Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2


Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2

Сообщений 101 страница 120 из 239

1

04.04.1661

Турнир по стрельбе из лука был назначен на вечер 4-го апреля.

101

Мадьяры вернулись в княжескую ложу с шумом и лихой разнузданностью, но, даже гортанные песни и громкий смех не смогли заглушить грохот аплодисментов и музыку фанфар, сопровождавшие выход короля на манеж.

- Ваш друг маршал ушел, - сказал граф Мольнар, когда князь и его дворяне расселись по местам. - Кстати, я рассказал ему о нашем знакомом, которого мы сопровождали из Парижа. Будет лучше, если господин маршал не станет обманываться насчет намерений того молодого человека.

- Это нас уже не касается, не так ли? - спросил Ласлов, взяв протянутую ему кружку с вином. - Ну, сунется этот шевалье в пекло, так что же? Глупости совершать никому не запретишь. Так я говорю, князь?

- Ну, да, Ласлов, если по себе судить, то это верно, - обронил Мольнар, также пригубив прохладное вино из личных княжеских запасов.

Пока на манеже выстраивались ряды лучников и лучниц из королевской свиты, по численности значительно превосходившей всех предыдущих участников, на трибунах делались ставки на победителей, причем, звучали имена вовсе не короля и королевы, что говорило о том, что для почтенной публики верноподданнические чувства глубоко разнились с выгодой.

- Кстати, Ласлов, а что это ты обмолвился, что не с пустыми руками явился? - спросил Каринти, единственный из всех мадьяр, не заметивший появления в ложе еврея-ростовщика, который принимал ставки на всех мало-мальски азартных игрищах высшего света в Париже и даже при дворе.

- А что, обмолвился, так и есть, - сказал Ласлов, запустив руку в висевший на поясе кошель. - Месье Соломон, только без обману на сей раз. Не то, - он сузил глаза и, прежде чем отдать ростовщику монету в два пистоля, показал кулак. - В прошлый раз я вовсе не шутил, когда пообещал разнести Вашу лавку.

- А как же, благородный месье, кто ж в том усомнился бы, - кланяясь, кивал ростовщик, не сводя глаз с монеты. - Вы же тогда все Сент-Антуанское предместье на уши поставили. И ставни на окнах моего дома едва не выломали кулачищами-то. И стоило ли? Леви Соломон никогда еще не обманывал своих лучших клиентов! Никогда!

- Ага, только не лучших, - тихо изрек граф Вереш, наблюдая за тем, как молодежь ставила полученные из Мукачева деньги на вельмож из свиты короля. - Но, я бы не обольщался на этот счет, Ласлов, ох не обольщался бы.

- Ласлов! - Каринти сурово окликнул шевалье, чтобы напомнить о начатом разговоре.

- На маршала, - тихо сказал Ласлов на ухо наклонившемуся к нему месье Соломону и легонько подтолкнул в плечо, чтобы тот шел дальше по своим ростовщическим делам.

- Ну так да, я же по дороге из конюшен видел, - тут он понизил голос и тихо проговорил, чтобы его слышали только сидевшие рядом князь, Каринти и Мольнар. - Через служебный выход из дворца вынесли тело. Швейцарцы несли. Я за колонной схоронился, чтобы меня не заметили, так и услышал, как говорили о каком-то турке. Дескать, назвали его сирийцем, а меж тем, турок турком покойник был. Увезли в большой черной карете. Куда, я не расслышал. Но, видать, посол отказался от него. Или этот турок и не из его свиты вовсе был.

- А кто же он? - спросил Мольнар, но под насупленным взглядом Каринти замолчал.

- Знать бы кто, - ответил Ласлов. - Но, они ж бестии на немецком своем говорили. Я не все понял. Сдается мне, что даже сам префект не знает, кто это был и почему умер. Только вот, они слово-то говорили не "умер", а "убит". Вот как.

102

На несколько мгновений в зале для игры в мяч воцарилась глубокая тишина. Все замерло, казалось, что даже легкие гардины, прикрывавшие слуховые окошки под самым потолком, перестали колыхаться на ветру в честь выхода на манеж короля и королевы. Процессия, возглавляемая Людовиком и Марией-Терезией, торжественно выплывала из ворот главного выхода, выстраиваясь на манеже в несколько линий, причудливо пересекавшихся между собой. Лишь наметанный глаз постановщика придворных балетов и прирожденного устроителя зрелищных балов и парадов мог разглядеть в этом построении не случайный хаос, а точно продуманный хореографический рисунок. Да и стоило ли удивляться, ведь в самом центре манежа находился сам мэтр Бошан, который в компании уже зарекомендовавшего себя раннее днем господина Поклена, известного как Мольер. Мэтр Бошан действовал, словно дирижер перед огромным оркестром. Вооружившись длинной серебряной палочкой, он указывал придворным на их места в порядке их появления на манеже, выстраивая таким образом четкие геометрические фигуры из групп дам и кавалеров. Разноцветье одежд и шлейфов, разнообразие силуэтов костюмов и причудливых причесок вместе с составленными из людей фигурами, образовывали единую картину, которая с высоты трибун и балконных лож выглядела, словно ожившее по мановению кисти художника полотно. Герои старинных баллад и песен словно бы сошли с драгоценных гобеленов, украшавших залы и галереи дворца, и выступили на манеж зала для игры в мяч. Это зрелище, до той поры невиданное даже самыми искушенными зрителями, повидавшими немало представлений и театрализованных парадов, поразило воображение публики. Незнакомые с великолепием придворных приемов провинциалы и даже опытные царедворцы громко зааплодировали, шумно и искренне выражая свои восторги выкриками с мест: "Браво! Да здравствует наш король! Да здравствует королева! Вы самые прекрасные!"

Слыша эти возгласы, де Сент-Эньян сдержанно улыбался, хоть, и ощущал в глубине души прилив волнения и гордости за созданную не без его участия красоту. Он дождался, когда Людовик остановится точно на середине манежа и повернулся по очереди в каждую сторону, чтобы взмахом руки приветствовать публику, встретившую этот жест с еще большим энтузиазмом.

- Господин де Сент-Эньян, Мы и Наша свита готовы принять участие в турнире, - хорошо владевший своим голосом Людовик с первой же секунды сумел обуздать эмоции толпы, заставив всех замолчать.

- Ваши Величества, все готово, - ответил граф, выпрямившись из глубокого почтительного поклона. Все зашелестело и зашуршало за его спиной - это выпрямились из поклонов готовившие луки и стрелы егеря, а также арбитры, стоявшие на своих местах возле двух импровизированных барьеров для стрельбы.

- Соблаговолите ли Вы решить, кому начинать первыми, Ваше Величество? Дамы или кавалеры? - спросил де Сент-Эньян, про себя надеясь, что как истинный дворянин Людовик уступит первенство супруге и ее свите, и самое интересное будет припасено напоследок. Тогда и публике не придется разочаровываться в случае неудачных выстрелов дам, которые наверняка быстро забудутся на фоне успехов дворян из королевской свиты.

- Сир, я распоряжусь, чтобы барьеры подвинули ближе к мишеням для выстрелов прекрасных лучниц из свиты Ее Величества, - де Сент-Эньян позволил себе эту уловку, полагаясь на то, что его подсказка будет принята не только Людовиком, но, что и сама королева благосклонно отнесется к идее дать своим дамам шанс выстрелить первыми.

103

Фераджи сохранял молчание еще долго после того, как его первый советник явился с неутешительным известием о своем провале. И нет, это не оказалось неприятным сюрпризом для Османа паши, ведь он прекрасно понял, что должно было случиться, как только их проводили в отведенную для них ложу, расположенную по соседству с королевским балконом. Также прекрасно он понимал и то, что, оставаясь в засаде, Бенсари бей рисковал оказаться в руках гвардейцев или мушкетеров. Молчание было своего рода наказанием для нерадивого бея - ведь все то время, пока они молча наблюдали за выстрелами лучников из свиты князя де Монако, а потом английской королевы, а затем и самого трансильванского князя, все это время первый советник был предоставлен самому себе. Он мог сколь угодно терзаться догадками о том, что на самом деле думал его господин, мог придумывать для себя казни, вопросы и ответы, мог заставить само небо содрогнуться от яростных проклятий, мысленно посылаемых им в адрес врагов Великого Султана и самого Османа паши. Мог. И при этом он все равно не знал, чего именно ожидать от своего господина.

Молчание длилось бы и дольше, если бы один из советников Фераджи не воскликнул в изумлении:

- Подумать только, сколько лучников в свите Его Величества! Надеюсь, что это не цвет его армии... иначе, с таким вооружением французы не будут полезны нам в качестве союзников против Испании.

Это было сказано по-турецки, а потому Фераджи воспринял комментарий всего лишь как шутку, хоть и не слишком уместную. Он приподнял бровь и обратил взгляд на советника, так что тот приподнялся на своем месте на цыпочки и согнулся, готовый тут же закивать головой как болванчик, согласный с мнением Светлейшего посла.

- Если бы армия Его Величества была вооружена только луками и стрелами, наш Великий Султан не прислал бы столь значительное посольство для заключения союза, - произнес Осман паша.

