостей были и те, кто рассказали об этом случае Монсеньору принцу, - ничего не подозревая о том, насколько он только что подставил сразу нескольких человек из присутствовавших при этой беседе придворных, де Навайль весело ухмылялся, скрестив руки на груди.

- Да. Что-то такое мне и рассказывали, - согласился с ним Конде, стараясь отвести от себя подозрительность Людовика. - Чаша Орла, или как там ее назвали. Ей-богу, что-то варварское. Но, страшно занятное. Так да, Ваше Величество, может быть и в самом деле допустить по четыре выстрела от финалистов?

- Или бросим вызов с Чашей Орла? - не на шутку развеселившись при воспоминаниях о вечере на улице Турнель, воскликнул де Навайль, позабыв о пусть и не близком присутствии своей благоверной супруги.

Прислушиваясь к этому разговору, вдвойне опасному для него и для принца в случае обнаружения их причастности к упомянутому маскараду, дю Плесси-Бельер задумчиво провел ладонью по подбородку, словно его черная маска Валета Пик вновь оказалась на его лице. Нет, из всех, кто был на том маскараде, без маски его видели только Конде, де Монпансье, Ракоши и двое его людей... малыш Гатто не в счет, он никому ничего не расскажет. И все-таки, отчего-то в глубине души Франсуа-Анри закралось подозрение, что кто-то еще узнал его под маской на том маскараде и рассказал Олимпии де Суассон. Кто же? Ее братец? А не он ли был под маской Валета Червей с той очаровательной актрисой из итальянской оперы? Ее глубокий грудной голос было нетрудно запомнить, но отчего-то и тогда, и сейчас Франсуа-Анри казалось, что не только лицо красавицы актрисы было скрыто под маской, но и ее голос... она все время говорила вполголоса, а когда смеялась... отчего же этот смех казался ему знакомым?
Задумавшись о совпадениях и невозможных встречах, маршал продолжал потирать подбородок, что явно привлекло любопытные взгляды нескольких дам, наверняка угадавших в этой задумчивости романтическую подоплеку. Возможно, связанную с женщиной, подумала бы любая из них, и ведь ни одна не ошиблась бы в этом предположении.

156

- На месте Сент-Эньяна я бы дала каждому как минимум по четыре выстрела, а потом подсчитала все попадания точно в центр и отдала победу тому, кто наберет больше очков. А еще можно было бы предложить всем стрелкам по бокалу того вина, которым мадьяры напоили Месье, - и посмотреть, кто попадет в цель после такого... - и кто бы мог подумать, что невинное, казалось бы, шутливое даже предложение графини будет подхвачено первым принцем крови!

Шутки шутками, а вот намеки принца Конде на недоброй памяти шутовские выходки мадьяр во время небезызвестного маскарада на улице Турнель грозили не на шутку раззадорить любопытство Людовика. Зная своего бывшего воспитанника как никто другой среди окружавших его придворных, за исключением разве что самой графини де Суассон, де Сент-Эньян прекрасно читал в глазах короля возраставший интерес к забавам, которым с таким вкусом и размахом предавались мадьярский князь и его дворяне.

- Сир, я смею уверить Вас, стрелять в темноте и даже в сумерках никому не придется. Господин распорядитель празднеств уже обо всем позаботился. Рабочие сцены, которых он нанял для устроительства этого зала, уже заменяют свечи во всех канделябрах.

Граф поклонился с этими словами, а когда выпрямился, то уловил на себе насмешливый взгляд принца. И нет, на этот раз де Сент-Эньяну не удалось увести разговор в безопасное русло, Конде явно получал удовольствие от раззадоривания молодого кузена, рассказывая о услышанных им историях о подвигах князя Ракоши. И снова разговор коснулся того вечера в Салоне Нинон де Ланкло. Граф с удивлением обернулся к герцогу де Навайлю, не побоявшемуся признаться в том, что он лично присутствовал при состязаниях в стрельбе из лука, когда лучникам предлагалось выпить вино из чаши для омовения рук, прозванной кем-то из мадьяр Чашей Орла.

