Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Большой Зал, 2


Дворец Фонтенбло. Большой Зал, 2

Сообщений 41 страница 60 из 96

1

04.04.1661
После восьми часов вечера.

41

Никола Фуке
Генриетта Орлеанская
Филипп I Орлеанский

- Звезды, неужели я проговорилась! - с хорошо разыгранным ужасом воскликнула Олимпия. - Но вы ведь не выдадите этот мой маленький секрет, виконт?

Она нарочно подчеркнула слово "этот", сопроводив его улыбкой, как бы намекающей, что все ее пресловутые секреты были не важнее рецепта знаменитых фиалковых духов мадам де Суассон.

- Парижские дамы могут оставить свою красоту при себе, - тон ее был так же насмешлив, как и взгляд. - Этого добра мне и так хватает. Вот если бы они пожелали расстаться с половиной своего состояния... Ба, да я бы сделалась богаче вас, дорогой виконт. Но что-то никто не спешит покупать у меня духи - только сестры вечно таскают флаконы да баночки с румянами и помадой, так что все время приходится пачкать руки, готовя новые порции. Нет, положительно, из меня неважный конкурент синьору Гатто, любимому парфюмеру парижских щеголей и модниц. Впрочем, его духи действительно хороши, хотя ему и не хватает изысканных ароматов. Вы ведь не душитесь духами мэтра Гатто, Мадам?

Олимпия наклонилась к принцессе и вдохнула тонкое благоухание цветочного парфюма.

- Вербена! И нотки флердоранжа. Дивный, нежный тон. О нет, это не работа флорентийца, его нос не способен на такую гармонию оттенков. Но кто же составляет духи для вас, Ваше Высочество? Или это тоже маленький секрет? Если да, молчите, молчите, умоляю - иначе этот ужасный человек, - она кивнула на улыбающегося суперинтенданта, - непременно перекупит вашего парфюмера.

И мы сможем с легкостью вычислить всех его пассий по необычному аромату - вот только и вы, моя маленькая принцесса, немедля попадете под подозрение.

Разумеется, столь непочтительные мысли не годились для того, чтобы высказывать их вслух, хотя не будь рядом Филиппа, графиня не удержалась бы от шутки, и женское чутье подсказывало ей, что подобная вольность скорее позабавила бы, чем оскорбила малышку Генриетту. Судя по взглядам, которые Мадам бросала в сторону Людовика - как ей казалось, незаметно - она, в отличие от молодой королевы, вовсе не собиралась играть в строгость нравов и незыблемость семейных уз. Вот только предмет был выбран крайне неудачно - но опять же, Олимпия никак не могла намекнуть Мадам на безнадежность ее взглядов. Разве что Катрин попросить - пусть воспользуется своим положением, чтобы дать новобрачной пару-другую полезных советов.

42

Забавно было наблюдать за тем, как по-разному говорили трое ее собеседников об одном и том же парфюмере. Филипп – с благоговением и мечтательным придыханием, будто уже мысленно перебирал драгоценные флакончики с заключенными в них ароматами. Фуке – с отеческой снисходительностью государственного мужа, не понимающего, как можно восхищаться каким-то итальянским лавочником (хотя пышные кружева на груди министра благоухали ничуть не хуже, чем Филипп, разве что не так сильно).

Тон мадам де Суассон был пренебрежительно насмешлив, для нее, в отличие от Месье, парижский парфюмер явно не был светилом, заслуживающим поклонения. Минетт не сразу догадалась, почему, и только когда суперинтендант помянул рецепт, поняла, что Олимпия Манчини составляет свои духи сама. Слова графини подтвердили догадку, и принцесса взглянула на мазаринетку с новым интересом. Собственные духи, это же так… необычно! Матушка могла сколько угодно твердить, что краситься и душиться – удел женщин суетных и тщеславных, у Минетт не было повода ей верить, поскольку Генриетта-Мария оставалась суетной и тщеславной даже в годы полного траура и крайней нищеты. Собственно, и духи, которые на днях привели в такой восторг Филиппа, а сегодня заслужили похвалу мадам де Суассон, были получены Генриеттой-Анной от матери, поскольку самой младшей из Стюартов никто и никогда не дозволял еще принимать у себя торговцев дамским счастьем и уж тем более посещать их лавки.