Он чувствовал на себе взгляд Бенсари бея и видел отражение его лица в начищенном до блеска золоченом кубке с засахаренными фруктами, но так и не обернулся к нему. Молчание и пытка неведением - вот излюбленные методы Османа паши, к которым он прибегал, когда желал довести до ушей и сердца, а еще лучше до разума своего воспитанника истину, не требовавшую у других стольких же усилий для понимания.

- Князь Трансильвании и в самом деле отличный стрелок, как нам о нем и рассказывали, - произнес Бахтиари бей, не уловивший в молчании посла ничего подозрительного. - Поговаривают, что на каком-то светском маскараде в Париже, он завоевал награду несметной ценности своим выстрелом в мишень.

- Многое поговаривают, - промолвил Осман паша, нехотя вступая в разговор. - Но, много ли в этом ценности? Князь успел побывать во многих домах знати. О нем поползли слухи. И сколько в тех слухах правды, тебе и предстоит выяснить, Бахтиари бей. Затем я и желаю, чтобы ты остался здесь.

Он ничего не сказал о своем намерении оставить своим эмиссаром Бенсари бея, и выходило, что тот был единственным, кто не знал ничего. Подразнить же его, заставив ревновать к более успешному в его глазах Бахтиари бею, сумевшему заслужить доверие посла в столь короткий срок, это тоже было недурным наказанием за неуместный риск, которому Бенсари бей подверг не только себя, но и честь и саму цель миссии посла Фераджи.

104

Франсуа-Анри де Руже

Дю Плесси был говорлив, как всегда, и, опять же как всегда, говорлив не по делу. Борясь с растущим раздражением, Олимпия мрачно думала, что королю никогда не расплатиться с ней за эти несколько минут, вынужденно проведенные в обществе самого занудного мужчины при дворе. Не удивительно, что Луи спихнул на нее незавидную задачу узнать у маршала подробности случившегося.

- Вас в самом деле интересует, почему я не стреляю? – холодно осведомилась графиня. – Мне кажется, что вы уже задавали мне этот вопрос в покоях королевы-матери, сударь. Но право же, чем дальше, тем больше я жалею о своем отказе – соблазн воспользоваться настоящими стрелами вместо слов с каждой минутой в вашем обществе становится все сильнее. Вы спрашивали меня, в какой ипостаси вы могли бы доставить мне удовольствие? Ба, в ипостаси святого Себастьяна, конечно же - из вас вышла бы чудесная мишень, причем не только для меня.

Кажется, последнюю фразу она произнесла слишком громко, потому что сзади послышался чей-то приглушенный смех. Причем женский.

Олимпия и сама улыбнулась, но голос все же понизила:

- Зато теперь я понимаю, откуда у вас репутация неотразимого любовника, маркиз – вы в совершенстве владеете искусством усыплять дам своими речами, а когда они окончательно погружаются в лапы сна, пользуетесь их беспомощным состоянием в своих низменных целях. После чего несчастным, проснувшимся в ваших объятьях, остается лишь смириться с неизбежным грехопадением. Ну что, я разгадала вас, не так ли?

Все это графиня проворковала самым нежным тоном, не подумав о том, что у следовавших за ними придворных появится серьезный стимул навострить уши дабы узнать, о чем это мадам де Суассон любезничает с королевским любимцем.

105

Так все-таки, в согласии графини пройтись в его обществе не было ничего близкого к милосердию самаритянки, констатировал про себя Франсуа-Анри. Ошибаться на собственный счет, как бы сладостно это не было, ему не приходилось. Если Олимпия и шла под руку с ним, так то было по просьбе короля. И наверняка целью этой прогулки было узнать, чем обернулась история с арбалетом. И когда верный себе Франсуа-Анри позволил вести пространные речи вместо того, чтобы удовлетворить интерес графини к произошедшему, ее терпение оказалось на исходе.

Не потому ли такая особенная едкость в последней шпильке? Маршал сощурил глаза, чтобы не выдать, насколько точно попал последний укол, и улыбнулся. Да, да, он не мог не улыбнуться при воспоминании о том единственном, но самом незабываемом полудне в его жизни, когда их взгляды не таили ничего друг от друга, и в них читалось все, кроме неприязни и холодности. А ведь она тогда дала ему единственное обещание - не забывать... Так значит, она и в самом деле не забыла? Как ни странно, но вдруг горечь последней шпильки оказалась бальзамом на сердце, и в синих глазах отразилось тепло того полудня, вся нежность высказанных им тогда слов... и всех скрытых в его сердце обещаний.

- Вы разгадали меня, моя дорогая. Когда позволили себе самой убедиться в том, что мои слова и возможности не расходятся друг с другом, - понизив голос, ответил он и позволил себе заглянуть в глаза Олимпии, не обращая внимания на то, что за их спинами уже слышались любопытные шепотки и пересуды.

Лишь на миг, волна желания, всколыхнувшаяся в его груди, отразилась во взгляде, но это короткое мгновение прошло, и маршал уже смотрел на свою собеседницу с прежним любезным и насмешливым выражением, словно сам только что запустил в нее колкостью, не уступавшей по едкости той, которой она задела его за живое.

- Святой Себастьян, - улыбнулся он и заговорил уже в голос, так что, притихшие за их спинами придворные дамы Ее Величества могли наконец-то удовлетворить свое любопытство, услышав толику беседы королевского любимца с фавориткой.

- Да, пожалуй, найдется с дюжину прекрасных дам, которые разделили бы Ваше желание, дорогая графиня... Увидеть меня без всех регалий, лент и даже без камзола. И вообще без излишних деталей туалета, так мешающих взорам истинных ценительниц красоты. Но, стрелы, моя дорогая? Неужели я внушаю столько же любви, сколько и желания оставить во мне свое жало? И Вы бы поделились бы этим удовольствием с другими? Неужели? - в его глазах плескался смех, будто бы речь шла не о действительном желании графини пронзить его настоящими стрелами, а об игривых далеко идущих намеках.

Между тем обмен торжественными приветствиями главного арбитра и короля завершился, и толпа, собравшаяся на манеже, заволновалась. Фрейлины королевы, заверещали, наперебой жалуясь на то, что были взволнованы и совсем не готовы стрелять тот же час. Суматоха с разбором луков и стрел отвлекла даже самых любопытных из них от подслушивания любезностей, которыми обменивались маршал и графиня де Суассон. Улучив момент, когда всеобщее внимание было приковано к персоне самого короля и к королеве, которой предстояло выстрелить в числе первых, маршал коснулся руки Олимпии и слегка пожал ее пальцы, привлекая ее внимание к себе.

- Кстати, о том арбалете, - как бы невзначай обронил он, подняв ее руку к своим губам. - Он не выстрелил. Басурман заметил, что ложи поменяли местами и не стал стрелять. Арбалет он выбросил, и теперь это свидетельство двойной подлости хранится под замком у мушкетеров в кордегардии. Мы не успели схватить его с поличным. Так что, скандала не будет. Ни против турецкого посла, ни против мадьярского князя. Второе, мне нравится куда больше в этой истории. А Вам?

106

Людовик вежливо кивал, внимая официальным речам де Сент-Эньяна, но слушал его лишь вполуха, то и дело поглядывая через плечо в сторону Олимпии. Как она и обещала ему, графиня развлекала маршала любезными беседами, которые наверняка изобиловали колкостями и ядовитыми шуточками, судя по сдержанным усмешкам и переглядываниям юных мадемуазелей, собравшихся вблизи от них пестрой стайкой. Улыбнувшись возлюбленной лишь уголками губ, чтобы не привлекать к ней еще больше внимания, Людовик вернул свое внимания обер-камергеру. И как раз вовремя, когда тот воззрился на него вежливо-вопросительным взором.

- Ах да, - согласно закивал король, уловив по подсказке де Сент-Эньяна, в чем состоял его вопрос. - Конечно же, мы уступим дамам первую очередь. Прошу вас, господа арбитры, действуйте.

Переложив таким образом все решения на плечи достойного графа, которому не впервой было разрешать щекотливые вопросы участия королевских особ в общих турнирах, Людовик отпустил руку королевы и с почтительным поклоном намеревался отойти в сторону.

- Сир, не соблаговолят ли Ваши Величества взглянуть на луки, чтобы выбрать самые достойные из них? - герцогу де Навайлю, как видно, было невдомек, что у короля могли быть и другие заботы помимо выбора лука для супруги и ее свиты.

- Герцог, Вы очень любезны, - проговорил король, заставив себя улыбнуться, и посмотрел в лицо Марии-Терезии. Легкое дрожание нижней губы, блестящие глаза, о, это был плохой знак, очень хорошо знакомый Людовику. До сих пор королева ни разу не давала ему повода волноваться из-за женских слез, и пусть так будет и впредь. Он не оставит ее одну посреди толпы взволнованных и позабывших о своих обязанностях фрейлин, под градом вопросов и требований бесчувственных к женским переживаниям арбитров и егерей.

- Мадам, - мягко перехватив похолодевшую кисть руки Марии, Людовик пожал ее и направил следом за собой к стеллажам, на которых громоздилось множество луков всевозможных форм, размеров и достоинств. Там были и драгоценные диковинные экспонаты, прибывшие во Францию с Востока путями столь же экзотическими, сколь и невероятными. Были и захваченные в боях трофейные орудия. И среди них было также и несколько изящных легких луков, изготовленных специально для женских рук еще во времена матери короля, Анны Австрийской, некогда любившей стрельбу из лука и охоту с ним.