"И ты, Брут!" - сквозило во взгляде де Сент-Эньяна, но де Навайля уже понесло, он не только с удовольствием смаковал подробности того нелепого состязания, но и предложил бросить вызов участникам нынешнего турнира все с той же пресловутой Чашей Орла.

- Герцог, я боюсь, что в этот раз нам придется отказаться от этой, несомненно, веселой затеи, - дипломатично, но сухим тоном возразил граф и поклонился королю и сидевшей по правую руку от него графине де Суассон.

- Надеюсь, Ваше Величество не примете эти шутки всерьез. Мне кажется, что предложение Ее Светлости имеет резон, - он позволил себе улыбнуться в адрес графини, тем самым приглашая ее к диалогу, чтобы прервать уже нелепые шутки, к которым могли присоединиться и другие участники того маскарада. Как знать, кто еще из стоявших рядом дворян королевской свиты присутствовал на том вечере, а кто из них ко всему прочему еще и участвовал в том состязании. Маршал дю Плесси-Бельер, к примеру? Не думая уличать маршала двора в скрытных похождениях, к которым он и сам имел причастность, де Сент-Эньян все-таки допускал мысль о том, что дю Плесси-Бельеру было кое-что известно о Чаше Орла, также как и о шуточных состязаниях под масками. Если бы граф не был так увлечен соблюдением собственного инкогнито на том вечере, возможно, он был бы более внимателен к другим гостям.

- Итак, Сир, мы проведем финальные состязания, дав каждому участнику по четыре стрелы? Не так ли? У нас четыре мишени уже готовы. Так что, кавалеры могут выступить первыми. Их как раз четыре, тех, кто вышли в финал. Среди дам у нас имеются только две претендентки, - де Сент-Эньян поклонился и вежливо развел руками, иллюстрируя тем самым глубокое сожаление. - Ни одна из дам из свиты королевы-матери не сумела попасть достаточно близко к центральному кольцу мишени, чтобы выйти в финал.

Кстати, на этот счет у графа также были свои мысли, но, он решил не озвучивать их из уважение к королеве-матери. Как знать, не получили ли мадемуазель де Фуйю и мадемуазель де Лурье определенные указания от Анны Австрийской.

157

О, эти секреты! - лицо Людовика тут же озарилось ответной улыбкой и он с видимым удовольствием повторил эти слова, слегка переиграв загадочный тон Олимпии:

- Это мой секрет! Ну что же, пусть Ваши маленькие секреты остаются в сохранности, сердце мое. При условии, что они не будут тяготить Вас, - он произнес это безо всякого намека на двойной смысл, но, ему показалось, что в глазах любимой мелькнуло опасение.

- А, Вы об этом, - с облегчением отозвался он, когда Олимпия сама пояснила причину своей тревоги.

– Ну, конечно же, надо быть слепым и бесчувственным, как деревянный чурбан в арсенале, чтобы не заметить волнение нашего друга, - улыбнулся он, покосившись на едва ли не подпрыгивавшего на месте Виллеруа.

- Я даже немножко завидую ему, - таинственно прошептал Людовик, наклонив голову. - Он ведь и не подозревает, что может просто взять и сбежать со своей милой. Если захочет. А вот нам, - он многозначительно пожал кончики пальцев графини. - Мы должны озарять своим сиянием это веселое собрание. И участием к тому же. Но, если бы не это! О, сердце мое, я слишком близок к тому, чтобы отговорить тебя вовсе от путешествия. Если бы у меня был предлог весомее, чем причина твоего отъезда, - он задержал свой взгляд на глазах возлюбленной, забыв на мгновение о том, что ему следовало обратить хотя бы мельком внимание на танцевавших перед ними актеров.

Мадам Дюпарк, так кажется, звали актрису, поразившую публику эффектной концовкой своего танца, Людовик милостиво улыбнулся ей еще раз, на этот раз, смирившись с необходимостью выдержать еще одну часть дивертисмента, приготовленного совместными усилиями мэтра Бошана и господина Мольера. Из уважения к искусству, любимому им не менее, а может быть даже более, чем этими двумя мэтрами, Людовик подавил в себе желание потребовать от де Сент-Эньяна, чтобы тот приказал немедленно приступить к финальной части турнира.