Любопытство графини пожалуй даже льстило, но в первый момент Минетт чуть было не воскликнула: «А вот и нет, это духи Гатто», так велико было желание поставить на место бывшую фаворитку. Однако лгать ради столь мелочной цели? К тому же, ложь эту легко было проверить: Филипп наверняка помчится к парфюмеру за такими же духами, и что тогда?

- Вы угадали, мадам, - нехотя созналась принцесса. – Это не итальянский парфюм. Его подарила мне матушка, для которой делают духи монахини из Шайо. Так что мне нет смысла опасаться за свой секрет: вряд ли господин виконт кинется в женский монастырь разыскивать сестер, владеющих этим искусством.

Она и сама вряд ли отправится туда за новой порцией, когда закончится матушкин флакон: годы, проведенные в Шайо, были слишком скучны и грустны, чтобы Минетт хотелось снова вернуться в обитель, пусть даже и с кратким визитом. Нет, лучше ознакомиться с теми изысками, что предлагает этот знаменитый мэтр Гатто. В любом случае, она не рискует купить такие же духи, как у мадам де Суассон. Хотя…

На память вдруг пришел давний вечер в апреле 1654 года, когда десятилетняя принцесса впервые выступала в королевском балете «Свадьба Пелея и Фетиды». Ее роль – музы любовных песен Эрато – была совсем крошечной, даже меньше, чем роль Музыки, которую танцевала Олимпия Манчини, тогда еще мадемуазель. Генриетте надо было только выйти на сцену вместе с другими музами, дождаться своей очереди и прочитать заученные наизусть трогательные строки коротенького пояснения. Но она была напугана и в ожидании своего выхода нервно жалась к старшему брату Джеймсу, танцевавшему собирателя кораллов вместе с Филиппом и его придворными.

Да, этот вечер Минетт помнила хорошо: шум и суета за спиной заставили их с Джеймсом обернуться. В окружении шумной и суетливой толпы в уборную вплыла Олимпия Манчини, чтобы переодеться в костюм Музыки. Хихикающие и перешептывающиеся горничные утащили высокую черноволосую красавицу за расписную ширму в углу, а ввалившиеся следом за ней кавалеры встречали смехом и свистом каждый предмет туалета, снятый с мазаринетки и дерзко брошенный ею на ширму.

Невесомая сорочка, богато отделанная кружевами, соскользнула на пыльный пол, прямо под ноги вошедшему в уборную Людовику. Молодые люди, надеявшиеся увидеть чуть больше, чем прическу Олимпии, тут же расступились перед пятнадцатилетним королем. Луи поднял сорочку и прижал ее к щеке. «Еще теплая», - произнес он, глядя в глаза итальянки, которой пришлось подняться на цыпочки, чтобы выглянуть из-за ширмы. «Все мое тепло для вас, сир», - весело заявила бесстыдница под новый взрыв смеха и свиста.

Король стоял к Генриетте спиной, и она не видела его лица, только блестящие глаза Олимпии и ямочки на ее щеках. И долгий, неприлично долгий взгляд, прежде чем мазаринетка отвернулась, и горничные начали вынимать шпильки из ее прически. Луи снова поднес сорочку к лицу, прежде чем нехотя вернуть ее на ширму. «Незабываемый аромат», - произнес он негромко и быстро вышел из уборной, так и не став переодеваться.