- Мне кажется, вот этот лук будет в пору для Ваших рук, мадам. Я узнаю эту резьбу на его плечах, - Людовик провел пальцем по гладкой лакированной поверхности, на которой темнели давным-давно выжженные огнем слова девиза. - Этот лук из матушкиной коллекции. Де Навайль, откуда он у Вас?

- Это маркиз д’Антраг подобрал эту коллекцию. Маркиз со своими помощниками поднимался в галерею Франциска Первого, там располагается арсенал, - поспешно ответил герцог, поднимая указанный королем лук со стеллажа. - Превосходный выбор, Сир. Этот лук создан для королевы.

- Воистину, - сдержанно отозвался на эти восторги Людовик и тепло пожал руку Марии-Терезии. - Я советую Вам попробовать этот лук в деле, мадам, - предложил он ей, про себя подумав о том, что возможно, то обстоятельство, что этот лук некогда служил ее свекрови, придаст Марии-Терезии больше уверенности.

- Ваши Величества, мы готовы!

Обернувшись, Людовик увидел, что барьеры уже были на положенных местах и де Грамон и Конде заняли свои места для наблюдения напротив каждой мишени. Зал огласился заливистыми и пронзительными звуками фанфар, под грохот барабанной дроби мишени приспустили вниз на длинных канатах, так что, все было готово к началу выступления свиты "Наяд из Фонтенбло".

- Я желаю Вам успеха, мадам, - сказал Людовик, без тени лукавства, глядя в глаза Марии-Терезии, словно пытаясь приворожить ее на победу - если в турнире не участвовала его возлюбленная, то он мог с чистым сердцем пожелать победу супруге, нисколько не кривя при этом душой.

107

Рассказ Ласлова заставил поежиться даже сурового Вереша, оказавшегося недостаточно далеко, чтобы не услышать о новом покойнике, обнаруженном во дворце.

- Мрут тут все как мухи... - тихо сплюнул он себе под ноги и выпустил густое облако дыма из трубки.

- В этой смерти нет ничего неожиданного. Это же тот самый турок, о котором рассказывала мадемуазель... - он многозначительно наклонил голову и посмотрел в глаза Каринти. Тот понимающе кивнул и только приподнял брови, не сдержав удивления от того, что мадемуазель де Монтале умудрялась оказываться в гуще самых таинственных и опасных событий.

- Она и маркиз де Виллеруа нашли того человека. Об этом известно и людям Ла Рейни. Так что, ничего странного в том нет. Правда, не понимаю, почему турки не позаботились о своем единоверце. О земляке к тому же.

- Так ведь, Ласлов и сказал, что тут путаница вышла - его сирийцем сочли, - подсказал Каринти, но Ференц покачал головой. Он-то прекрасно знал, что такой набожный человек как Фераджи не отказал бы в последних ритуальных таинствах единоверцу без серьезной на то причины. Но вот в чем же она крылась? Зачем ему отказываться от своего человека, если только смерть его не компрометировала его или кого-то из посольских людей?

Пока они рассуждали о встреченных Ласловым гвардейцах и таинственном покойнике, гайдуки нарезали восемь полосок бумаги и написали на четырех из них крестики. Свернув бумажки в трубочки, они бросили их в шапку Шерегия, чтобы тянуть жребий.

- Смотрите-ка, какие красавицы на манеже! - воскликнул кто-то из них и всей гурьбой мадьяры бросились к первому ряду, чтобы полюбоваться на шествие королевской свиты. Все дамы королевы Марии-Терезии были одеты в платья, напоминавшие и кроем, и богатством отделки, те, что можно было увидеть только на старинных картинах в галереях королевского дворца. Мягкие переливы дорогих атласных и шелковых тканей, бархатный свет парчовых вставок, горностаевый мех, золотое шитье и драгоценности - все это так мало было похоже на пеструю и вместе с тем незатейливую, хоть, и по-своему изящную моду Древней Греции, представленную до этого амазонками из свиты герцогини Орлеанской.

- Да они еще прекраснее, чем я мог себе представить! - не удержался от восторженного возгласа Шерегий под разбойничий свист товарищей. - Там, в Королевской ложе можно было разглядеть лишь дам, сидевших в первых рядах. А тут... сколько же их! Смотрите, какие красавицы!

- А по мне, так амазонки все ж лучше, - глубокомысленно изрек граф Вереш, не выпуская изо рта дымящуюся трубку.

Ференц ничего не сказал, но с интересом следил за тем, как придворные из свиты обеих королев и самого короля выстраивались на манеже в затейливом хореографическом порядке на местах, где им указывал невысокий мужчина в  костюме нежного голубого цвета из коротенькой курточки весты и пышных регнравов, обильно украшенных лентами и бантами.

- Ваш жребий, князь, - шепнул ему Мольнар, подставив шапку с оставшимися в ней тремя записками.

Князь вытянул одну из них и, не мешкая, развернул, уверенный, как всегда в своей удаче.

- Ну что? - тут же обратили к нему вопросительные взгляды его дворяне и счастливо заулыбались, когда князь коротко кивнул, показав им нарисованный в центре бумажки крестик.

- О, смотрите-ка, кто здесь! - послышалось с задних рядов ложи, и Ференц обернулся, чтобы посмотреть, кого еще принесло в их веселое собрание.

- Богнар? Ты здесь зачем? А что же наш гость? - строго спросил вошедшего Мольнар, но тут же замолчал, заметив показавшегося из-за спины рослого гайдука молодого человека, чья русая шевелюра, падавшая на плечи густыми локонами, выдавала в нем придворного, даже не смотря на мадьярское платье и меховую шапку.

- Шевалье? - удивленный подобным безрассудством князь даже забыл об осторожности.

- Вот же рогами тебе в печенку, - обронил Шерегий, а Каринти тут же отсел от князя, уступая место вошедшему.

- Надеюсь, Вас никто не заметил? - спросил Ракоши, когда шевалье занял место рядом с ним.

- Хм... я тоже надеюсь. Заметить-то заметили. Но, вот узнали или нет, черт их разберет, - ответил де Лоррен, старательно убирая пряди волос за уши и под шапку.

- И кто же Вам повстречался?

- Фуке, - коротко ответил шевалье, сосредоточив взгляд на Королевской ложе, где в центре пестрой группы переодетых в греческих воинов и пастухов восседал Месье, одетый в костюм Аполлона.

- Черт возьми, - только и проговорил князь, про себя желая суперинтенданту оказаться на месте мишеней, в которые готовились стрелять дамы из свиты королевы.

108

Так надо. Это не фарс. Не игра. Это серьезно. По лицу Луиса видно, насколько серьезно, но Мария-Тереса не понимает, отчего. От этого немного страшно. И обидно, как всегда, когда ей не считают нужным объяснить, что происходит.

Вокруг так много людей, что она теряется и может думать только о том, как жмут неудобные туфли на слишком высоких каблуках, надетые специально, чтобы не казаться такой маленькой рядом с высоким государем. Поздно, в этот час Мария обычно отходит ко сну, но сегодня все не так, и она очень старается быть угодной супругу после их вчерашней размолвки и неприятной сегодняшней встречи с маршалом в ее покоях. Если бы не было так шумно!

Вокруг смеются, говорят слишком быстро и слишком громко, и только она стоит одна посредине и не понимает ни слова.

Внимание супруга как бальзам на сердце, и Мария послушно идет следом, останавливается против стола с оружием и вдруг понимает, что Луис привел ее сюда, чтобы выбрать лук. Для нее.
Она будет стрелять? Она?

Мария вздохнула судорожно, переступила с ноги на ногу, борясь с поднимающейся к горлу дурнотой. Сглотнула, протянула руку и приняла лук у высокого мужчины, в котором не сразу узнала супруга ее статс-дамы. Губы сами выговорили приличествующую благодарность.

- Это лук реины Анны? Большая честь для меня, Ваше Величество. Благодарствую вас за выбор.

Странно, но с луком в руках стало легче. Как истинная дочь своего отца, Мария-Тереса любила охоту и даже позировала Веласкесу с любимой гончей и ружьем, ибо испанский этикет, во всем строгий до абсурда, позволял знатным дамам охотиться с оружием, тогда как француженкам дозволялась лишь соколиная травля, и никак не разрешалось убивать дичь саморучно.

- Я желаю Вам успеха, мадам, - произнес Луис, глядя ей прямо в глаза с необычайным теплом, и Мария, сама себе удивившись, вдруг ответила ему довольной усмешкой, как сообщнику:

- Вы увидите, сир мой супруг, я не посрамлю ни Францию, ни Испанию. Стрелять буду первой. Мои менины пусть стреляют за мной. Четыре, да?

Она огляделась в попытке вспомнить, кто из одетых в старинные платья дам горел желанием поразить мишени, поняла, что не помнит, беспомощно шевельнула пухлой кистью. Они разберутся. Без нее. От предвкушения успеха хотелось смеяться, но Мария помнила, что короли не смеются. Пришлось довольствоваться короткой улыбкой, принимая у баронессы дю Пелье толстокожую перчатку-крагу, должную защитить запястье и пальцы от злого удара тетивы.