- Четыре выстрела? - удивленный простотой предложенного ему решения, он повернулся к Олимпии, а она шутя продолжала, заговорив о мадьярском вине.

Представив себе, какими могут быть результаты выстрелов после целого бокала вина, Луи почувствовал в душе то озорное искушение поддаться чисто ребяческой шалости, которое не раз было началом какого-нибудь большого розыгрыша с участием его друзей. Но, стоило ему лишь мельком перехватить взгляды, которыми обменялись сбоку от него Конде и дю Плесси-Бельер, и все веселье как рукой сняло. Было что-то настораживающее в отношениях этих двоих, и нет, вовсе не дружеское, но, и не похожее на откровенную вражду.

Прислушавшись к разговору о Чаше Орла, Людовик посуровел лицом и строго взглянул на герцога де Навайля, забывшегося настолько, что едва не отдал приказ лакеям принести в зал чаши для омовения рук.

К счастью, его избавили от необходимости прекращать этот разговор и лично пресекать ненужные идеи. Граф де Сент-Эньян, незаменимый во всех случаях, когда требовался твердый и авторитетный глас разума, выступил против затеи с чашей вина. Людовику оставалось лишь кивнуть в поддержку этого решения, при этом, не выглядя скучным и нерешительным - в конце концов, не он же накладывал запреты, в главный арбитр турнира.

- Благодарю Вас, граф. Все будет именно так, как Вы и представили. Четыре выстрела от каждого участника. И от каждой участницы. Пусть нам всем раздадут стрелы с разным оперением. Так будет легче определить, чей выстрел окажется точнее.

Людовик поднялся с места, тем самым окончательно прекратив разговоры, которые могли привести не только к опасному искушению, поддаться шутливому настроению и заставить каждого участника выпить по бокалу вина перед выстрелом, но и к не менее опасным откровениям. К примеру, о том, где именно могло происходить то веселое состязание, о котором все только и говорили, и лишь один де Навайль признался, что видел его собственными глазами.

Не тот ли это маскарад, о котором месье маршал обмолвился как-то вскользь? Вроде бы, он упомянул как-то о том, что заскучавший в вынужденном затворничестве князь Ракоши устроил веселое состязание со стрельбой из актерских луков? А сам маршал, кажется, проиграл за карточным столом неприличную сумму какой-то актрисе из итальянской оперы? - Людовик оглянулся в сторону дю Плесси-Бельера и обратил на него вопросительный взгляд. Следовало поподробнее расспросить скрытного маршала о том, чем еще развлекали себя гости того маскарада и каким образом случилось так, что этот праздник проходил на улице Турнель в отсутствие хозяйки Салона. Но, вспомнив о том, как дю Плесси-Бельер поклялся на распятии, что не мог назвать имена собравшихся там, поскольку все были в масках, а о секретах присутствовавших там женщин он не посмел бы рассказать даже на отходной исповеди, Людовик отказался от мысли расспрашивать своего друга о подробностях.

- Месье маршал, я прошу Вас подать мне мой лук и стрелы. Господа, мы начинаем финальное сражение! - торжественным голосом объявил король, улыбаясь грохоту аплодисментов, которые тут же посыпались с трибун, ознаменовав радость заскучавших было зрителей.

158

Нет, ну как же все стоявшие вокруг не понимали, насколько важно было в ту самую минуту увидеть милые глаза Оры, поймать секундную улыбку и махнуть рукой в ответ - "Ничего! Этот турнир я проиграл, но в следующий раз я непременно же выиграю! " И, конечно же, Ора поняла бы его даже без слов. Только бы хоть на мгновение встретиться с ней взглядами. И улыбками.