- Я уже могу? – поймала кивок Сент-Эньяна и шагнула к деревянному барьерчику, отмечающему расстояние. Одна. Хотела посетовать, что слишком близко к мишеням, передумала, вскинула лук хорошо заученным в детстве движением, наложила стрелу, натянула тетиву, шепнула про себя “Pater noster” и, прицелившись, всадила стрелу в красную точку в центре второй мишени.

Забыв наставления отца, королева по имени Мария уронила лук в опилки и радостно захлопала в ладоши, смеясь своей удаче.

109

Кто-то из стоявших рядом с Ласловым гайдуков присвистнул, послышались удивленные реплики и выражения удивления, но шевалье приписал все это появлению на манеже свиты Ее Величества. А ведь и было почему - дамы из королевской свиты показались одна краше другой в старинных платьях, делавших их скорее похожими на оживших героинь романтических сценок старинных гобеленов, чем на лучниц.

- А по мне, так амазонки все ж лучше, - проговорил Вереш, и эта фраза заставила Ласлова с вызовом в глазах оглянуться в его сторону.

- Ну кто же станет спорить! Амазонки лучше, - выпалил Ласлов, и сразу несколько рук потянулись к нему, чтобы дружески похлопать по плечам - конечно же, сердца всей мадьярской братии были с юными мадемуазелями из свиты герцогини Орлеанской. И на этот раз дворяне князя Ракоши были единодушны не только ради солидарности со своим принцем, но и по собственному выбору - легкие, изящные наряды амазонок не оставили равнодушными их сердца, а смелый покрой одежд на одной из них и вовсе покорил новых поклонников из числа мадьяр.

- Тяни жребий, Ласлов, - подмигнул ему Мольнар, поднеся шапку, в которой осталась всего одна записка.

- А что, все уже вытащили? Ничего себе... - бросив грозный взгляд на подтрунивавших над ним товарищей, Ласлов запустил руку в шапку, будто бы выбирая из сотни бумажек, и вытащил свою. Последнюю.

- Ого! Есть справедливость же! Мне выступать! Ай да удача! Ой, не зря не зря наша мадемуазель Смугляночка обещалась молить за нашу победу, князь.

- Таки ж и обещалась? - усмехнулся Мольнар, не знакомый с фрейлиной со столь колоритным именем, но на его насмешку никто не обратил внимания, так как все как один обернулись к вошедшим в ложу Богнару и де Лоррену.

- Вот же... - черные глаза Ласлова сверкнули неподдельным восхищением, смешанным с удивлением. - Вот же, дерзкий дьяволенок!

- Да уж, - проговорил Мольнар, возвращая шапку одному из гайдуков. - Дерзость с глупостью дают поразительные всходы. Интересно, его отправят к мушкетерам на гауптвахту или в канцелярские подвалы?

- Ну, это мы еще посмотрим, - скрещивая руки на груди, ухмыльнулся Ласлов, принимая де Лоррена в число своих соперников за титул самого отчаянного сорвиголовы.

- Вас видел Фуке? - строго переспросил Каринти, единственный, кажется, из всей шумной мадьярской вольницы, сохранивший здравый смысл. - И что же, он сказал что-нибудь? Где Вы встретили его?

- Не думаю, чтобы он сказал кому-нибудь о нашей встрече, - усмехнулся де Лоррен, нехотя отрываясь от внимательного изучения Королевской ложи. - Ведь мы застали его с дамой. Вряд ли господину суперинтенданту захочется афишировать свои привязанности. Это может не понравиться королеве-матери, - пояснил он, неприязненно скривив рот. - Хотя, по мне, так лучше бы Ее Величество поскорее увидела истинную физиономию этого человека.

- Что так? - тихо спросил его Каринти, но ответа Ласлов не услышал, так как, предмет разговора оказался незначительным для него в сравнении с тем, что происходило на манеже. Он вперил взор в фигуру дамы в белоснежном платье с высоким плоеным воротником до самого подбородка. Королева Мария-Терезия вызвалась стрелять первой и зрители на трибунах притихли в ожидании.

- Браво же! Браво! - искренние и открытые в выражении своих эмоций, мадьяры закричали в восторге от меткого выстрела, произведенного Маленькой Королевой, как они окрестили между собой Марию-Терезию. - Эгей! Вот это же выстрел! Браво, Франция! Браво, Испания!

Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч, Королевский Балкон. 2

Отредактировано Ержи Ласлов (2018-04-23 01:10:10)

110

Франсуа-Анри де Руже

Шутка дю Плесси про отсутствие регалий и прочих помех для стрел и взглядов попахивала откровенным либертинажем, и Олимпия не без улыбки отметила чей-то громкий вдох за спиной – судя по всему, в свите Марии-Терезии имелись дамы, которым подобное зрелище пришлось бы по вкусу. Причем до стрел дело явно бы не дошло. Удивительно, что они все в нем находят.

- Делиться вами? – произнесла графиня вслух, окинув своего провожатого оценивающим взглядом. – Ба, ни за что!

И, помедлив, добавила:

- Вас, сударь, я с радостью отдам всего целиком, были бы желающие.

- Мадам, мадам, скажите, чтобы фрейлины королевы Анны стреляли первыми! Мне.. нам надо подготовиться, – взъерошенная и побледневшая от волнения мадемуазель Уса де Салюс чуть было не схватила ее за руки вопреки всем правилам этикета – Олимпия едва успела отодвинуться от паникующей девицы.

- Глупости, мадемуазель, смотрите, Ее Величество намерена стрелять первой, - графиня кивнула в сторону Марии-Терезии, вместе с Людовиком выбиравшей лук, и вдруг ощутила болезненный укол досады – на месте королевы должна была быть она! Попасть в цель на глазах у Луи было куда приятнее, чем оттачивать остроты на буйволовой шкуре маршала, на котором ее стрелы, похоже, не оставляли ни единой царапины, тогда как она рассчитывала на немалые дыры.

Сердясь на себя за глупую ревность, она недовольно глянула на смутившуюся фрейлину:

- Вы же не намерены оставить Ее Величество одну, не так ли? Смотрите, сестры де Руже уже выбрали себе луки. Ступайте к своим подругам и принесите королевскому дому победу, моя дорогая. Кавалеры это оценят.

Мадемуазель послушно повернулась к стеллажу с луками, а Олимпия – к тянущему ее за руку дю Плесси.

«Ну что еще», чуть не сорвалось у нее раздраженно, но маршал уже говорил, тихо и быстро, и она с облегчением поняла, что на этот раз ей не грозит очередная шутка дурного пошиба.

- Значит, скандала не будет? И мы обязаны этим не вашим затеям, а банальному желанию графа де Сент-Эньяна подсластить туркам пилюлю, посадив их поближе к королю. Чудесно, просто чудесно, - так же тихо отозвалась Олимпия. – Я рада за князя. Чем меньше скандалов на его счету, тем лучше для… всех.

Она невольно подняла голову, отыскав на королевском балконе скучающее лицо герцогини де Монпансье. Если слухи не врут…

- Однако! – раздался подозрительно близко успевший изрядно надоесть ей голос Лозена. – Каково, мадам? Вы это видели? Не хотел бы я попасться на прицел нашей маленькой королеве!

Графиня с подозрением глянула на щуплого гасконца – подслушивал? – но тот ответил ей таким безмятежным взглядом, что Олимпии пришлось отвернуться – и захлопать вместе со всеми меткому выстрелу Ее Величества.

- Браво, Франция! Браво, Испания! - неслось с ближайшей к ним трибуны, и она взглянула в ту сторону, чтобы увидеть, кто так надрывается в честь Марии-Терезии. Взлетающие вверх меховые шапки мадьяр заставили графиню поморщиться и отвернуться - чтобы немедля повернуться вновь.

- Звезды, - только и ахнула она, пристально вглядевшись в светловолосого мадьяра, который единственный из всех молчал, да и вовсе не смотрел на поле, устремив взгляд наверх. И Олимпии даже не нужно было разворачиваться, чтобы угадать, кого там высматривал молодой Арманьяк. В воздухе ощутимо запахло скандалом.

111

Выстрел королевы произвел настоящий фурор среди зрителей, тогда как арбитры с облегчением выдохнули и переглянулись. Де Грамон даже нашел в себе желание и толику искренности, чтобы уважительно и почти дружески кивнуть в ответ на ухмылку Конде. Уж кто-кто, а принц и не подумал скрыть свое удивление меткостью королевы-испанки. Он громко хлопал, как будто бы напоказ и даже присоединил свой голос к выкрикам: "Браво, Испания!"

- Теперь нам можно? Можно уже? - послышался нетерпеливый девичий голос и герцог обернулся, чтобы увидеть нерешительно переминавшихся с ноги на ногу фрейлин королевы. Обе они были похожи, и не только потому, что одеты были в почти одинаковые платья и носили одинаковые прически. Яркие голубые глаза сияли детским любопытством и шалостью, напоминая своим блеском и немного насмешливым выражением глаза одной из первых красавиц двора, некогда состоявшей в свите Ее Величества.

- Мадемуазели де Руже, если мои глаза не обманывают меня? - спросил де Грамон и с юношеской легкостью поклонился юным особам, чем немало впечатлил их доверчивые сердечки. Обе тут же захихикали, прикрывая застенчивые улыбки за веерами.

- Ваша Светлость нисколько не ошиблись, - ответила одна из них и присела в почтительном книксене. - Мари де Руже. А это моя сестра Жанна де Руже.

- Мы уже готовы, Ваша Светлость, - пискнула младшая из сестер и бочком проскользнула к барьеру, продемонстрировав маршалу тонкий лук с двойными плечами, изогнутыми ровно вполовину.

- Выбор профессионального стрелка, - не удержался от лестной оценки де Грамон и с улыбкой потеснился, чтобы освободить пространство для выстрела. - Но, мадемуазель, где же Ваши перчатки? Не желаете ли воспользоваться вот этими?

Герцог поманил рукой одного из прислуживавших стрелкам егерей и тот подал простые кожаные краги для стрельбы.

- Немного грубоватые, - оценил подношение сам герцог и протянул их мадемуазель. - Но, надежные.

- Вы очень любезны, Ваша Светлость, - опять ответила за обеих старшая из сестер и кивнула младшей, позволяя ей принять любезность. - Мы привыкли. Наши братья, хоть, и не проводили с нами достаточно много времени, но и даром его не теряли. Нас тренировали стрелять из охотничьих луков, а они потяжелее были, чем эти.

- Ага, - кивнул де Грамон. - Смею предположить, что и Ваш батюшка, маршал де Руже не преминул дать Вам несколько уроков.

Мари де Руже слегка стушевалась, тогда как ее младшая сестра горделиво вскинула головку и наклонила ее слегка набок, прицеливаясь в левую мишень, пока еще свободную от стрел. Она не заметила, что стоявшая у соседнего барьера мадемуазель де Салюс также целилась в мишень. Два выстрела просвистели в унисон. Две стрелы описали дуги, каждая нацеливая свой полет в мишень напротив.

- О... - протяжно прогремели трибуны.

Де Грамон поднял ладонь к глазам, чтобы убедиться в том, что зрение не обманывало его и то, что видели его глаза, соответствовало действительности - стрела юной мадемуазель де Руже вонзилась в красное поле мишени, чуть-чуть не попав в самый центр. И точно в такое же место в правой мишени попала стрела мадемуазель де Салюс, оказавшись ровно по соседству со стрелой, выпущенной Ее Величеством.

- Еще два попадания в пользу свиты Ее Величества королевы! - громко провозгласил маршал под дружные выкрики и аплодисменты с трибун.

- Поздравляю, мадемуазель, - он кивнул Жанне де Руже и подмигнул ее старшей сестре, сосредоточенно осматривавшей полученный от сестры лук. - Мадемуазель, Ваш выстрел следующий. Желаю Вам удачи, - теплая улыбка в глазах герцога была по-отечески заботливой. - Не забудьте про перчатки, мадемуазель.

Слегка разрумянившись от смущения, Мари де Руже насупила брови, отчего сделалась очень похожей на старшего брата, герцога де Руже, но приняла совет маршала с надлежащей юной девице кротостью. Она натянула толстые кожаные перчатки, лишенные всякого изящества, и положила стрелу, уперев ее в древко лука, прежде чем натянуть тетиву. Легко и быстро, точными заученными движениями она подняла лук, медленно опустила его до уровня прицела и выстрелила так быстро, что герцог даже не успел прошептать привычное: "Пли!"

- Успех! - проревели кавалеры из свиты Его Величества, взгляды которых были сосредоточены на второй мишени - стрела Мари де Руже вонзилась точно в яблочко аккурат рядом со стрелой ее сестры, словно им там и было назначено быть.

- Вашим братьям придется очень постараться, чтобы повторить этот успех, сударыни, - усмехнулся Конде, проявив внезапный интерес к юным фрейлинам. - Дочери Сюзанны дю Плесси-Бельер, я полагаю? - спросил он, на что обе сестры молча присели в коротких книксенах и тут же поспешили ретироваться за спину герцогини де Навайль, без умолку расхваливавшей на все лады меткость королевы и непревзойденную грацию всех без исключения фрейлин ее свиты.

112

- Увы, - дю Плесси-Бельер иронично улыбнулся, и было трудно понять, шутил ли он, или же действительно был огорчен тем, что лавры успеха на этот раз достались не ему, а графе де Сент-Эньяну. - Должен признать, что мои затеи вовсе оказались лишними. Нам даже оставили арбалет. В качестве сувенира. Теперь ничто не может связать его с турками, так что, ни повода для скандала, ни улик. И если бы не слово почтенного господина обер-камергера и нашего общего друга маркиза де Виллеруа, то Вам было бы трудно поверить в то, что я не выдумал эту историю.

Между тем, их разговор перестал быть приватным, фигура де Лозена возникла между ними словно из-под земли. По глазам маркиза было видно, что он уловил по тону разговора, что речь шла далеко не о стрелах, пронзивших Святого Себастьяна, и собеседники были далеки от легкомысленного флирта, как это могло показаться со стороны. И все же, легкое облачко досады, прикрытой за шутливым выпадом в адрес королевы, выдало де Лозена - услышать разговор целиком ему не довелось.

- А Вы сомневались в успехе Ее Величества, маркиз? - достаточно громко, чтобы смутить нежелательного собеседника, спросил Франсуа-Анри и переглянулся с Олимпией в надежде хоть на этот раз встретить одобрение в ее взгляде.

- Звезды, - ахнула та, обратив взор в сторону ложи мадьярского князя, чья свиты выказывала самую неистовую радость, приветствуя меткий выстрел королевы.

Заинтересовавшись, что могло так поразить графиню, маршал даже не обратил внимания на то, что у барьера оказались две его сестры, вызвавшиеся принять участие в турнире вместе с Ее Величеством.

- Дерзко, - только и позволил себе дю Плесси-Бельер, высмотрев, наконец, объект пристального внимания графини. Белокурые волосы молодого человека, сидевшего между русоволосым шевалье Каринти и самим князем, выделили бы его и среди французской знати. 

- Ваши сестры, маршал... - начал было де Лозен, но, заметив, что оба, и графиня, и маршал смотрели в противоположную от мишеней сторону, также обернулся, заинтригованный таким невниманием к происходящему. Уловив любопытство в его взгляде, Франсуа-Анри тут же поспешил отвлечь всю компанию.

- Да, они способны удивить, - с несколько наигранным смехом произнес он и передвинулся так, чтобы, отвечая ему, де Лозен перестал смотреть на мадьяр. - Вы только посмотрите... а я ведь учил Жанну не вскидывать лук так высоко. Но, ее упрямство, ей-богу, не переломить!

- Однако же... - де Лозен сощурил глаза, с видом знатока оценивая движения юной мадемуазель. - Однако же, мне казалось, что это у вас у всех, семейное. Смотрите-ка, а результат все-таки превосходит... ожидания, а? Только не говорите, что знали наверняка, что выстрел попадет в цель, господин маршал. У Вас на лице было написано "не верю".

- Удивлен, не скрою, - не стал отпираться Франсуа-Анри, бросив быстрый взгляд в сторону Ракоши и сидевшего бок о бок с ним Арманьяка. - Удивлен и весьма даже, - повторил он, многозначительно посмотрев в глаза Олимпии. - Но, я надеюсь, что это не станет поводом для нового скандала.

- Скандал? - не понял его реплику де Лозен, наблюдавший за выстрелом второй сестры де Руже. - Да, скандалом будет, если братья де Руже не покажут себя настолько же отличными стрелками, как их младшие сестры. Теперь-то Вам и герцогу придется сделать невозможное.

- Отчего же, - небрежно стряхнул пылинку со своего рукава Франсуа-Анри и улыбнулся Олимпии. Ему нравилось быть объектом для колкостей де Лозена в ее обществе, а еще больше, парировать эти колкости ответными выстрелами, так чтобы повеселить ее и вызвать столь желанные улыбки - а вдруг, одна достанется и ему лично?

- Отчего же, дорогой маркиз. А вот Вашей стреле вряд ли хватит места на этой мишени... Придется потесниться слегка в сторону. Или после успеха Ее Величества Вы отказались от идеи участвовать?

113

Смех Марии-Терезии вернул Людовика к действительности. Почему и в самом деле он не верил ей? С чего этот снисходительный тон и пожелание успеха дочери короля Испании, воспитанной в традициях королевской семьи - ровни ему.

- Мои поздравления, мадам, - встретив смеющийся взгляд Марии, Луи склонил голову, и приложил ладонь к груди, отвешивая почтительный поклон победительнице, пусть пока только первого тура. Но, ее победа была уже очевидной хотя бы потому, что места для второго такого удачного выстрела в этой мишени не было - королевы попала точно в центр.