Стоять на одном месте было пыткой похуже тех экзекуций, которые проводились над бедными кадетами в Академии. И если кто-то, глядя на румяные лица будущих пажей, думал, что сыновья благородных фамилий придворных царедворцев и маршалов были на первом счету у надсмотрщиков и учителей, то глубоко заблуждались в том. Именно сыновьям герцогов и маршалов доставалось в первую же очередь и для примерной острастки другим чадам, представлявшим семьи более скромных корней или доходов. И все же, все это было позади, а вот настоящая офицерская служба в первый же день преподнесла Франсуа несладкие сюрпризы. Одним из самых неприятных и трудно перевариваемых был долг караульной службы, требовавший от молодого лейтенанта строгого соблюдения этикета. Как офицер личной охраны короля, Виллеруа не мог позволить себе сновать по дворцу, влекомый мимолетными увлечениями и в поисках приключений себе на голову. Теперь долг службы требовал от него стоического терпения, ему полагалось стоять подле особы короля и быть наготове ко всему. Будь то желание какого-нибудь провинциала пробиться сквозь толпу приближенных короля, чтобы припасть к ногам Его Величества с нижайшей просьбой, или же реальная угроза со стороны какого-нибудь фанатика. До своего назначения в роту королевских гвардейцев Франсуа никогда не задумывался, что роль офицера почетного караула могла оказаться в разы скучнее, чем даже пажеский караул в пустом зале приемной королевы-матери.

И вот он уже несколько минут с трудом преодолевал искушение отойти в сторону от невысокого помоста, на котором размещалась королевская свита, чтобы посмотреть на Королевский балкон. Должно быть, Ора уже извелась от ожиданий и не на шутку беспокоится из-за него. А ведь ему всего лишь нужно выйти из тени нависавшего над их головами балкона. Всего лишь три шага.
Нет. Прикинув в уме длину своих шагов и то место, откуда он мог бы разглядеть всех, стоявших на балконе придворных, Франсуа отсчитал все шесть шагов. И все равно, этого не так уж и много.

- Даже не вздумайте, лейтенант, - голос де Вилькье раздался справа от него, заставив маркиза густо покраснеть от досады. Но, к счастью, король объявил о начале финального сражения, и, воспользовавшись самым, что ни на есть уважительным предлогом, юный лейтенант тут же слетел со своего места, обогнав шедших впереди всех короля и маршала двора. Едва не задев дю Плесси-Бельера плечом, Виллеруа стремительными шагами продвинулся к середине манежа и развернулся. Приветствуя короля, он вытянулся в струнку, но его взор и все осознание были далеки от исполняемого им долга. Голубые глаза пожирали лица придворных, толпившихся в Королевской ложе, а на лице блуждала рассеянная улыбка предвкушения встречи - пусть мимолетной, всего на мгновение... вот же!

Франсуа едва не подпрыгнул на месте, отыскав, наконец-то милые сердцу черты среди множества чужих, пусть и знакомых лиц. Ора была там! Сейчас она взглянет ему в глаза и улыбнется. А он...

- Где Ваши гвардейцы, господин лейтенант? - насмешливый тон первого принца крови отвлек Виллеруа, и он посмотрел на него со смешанными чувствами разочарования и негодования. - Уж не в Королевской ложе Вы их высматриваете? Странно, однако же, - усмехнулся Конде, по всей видимости, довольный тем, что ему удалось поддеть этого недоросля, наследника де Невилей, старший из которых, к слову сказать, делал отчаянные попытки привлечь к себе внимание дам там же в Королевской ложе. Неисправимый болтун и любитель легкого флирта, де Невиль расцвел и помолодел на добрый десяток лет всего-то за один день своего невероятного триумфа.

- Займите свой пост напротив барьеров, господин лейтенант, раз уж Вы не участвуете в финальных выстрелах, - распоряжение из уст Конде прозвучало безапелляционно, но, не смотря на это, в глубине души Франсуа не чувствовал такого же сопротивления, как это было с де Вилькье. Получать приказы от настоящего военачальника, победителя в битве при Рокруа - для многих молодых офицеров это было пределом мечтаний, а Франсуа и эта честь досталась буквально с наскока. Что же дальше?

- Слушаюсь, Ваше Высочество!