Аплодисменты и овации с трибун радовали сердце и веселили дух, совсем как в старинных балладах про рыцарские турниры. Слыша их, Людовик вспомнил о простой и вполне объяснявшей все причине, почему они с Филиппом затеяли этот турнир. Да именно затем, чтобы почувствовать себя в лучах заслуженной славы. Не по праву рождения, не по праву Первого Среди Равных, как принято было неизвестно по какой причине величать королей Франции. Нет же - это Филипп достоин быть Первым среди равных, первый принц крови, первый дворянин, единственный его брат. Но он сам - он король, Единственный. И это его абсолютное право. В голубых глазах сверкнули огоньки, и вдохновение озарило королевское чело - так напишет, должно быть, его секретарь де Туссен-Роз. Или нет, тот обладал слишком сухим и костным слогом для летописи правления самого просвещенного и галантного из королей. Нет, пусть это будет де Данжо. И именно так и запишет.

Впрочем, Людовик недолго задавался мыслью о том, как будет звучать описание его побед в этом турнире. Он пожимал руки Марии-Терезии, ловя себя на желании, удержать ее от столь уж открытого проявления радости, чтобы со стороны не подумали о том, что и она сама не ожидала своего успеха.

Оглянувшись, он встретился взглядом с Олимпией и улыбнулся ей. Счастливой, немного смущенной улыбкой. Да, он слишком волновался о том, что думают о нем, о его королеве. О его турнире. Даже чересчур был занят тем, чтобы выглядеть во всем и всегда как на парадном портрете - безупречно. А ведь в любимых глазах была просто радость от встречи их взглядов - не достаточно ли этого для счастья? И помимо этой радости еще что-то... показалось ли ему, или губы графини де Суассон шепнули что-то, адресуя ему послание? 

Прежде чем Людовик успел вопросительно поднять брови, Олимпия отвернулась к трибунам, а после переглянулась со стоявшим рядом с ней дю Плесси-Бельером. Ее лицо уже не выражало прежнюю радость, нет, ее что-то озаботило. Будто бы маршал сказал что-то, что огорчило ее. Не имея возможности тут же подойти и узнать, что произошло, Людовик мог лишь теряться в догадках, хотя, и они казались очевидными - оба, и маршал, и графиня смотрели в сторону трибуны, где располагалась ложа князя Ракоши. Неужели, дю Плесси-Бельер принес скверные новости о кузене?

- Сир, после выступления дам из свиты королевы, граф де Сент-Эньян предложил сразу же дать очередь дамам из свиты королевы-матери, - доложил де Навайль, стараясь перекричать гомон голосов и музыки, царивший в зале после успешных выстрелов фрейлин Марии-Терезии.

- Безусловно, герцог. Безусловно. Мы не станем возражать, - ответил Людовик и предложил руку Марии-Терезии, чтобы вместе отойти в сторону и уступить место перед барьером для статс-дам и фрейлин из свиты Анны Австрийской.

- Великолепный выстрел, мадам, - повторил он, ведя Марии-Терезию, под продолжавшиеся аплодисменты и выкрики: "Браво, Испания! Браво, Франция!" - Ваши подданные любят Вас.

Остановившись в центре манежа, он развернулся, чтобы видеть обе мишени, которые поспешно заменили для новых участниц, но, вместо того, чтобы смотреть на готовившихся к выстрелам лучниц, он то и дело поворачивал голову к Олимпии. Обращая в ее строну нетерпеливые взгляды, он пытался привлечь к себе ее взор, хотя бы на минуту, на мгновение. "А вдруг, что-то серьезное?" - мельтешила мысль в его голове и вновь, и вновь, он оборачивался к Ней.

114

Дворец Фонтенбло. Караульный зал роты королевских мушкетеров. 2

Места, доставшиеся им с Марвелем на третьем ярусе трибуны, оказались под самым потолком, так что, для того, чтобы разглядеть лица собравшихся на манеже лучников, приходилось привставать с места.

- Зато, какой обзор на мишени, - Марвель обвел широким жестом полукруг, указывая на мишени, и попытался ободрить явно заскучавшего на своем месте префекта. - Мы можем достоверно видеть результат каждого выстрела, месье. Вы только взгляните, красота какая, все четыре выстрела дам из свиты Ее Величества попали точно в цель.

Ла Рейни глубоко вдохнул, надув щеки, и медленно выдохнул, ничего не сказав в ответ секретарю. Всем своим видом он выказывал полное разочарование, но, не высказывать же при всех, что его мало интересовали успехи девушек из свиты королевы, как и предыдущие победы мадьяр, монегасков и англичан и, кто там еще выступал до них. Мысли Ла Рейни были далеки от турнира и связаны они были с происшествием, затронувшим не только его собственное ведомство, но и мушкетеров, швейцарскую гвардию. А еще, все это попахивало очень скверным и неприятным разговором с господами из Королевского Совета, которым он, будучи префектом парижской полиции, оставался подотчетен, хоть, король и давал понять, что требовал все отчеты о полицейских делах в Фонтенбло напрямую и лично для себя.

- Смотрите-ка, а теперь будут стрелять дамы из свиты королевы-матери, - не переставал комментировать Марвель, подталкивая локтем префекта. - Вот уже готовятся... Кстати, а Вы делали ставки на этот раз, месье? Я знаю, что нам не полагается, все-таки азартные игры и все такое. Но, это же придворный турнир. Ой, смотрите, смотрите! Как хороша!

- Марвель, да мне и смотреть не нужно, - не выдержал Ла Рейни. - Вы сообщаете мне все в таких красочных подробностях, что право слово, я мог бы быть слепым и все равно увидел бы все с Ваших слов.

- О, да, несомненно же. Я стараюсь, - воодушевился Марвель, как видно, по-своему истолковав ворчания патрона. Тот только возвел очи горе и снова надул щеки, вдохнув как можно глубже, чтобы задержать не только дыхание, но и готовые сорваться с языка выражения, нелестного характера.

- О, вот вы где, господа.

Голос Дезуша прозвучал откуда-то сзади, но вскоре сержант швейцарской гвардии сумел протиснуться сквозь плотные ряды, стоявших позади зрителей, и занял мгновенно освободившееся место рядом с Ла Рейни. На лице префекта тут же отразился неподдельный интерес. Он повернулся к швейцарцу и многозначительно приподнял брови, молча вопрошая о интересовавшем их вопросе.

- Да. Уже, - лаконично ответил Дезуш и подозрительно осмотрелся, прежде чем продолжить. - Вынесли через служебное крыло. И увезли уже. Грек оказался несговорчив поначалу, но я поднажал, припомнив ему старые грехи. Так что, он даже своих лошадей отрядил. А вот карету заложили из ваших... так уж вышло.

- Что? Но, - сдавленным тоном пробормотал Ла Рейни. По счастью, очередной выстрел вызвал неоднозначную реакцию зала, так что, этот разговор даже при всем желании невозможно было бы подслушать со стороны.

- Ну, а как прикажете вывезти тело, не привлекая внимания? Не в телеге же, право слово, - огрызнулся Дезуш, повышая тон, чтобы перекричать толпу.

- Да тише Вы! - шикнул на него Ла Рейни и завертел головой. - Услышит кто. Разнесут ведь сплетни так, что и обернуться не успеете, а весь двор судачить будет.

- Все. Разберутся. Кюре из церкви, что в Барбизоне. Грек этот сам вызвался ехать к нему. Обо всем уговорятся. Никто и ничего не прознает. Никто, из тех, кому не следует знать.

- А кто узнает? - сощурил глаза Ла Рейни, услыхав подвох в словах швейцарца.

- Ее Величеству я обо всем уже в докладной записке написал. Это не обсуждается, - предупреждающе поднял густые брови сержант. - Я обо всем докладываю. Ну, их тех, кто узнает, так это сама королева-мать. И возможно...

- Что? Кто еще? - вскипел Ла Рейни, тогда как страсти на зрительских трибунах также накалились до выкриков оголтелых болельщиков, как видно, потерявших свои ставки.

- Возможно, мадам де Ланнуа. Она все равно обо всем знает, - пояснил Дезуш. - Но, к королю я отчет не посылал. Это на Вашей совести. И к господам из Королевского Совета тоже.

- Да. Это уже моя епархия, - выдохнул Ла Рейни, сочтя, что из всех возможных лиц, кто мог бы узнать о пожаре, случившемся в Канцелярии, и смерти турка, было лучшим, что Дезуш ограничился лишь королевой-матерью и ее советницей. Мадам де Ланнуа и впрямь обладала завидной сетью глаз и ушей при дворе, один бог ведал, каким образом этой неприметной старушенции удавалось собирать все свежие сплетни и сведения еще до того, как о них узнавали в Канцелярии. Но, лучше было, если о последних событиях она узнала бы из первых рук, нежели со слов какой-нибудь из горничных или кого-то из лакеев.

- Ах! Вы только гляньте! Нет, красота же какая! А я как раз поставил на мадам... - воскликнул Марвель, едва не подпрыгнув на своем месте, вызвав недовольную мину у префекта.

- Красота и в самом деле, - буркнул тот, получив чувствительный удар локтем.

115

Стоять в почетном карауле и наблюдать за тем, как стреляли по мишеням дамы королевской свиты, оказалось вовсе не так просто, как представлял себе Франсуа. Он то и дело замечал, как его руки сжимались в кулаки при очередном выстреле, как приподнимались и опускались пятки, будто бы в танце, а ноги подрагивали от нетерпеливого желания сорваться с места и подбежать к барьеру следующим же. Он, то переминался с ноги на ногу, то пританцовывал носком правой ноги, то отстукивал ритм каблуком левой. Наблюдавший за ним издалека герцог де Навайль по-доброму усмехнулся и подошел ближе, видя, что недостаток терпения подводил юного лейтенанта.

- Еще немного, дорогой маркиз, и Вам достанется Ваш шанс на выстрел, - проговорил он, прохаживаясь вдоль линии выстроившихся в карауле королевских гвардейцев. - Ведь Вас записали в участники из королевской свиты, не так ли?

- Да, Ваша Светлость, - стараясь держаться строго по-военному, отвечал Франсуа, не поворачивая головы. Но, надолго его не хватило, и когда де Навайль прошелся в обратном направлении, Виллеруа развернулся вслед за ним всем корпусом, нарушив строгий порядок построения.

- Ну, в таком случае, Вы можете выйти из строя, лейтенант, и занять свое место в шеренге участников, - позволил ему де Навайль, кивнув в сторону собравшихся в небольшую группу дворян из свиты Его Величества.

- Удачи, маркиз. Не подведите гвардию! - напутствовали его хором де Ранкур и Дюссо.

Придерживая боевую рапиру, чтобы не хлопала по ногам, Виллеруа побежал к договаривавшимся об очередности выстрелов де Вивонну, де Лозену и де Данжо. Туда же спешили и другие участники, записанные в королевской свите.

- Когда будет мой черед? - выпалил обжигавший его вот уже с четверть часа вопрос Франсуа, едва не сбив с ног де Лозена, державшего длинный свиток со списком имен.

- Осторожней, дорогой маркиз! - возмутился тот, нахохлившись, как боевой петух перед хорошей дракой. - Не успели надеть мундир, а уже проявляете чудеса внезапной атаки. Черт подери, я Вам не какой-нибудь соломенный чурбан для тренировочных стычек.

- Простите великодушно, - ответил эту отповедь Франсуа и остановил свой взгляд на списке. - О... неужели я последний? Но, почему же?

- Это потому, мой дорогой друг, что Вам выпала почетная обязанность завершить серию победных выстрелов самым блестящим, сверх блестящим, я бы даже сказал, - ответил ему де Вивонн, сверкнув белозубой улыбкой, от которой веяло сарказмом и злой насмешкой.

Виллеруа было не впервой участвовать в стрельбищах, и он прекрасно понял смысл шутки - если это действительно будет серия победных выстрелов, то места в центре красной мишени для последнего стрелка попросту не останется. Ему придется целиться во внешний круг.

- Но, господа, разве мы не можем бросить жребий, чтобы решить, кто будет стрелять первым, а кто последним? - спросил маркиз, наивно полагая, что эта блестящая идея просто не пришла никому в голову.

- Дорогой мой, мы уже обсудили этот вопрос. Пока Вы танцевали там... в карауле, - реплика де Лозена попахивала еще большим сарказмом, и Франсуа вспыхнул в ответ.

- Я не танцевал. Мне поручено командовать почетным эскортом, и я стоял в карауле, пока господин маршал не позволил мне оставить мой пост, - заявил он, почувствовав, как затылок обдало жаром от гнева на столь вопиющую несправедливость.

116

- Ну вот, что я говорил, он не согласится, - де Вивонн развел руками и отвесил шутовской поклон, подражая комедиантам из ярмарочных балаганчиков.

- Господа, требование маркиза де Виллеруа справедливо, - произнес де Курсийон, решив, что настало время проявить хоть толику серьезности в решении вопросов участия в турнире. - У нас мало времени, так что, предлагаю попросту тянуть жребий, кому стрелять последнему, только и всего.

- Э нет! Если уж решать порядок выстрелов, то уж для всех, - возразил ему де Лозен, которому не понравился намек на несправедливость в словах королевского секретаря. - Сколько нас собралось? Де Вивонн... де Данжо... дАнтраг... де Руже, - перечитывал он список, поднимая голову, чтобы посмотреть, присутствовал ли названный им человек. - Де Виллеруа, дю Плесси-Бельер. И я. Семеро, так?

- Нет, нас восемь, дорогой маркиз, - с улыбкой поправил его Филипп и посмотрел в сторону короля. - Вместе с Его Величеством, нас восемь.

- И это не считая желающих из числа тех, кто не состоит в свите короля, - подсказал де Вивонн.

- Ну, уж нет, Его Величество будет стрелять первым, тут и вопросов быть не может, - буркнул де Лозен и легким росчерком поставил цифру один напротив титула короля. - А что касается тех, кто не состоит в королевской свите, так для них своя очередность. Будут стрелять после нас и делов-то.

Кто-то из гвардейцев роты маркиза де Виллеруа подбежал к ним и снял шляпу, Лозен порвал надвое лист бумаги со списком, оставив себе ту часть, где были записаны имена, а вторую отдал де Курсийону.

- Ну, тогда и записывайте номера, светоч Вы наш, - с легкой издевкой сказал он, недовольно глядя в лицо маркиз. - Будем тянуть.

- Господа, поторопитесь, дамы из свиты королевы-матери уже стреляют. Вы следующие, - предупредил спорщиков де Навайль, который с любопытством наблюдал за этим своеобразным стратегическим совещанием.

Де Курсийон быстро разорвал доставшийся ему лист бумаги на семь полосок, надписал на каждом номер и свернул их в трубочки. Опустив их в гвардейскую шляпу, он кивнул гвардейцу, чтобы тот собственноручно встряхнул их и перемешал.

- Теперь, господа, тянем каждый по одной, - распорядился де Курсийон и гвардеец обошел всех семерых, так что самому маркизу досталась последняя бумажка.

- Ну-с, диктуйте мне Ваши номера, - приготовился записывать де Лозен и развернул свою бумажку. - Ха! Есть справедливость на свете. Номер два! - он продемонстрировал номер перед лицом де Курсийона и размашистым почерком поставил цифру два напротив своего имени. - Кто следующий?

117

Пока Плесси-Бельер обменивался ехидными любезностями с Лозеном, Олимпия мужественно боролась с желанием еще раз взглянуть на мадьярскую ложу, чтобы убедиться, что зрение ее не обмануло. Но именно этого делать не следовало – ее любопытство уже чуть было не привлекло внимание вездесущего гасконца, всегда готового поделиться пикантной новостью со всем миром. Глубоко вздохнув, графиня огляделась, пытаясь определить, кому еще мог показаться подозрительным чересчур светловолосый гайдук в ложе князя Ракоши, но встретилась с озабоченным взглядом Людовика и вмиг позабыла об опасной дерзости шевалье де Лоррена.

Луи беспокоился – и складка между его бровей была наглядным свидетельством тому. И если ее осторожности было довольно, чтобы не глазеть на де Лоррена, то для того, чтобы держаться подальше от короля и королевы, ее было явно недостаточно.

Воспользовавшись маневром маршала, который был вынужден повернуться к ней спиной, чтобы отвлечь Лозена от изучения зрителей, Олимпия быстро – и бесшумно – шагнула в сторону взволнованно щебечущих лучниц. При виде обер-гофмейстерины девушки тут же притихли, не перестав, впрочем, довольно сиять и мило краснеть от волнения.

- Поздравляю вас, сударыни, вы выступили более чем достойно на зависть всем амазонкам, - ласково улыбнулась им графиня, не видя большой нужды в том, чтобы проявлять «воспитательную суровость», столь ценимую герцогиней де Навайль, и повернулась к сестрам де Руже. – И если ваш брат слишком занят, чтобы поздравить вас с удачей в первом туре, я делаю это за него. Но в первую очередь, нам с вами следует поздравить Ее Величество, показавшую нам столь впечатляющий пример. За мной, прекрасные охотницы Фонтенбло!

Воодушевленные собственным успехом, счастливые француженки в этот момент готовы были на что угодно – даже проявить великодушие к своей испанской королеве, и мадам де Суассон даже не пришлось напоминать им о необходимости улыбаться и быть почтительными с их государыней. Пестрая стайка фрейлин во главе с графиней дружно склонилась в реверансе перед Людовиком и Марией-Терезией, и Олимпия, выпрямившись, не удержалась, взглянула в голубые глаза возлюбленного, горя желанием шепнуть ему: «Все хорошо». Но тут же опустила взгляд и, истолковав нервный взмах руки испанки в свою пользу, пропела самым медовым тоном:

- Ваше Величество, ваша впечатляющая меткость, несомненно, принесла удачу вашей свите. Позвольте принести вам наши поздравления и благодарность за отвагу, с которой вы взяли на себя первый выстрел, вселив веру в успех вашей свите.

Графиня отступила в сторону, позволив девушкам окружить вспыхнувшую от смущения Марию-Терезию, которой явно доставляли неловкость восторженные похвалы французов, и вновь позволила себе встретиться взглядом с Людовиком, которого шумные фрейлины незаметно оттеснили от супруги.

118

Пока его друзья дружно аплодировали метким выстрелам королевы и ее фрейлин, Ференц откинулся назад и кивком головы подозвал к себе Богнара и Мольнара. Он указал им на место впереди себя, и те подошли, загородив собой весь обзор.