И вот, воодушевившись этой мыслью, которая мелькнула в его голове быстрее молнии, маркиз поспешил занять свое место по правую сторону от барьеров, где должен был встать сам король.

159

- Идут, - шепнул Марвель, и, прежде чем господин префект обернулся, бочком отодвинулся в сторону, опасливо пряча руки за спину.

Однако, этот маневр секретаря не спас его от любопытного внимания черной собаки комиссара Шатле. Она уже вытянула свою длинную морду и, шумно сопя и фыркая, принялась обнюхивать его камзол, особенно же ту область, где изнутри были пришиты мешочки для ношения всяческих мелочей.

- Фу! Фу, я сказал! - Марвель неуверенным голосом попытался отвадить от себя собаку, но та и ухом не повела.

- Ну-с, - не обращая внимания на полный мольбы взгляд секретаря, Ла Рейни обернулся в сторону подошедшего Дегре. - Мне уже доложили об аресте. Все прошло, как я и ожидал. Не так ли, господин комиссар?

Любезная улыбка на лисьем лице комиссара не говорила ровным счетом ничего дельного. Это могло быть и согласие, и в то же время удовлетворение результатом. Причем, Ла Рейни прекрасно отдавал себе отчет в том, что не мог быть до конца уверенным, в том, что желаемый результат для Дегре был таким же, как и для него самого.

- Кстати, а что же Ваше дело, дорогой комиссар? - он сам переменил тему, понадеявшись на то, что расслабившись в разговоре, Дегре сам ненароком выдаст ему свое истинное настроение. - Говорили Вы с этим трансильванским принцем? 

А может быть, этот нарочито любезный вид скрывал неудовольствие комиссара собственными делами? Ла Рейни едва сдержался, чтобы не показать свое злорадство, и лишь скорбно улыбнулся, показывая глубочайшее сочувствие.

- Да, я понимаю Вас, мой дорогой Дегре. Мне и самому крепко досталось из-за этого князька. А ведь всего-то, какой-то некоронованный принц. Да все его владения уместятся в загородной резиденции одного из придворных нашего короля. А ведь подишь ты, князь. Почти что король. Ага. И знаете, мой дорогой Дегре, нынче утром Его Величество изволил сделать мне примерную выволочку из-за него. Да, да. Но, тут чистой воды политика. И я это понимаю. То есть, я не понимаю всего, чем заняты господа де Лионн и де Бриенн, дипломатия не моя епархия. Отнюдь. Но, чутье, - с этими словами Ла Рейни многозначительно ткнул толстеньким пальцем себе в нос. - Чутье полицейского не обманывает нас, а? Вот и Ваша собака. Справилась ведь с заданием? Ага...

От довольства тем, как складывалась ситуация вокруг дела о взрыве на пикнике, Габриеля Никола распирало изнутри, да так, что голос его сделался звучным и громким. Сразу несколько человек из тех, кто стояли и сидели рядом с ним, зашикали на префекта, призывая к порядку.

- Ах да, Вы как раз вовремя, Дегре. Смотрите-ка, все финалисты уже в сборе, - сделав вид, что вовсе не был причастен к нарушению приличий, Ла Рейни указал рукой на манеж, где у барьеров выстроилась четверка лучников, вышедших в финал.

- Вы уже успели сделать ставку, господин комиссар? Рекомендую... впрочем, не стану озвучивать свои ожидания наперед, - с довольной усмешкой сказал он, устраиваясь удобнее, чтобы насладиться финалом турнира, не обременяя себя тревогами о текущих делах. - Скажу только, что у графа де Гиша есть все шансы выйти против победителя... Да-с. А вот победитель, о, тут сомнений быть не может. И все же, и все же, посмотрим, не поднесет ли и этот турнир каких-нибудь сюрпризов всем нам.

160

Да благословит небо хладнокровное спокойствие, с которым граф де Сент-Эньян не только пресек опасные разговоры о веселом маскараде, но и помог разрешить дилемму с проведением турнира. Точнее, графу всего лишь понадобилось указать на этот во всех отношениях хитроумный способ, подсказанный графиней де Суассон, и сделать вид, что он полностью согласен с королем. И вот, как и всегда, все вышло так, будто бы и решение, и сама идея принадлежали Людовику.

Дю Плесси-Бельер воспринял это решение с легкой улыбкой облегчения. Он огляделся, тут же заметив усмешку на лице Конде, от которого также не укрылся дипломатичный маневр обер-камергера. Что и говорить, маркизу приходилось признать, что, не смотря на кажущуюся браваду и кураж, граничившие с безумием, Конде нельзя было отказать в прозорливости и умении просчитывать тактические ходы. После того, как король официально подтвердил свое согласие на пребывание принца при дворе, с ним приходилось считаться. Это означало, что на шахматной доске придворных закулисных игр появилась еще одна фигура. Вот только на чьей стороне - в этом-то маршал покуда не был уверен до конца.

И как некстати прозвучал этот разговор о маскараде на улице Турнель. Во взгляде Людовика Франсуа-Анри почувствовал скрытую подозрительность, но, она тут же сменилась торжественной миной, с которой Его Величество объявил о начале финального тура.

- Месье маршал, я прошу Вас подать мне мой лук и стрелы, - а вот это оказалось неожиданностью.

Оглянувшись в сторону маркиза де Виллеруа, который, и по рангу, и по логике должен был получить столь лестное назначение, Франсуа-Анри встретил взгляд Олимпии. Всего лишь на секунду, одно мгновение, которого хватило, чтобы зажечь искру в его душе. Ну, конечно же, он, а не кто-то другой, должен был быть рядом с королем в самый ответственный момент. И он сумеет доказать Олимпии, что был способен забыть о себе самом, ради победы государя. Верность и честь - это не пустой звук для дю Плесси-Бельера.

Главное, не думать ни о чем другом, особенно же, не позволять себе вспомнить о проклятом рубце на заживающей ране в боку и двигаться также непринужденно. Словно, по велению короля, он был готов не только идти следом за ним к барьеру для стрельбы, но даже мчаться со всех ног. Бодрым шагом маршал отправился к стеллажам, чтобы взять предназначенные для короля лук и стрелы.

- Мне жаль, что это не для Вас, Ваша Светлость, - сказал знакомый уже егерь, подавая королевский лук с причудливо изогнутым древком. - Этот китайский лук, несомненно, приносит удачу.

- Дело не в удаче, сударь, - холодно ответил дю Плесси-Бельер, натягивая для проверки тетиву. - Его Величество отличный стрелок. И я уверен, он докажет это. Четырежды. С каждым выстрелом, - он строго посмотрел в честное лицо молодого человека и улыбнулся ему. - И не пытайтесь подсунуть князю Ракоши или принцу Монако какую-нибудь рухлядь. Поверьте, первым, кто будет недоволен этой шуткой, будет сам король.

- Что Вы, господин маршал! - в глазах молодого человека вспыхнуло такое неподдельное возмущение, что повторяться и не потребовалось бы. "Этот точно не подведет," - сделал про себя вывод дю Плесси-Бельер и, кивнул ему.

- Это я так. Не принимайте к сердцу. И кстати, после турнира, доложите о себе лейтенанту д’Артаньяну. Я хочу, чтобы Вас проводили ко мне в покои.

- Но, месье Главный Шталмейстер распорядился, чтобы все егеря отметились в королевских конюшнях сразу же после турнира. У него есть какие-то предписания относительно завтрашнего дня.

- Я сам переговорю с месье Главным, - ответил на это маршал и отошел к королю.

- Сир, Ваш лук готов. Все в полном порядке, я сам проверил его, - доложил он, с силой сжимая древко лука. К своему неудовольствию он чувствовал охватившую его дрожь, предательски прорывавшуюся в голосе. Беспокойство? За победу короля? Нет, этого быть не могло же! Но, вот волнение из-за того, что в его строну смотрела графиня де Суассон, это было реальностью. Счастливой и будоражившей все его сознание.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2.00 Манеж и зрительские трибуны