- Черт возьми, граф, - вспылил недовольный тем, что ему помешали, де Лоррен и попытался отодвинуть от себя Богнара.

Тот обернулся, но, встретив спокойный взгляд князя, снова повернулся к перилам и продолжил аплодировать вместе со всеми.

- Успокойтесь, шевалье, - посоветовал ему Мольнар и слегка потеснился, чтобы открыть обзор того, что творилось на манеже. - Все самое интересное уже завершилось. Теперь будут стрелять лучники из свиты короля. А их выстрелы вполне предсказуемы - все будут в цель, как один. Так что, можете расслабиться.

- И не подумаю, - дерзко ответил ему шевалье, ерзая на своем месте в попытке, увидеть Королевскую ложу, которая оставалась закрытой из-за широкой спины Богнара.

- А все-таки придется, - вмешался Ференц. - В любой другой ситуации я поддержал бы Вас. Да что там, любой из нас поступил бы так же, правду я говорю, а, Мольнар?

- Это верно. Среди мадьяр вряд ли сыщется хотя бы четыре или три разумные головы, - усмехнулся граф, но для де Лоррена эти слова не возымели никакого веса. Он отодвинулся в сторону на освободившееся рядом место и продолжил изучать взглядом Королевскую Ложу, будто бы пытался приковать к себе чье-то внимание.

Видя, с какой настойчивостью шевалье пытался показаться на глаза, Ференц решил не мешать ему. Возможно, тот хотел быть замеченным и не пренебрег бы для того никакими уловками. Уж лучше, если он будет просто маячить в надежде, что герцог Орлеанский или кто-нибудь из его людей заметят его, чем отправится туда сам.

- А не отправить ли нам гонца? - предложил Мольнар, перехватив взгляд князя.

- Пожалуй. Шевалье, если Вы обещаете мне, что не будете привлекать к себе ненужное внимание, - начал было Ференц, но де Лоррен сам договорил за него:

- Обещаю. Пошлите кого-нибудь к Месье. Я просто хочу, чтобы он знал, что я здесь. Это все.

- Ласлов, ступай ты. Тебя хорошо знают в свите герцога. Скажешь, что явился от меня с поздравлениями к амазонкам. Да, так и скажи. И там уж как-нибудь намекни Месье, что кое-кто вернулся в Фонтенбло.

- Только... Только передайте мне. Нет, махните мне рукой, если герцог захочет увидеть меня, - не утерпел де Лоррен, не смотря на все попытки сохранять хладнокровие.

- Нет. Никаких встреч, -
оборвал его надежды Мольнар и показал кивком головы на верхние ярусы трибуны напротив. - Не обольщайте себя надеждами, шевалье. Вас могут заметить не только доброжелатели.

- Граф прав, как никогда, - согласился Ференц и повернул лицо к манежу, давая понять, что на этом услуги доброй воли заканчивались, и шевалье следовало примириться с ситуацией, какой она была.

119

Оттесненный от Марии-Терезии, Людовик не сразу понял, что произошло - вокруг них звучали поздравления, перебивая друг друга, фрейлины королевы спешили каждая на свой лад выразить Ее Величеству свое восхищение и поделиться переживаниями за тот короткий момент, когда им самим пришлось побывать у барьера один на один с мишенью. Отступив под натиском гомонящей, как стайка весенних дроздов девиц, Людовик посмотрел в стороны, ища взглядом Олимпию - ее не было рядом с королевой в толпе фрейлин. Где же она?

- О, мадам, - слишком громко, чтобы успеть скрыть свою радость, произнес король, встретившись взглядом с Олимпией.

Оставив королеву в окружении восторженных девиц и статс-дам, он отошел в сторону. На его лице было написано облегчение и радость - наконец-то эта часть турнира позади. И пусть королеве и ее наядам еще предстояло показаться во втором туре, вряд ли ему стоит волноваться за Марию-Терезию, нашедшую в себе и силы, и уверенность после первого успеха.

- Мне показалось, что Вы чем-то взволнованы, сердце мое, - прошептал Людовик, приблизившись к Олимпии. - Что случилось? Дю Плесси-Бельер принес дурные вести? - он участливо взял руку графини в свои, словно, они все еще находились в его личных покоях под взорами застывших в золоте и бронзе статуэток и вышитых на гобеленах наяд Фонтенбло.

- Маршал бывает предерзок, и порой слишком усердствует в том, чтобы показать свое пренебрежение, - голубые глаза смотрели в черные, ища ответа на высказываемые вслух догадки. - А иной раз он просто не знает меры в своих шутках. Это так. И все же, он один из немногих, кому можно довериться. Ведь он не солжет только ради того, чтобы успокоить. Нет же?

За его спиной уже стреляли дамы из свиты Анны Австрийской. Каждый выстрел сопровождался восторженными выкриками с трибун, но все это уже мало интересовало короля. Он смотрел в лицо Олимпии, опасаясь встретить в нем подтверждение своим догадкам. Вырвать дю Плесси-Бельера из Бастилии, куда его отправило неудовольствие королевы, было не так-то просто, но, как оградить своего друга от неприязни возлюбленной? Если этот неисправимый дерзец успел окончательно рассориться с Олимпией, то спасти его не сможет ничто. Выбирать между ними - этого не будет! Голубые глаза сверкнули холодком, но Людовик сдержался и не позволил себе высказать вслух последнее мучавшее его предположение. Может быть, все-таки нет?

- Прости, любовь моя, - прошептал Людовик, воспользовавшись громогласными овациями и криками толпы, устроенными в честь последнего выстрела лучниц из свиты королевы-матери. - Я хотел дождаться конца турнира... дождаться нашей полуночи вдвоем и тогда расспросить тебя обо всем. Но, теперь я знаю, что не смогу ждать так долго. Тебя что-то терзает, сердце мое?

- Сир, - де Навайль заговорил с ним издалека, не решаясь прервать разговор короля с фавориткой. - Можно ли объявлять о выходе Вашего Величества?

Людовик быстро обернулся и сделал неопределенный знак рукой.

- Пусть подождут. И велите перевесить мишени. Они должны быть там же, где висели во время выступления Филиппа!

Он снова повернул лицо к Олимпии и улыбнулся, глядя в ее глаза:

- Хотя бы, скажите мне, что именно встревожило Вас, моя дорогая. Вы же знаете, Ваши тревоги - это и мои. Я хочу знать, - он поклонился и поцеловал кончики пальцев графини. - Я прошу.

120

Просто стоять рядом, смотреть в глаза и чувствовать нетерпеливый жар рукопожатия - уже было счастьем. Сотни обращенных на них взглядов вовсе не смущали Олимпию, поскольку внимание короля было поводом для гордости – нет, больше - для триумфа. Что бы ни болтали злые языки, она по-прежнему была для Людовика единственной, и сейчас он показывал это всему двору. Тем более, что двор не видел мимолетной тени, скользнувшей на мгновение по лицу короля и превратившей голубые глаза Луи в кусочки льда. Никто не видел – кроме нее.

- О, не спешите винить маршала, сир, - улыбнулась Олимпия, готовая быть великодушной в эту минуту своего публичного торжества. – Я уже так привыкла и к его дерзости, и к его шуткам, что почти не замечаю их. Но лишь почти. Так что вы - мой должник сегодня, и поверьте, я не дам вам позабыть об этом долге. Но раз вы не готовы отложить на вечер…

Она умолкла, опустив ресницы, пока Людовик отдавал распоряжения де Навайлю. О да, пусть весь свет подождет. И знает, что это ожидание – ради того, чтобы Его Величество мог обменяться парой слов с мадам де Суассон. Звезды, сколько догадок и сплетен породит эта маленькая задержка…

- Я прошу, - шепнул Луи, и сердце сладко сжалось от прикосновения его губ, от того, что король просил ее, смиренно и так нежно. О, caro!

- Я вовсе не встревожена, да и Вам незачем тревожиться, сир, - шепнула она в ответ, разрываясь между благоразумием, требующим отнять у Луи руку, и желанием продлить пожатие как можно дольше. – Затея дю Плесси закончилась ничем, бескровно и безрезультатно. Убийц спугнули, и они успели сбежать, прежде чем мушкетеры поднялись наверх. Арбалет был брошен – никаких следов, способных указать на назначавшуюся жертву или на заказчика убийства. Дипломатического скандала можно не бояться. Однако…

Нервно покусывая губу, Олимпия чуть повернула голову, чтобы еще раз взглянуть на мадьярскую ложу. Нет, даже не думать о том, чтобы скрыть от Луи ее открытие. Это не тот секрет, который должен встать между ними.

- Однако мы можем столкнуться с другим скандалом, сир – на сей раз чисто французским. Точнее, франко-лотарингском. Если вы соблаговолите удостоить взглядом князя Ракоши, а точнее, его спутников, то поймете, что я имею в виду. Право же, тут есть из-за чего взволноваться, и вы, должно быть, заметили мое беспокойство именно в тот момент, когда я сделала это неожиданное открытие. Маршал в курсе, что до… остальных, остается надеяться, что все глаза сейчас устремлены на лучников и лучниц, а не на зрителей. Надеюсь, я успокоила, вас, cuore mio.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2