В возобновившемся шуме и суете любопытная Минетт подобралась к ширме, чтобы узнать, чем пахнет сорочка Олимпии Манчини. Да, тогда, семь лет тому назад, она источала тот же самый манящий аромат фиалок. Семь лет, и те же самые духи? Что это, тонкий ход со стороны мадам де Суассон? Но ведь и в самом деле, трудно забыть то, чем дышишь уже семь лет. Однако этому можно помочь: вербена благоухает не хуже фиалок и может стать такой же незабываемой. Надо будет узнать у матушки, как зовут ту монахиню, что составляет ей духи, и лично съездить к ней. Поговорить. Объяснить. Выкупить рецепт, если нужно. А мэтр Гатто обойдется без ее патронажа, хватит с него и Филиппа.

Генриетта подняла глаза на Людовика, снисходительно дожидавшегося ответной речи турок. Я заставлю вас забыть фиалки, сир. Но вербену вы не забудете никогда.

43

Проявлял ли король нерешительность, не заговорив тотчас же, или это был тонкий ход с целью заставить посланцев Великого Султана понервничать? Хотя, с чего бы, если верительные грамоты уже были приняты и переданы в дипломатический реестр. Осман паша внимательно следил Людовиком и тем из министров, который стоял позади его кресла и нашептывал что-то на ухо королю. Показалось ли послу, что взор молодого короля был несколько рассеянным, а внимание увлечено чем-то помимо церемонии? Оставаясь в склоненном положении, Фераджи мог лишь краем глаз подсмотреть за стоявшими по обе стороны от него придворными в поисках подтверждения догадки, мелькнувшей в его голове. К кому же из всех присутствовавших было обращено внимание короля? К дамам, в этом Осман паша нисколько не сомневался, но к которой из всех?

Тонкая улыбка тронула уголки глаз почтенного посла, когда король наконец заговорил с ним, обращаясь через него к самому Султану. Ожидая перевод, Осман паша улыбнулся пришедшей в его голову мысли о том, что рано или поздно пассия Людовика выдаст себя, воспользовавшись духами, которые он поднес ей в качестве подарка, чтобы загладить вину своего советника. Теперь, глядя в лицо короля, он почти не сомневался в том, что дворянин, которого Бенсари бей так неосторожно задел на постоялом дворе, был никто иной, как сам король. Это подтверждали и туманные слухи, бродившие при дворе о недавнем отъезде Его Величества в Версаль, куда он якобы ездил на охоту в сопровождении двух самых близких ему вельмож.

Кстати, один из них был граф де Сент-Эньян, обер-камергер. Его появление в зале Осман паша заметил лишь краем глаз, но тут же поставил себе на заметку необходимость войти в доверие этого человека. А второй, о, второй был никто иной, как тот молодой человек, с которым так не ко времени повздорил Бенсари бей. Следовало бы наказать его за это и отстранить подальше от дворцовых дел и, если Осман паша не успел отдать это распоряжение раньше, то не стоило медлить после церемонии вручения подарков.

- Его Величество рад приветствовать Вас, Светлейший, - заговорил Бахтиари бей, переводя речь Людовика на турецкий, - И он с нетерпением ждет вестей от Великого Султана.

Стоило Бахтиари умолкнуть, как посол склонился перед королем, а вслед за ним и все его советники и слуги, так что, перед королевским взором всколыхнулось море яркой парчи и атласа с белоснежными гребнями тюрбанов. Выпрямившись, Осман паша заговорил, обратив на Людовика изучающий взор, благо, ему не возбранялось пристальное разглядывание лица французского монарха во время приема, как это было на Востоке.

- Вашему Величеству будет приятно узнать о том, что Великий Султан Мехмед чувствует себя великолепно и шлет сердечные приветствия своему христианскому собрату. Да ниспошлет Аллах благословения на эту землю и всех подданных Вашего Величества. Пусть дни Вашей славы множатся, а достижения простираются так далеко, как желает того Ваше Величество во благо Франции.

Бахтиари бей переводил его слова, не довольствуясь лишь скудными общими фразами, а добавляя к ним еще больше поэтических выражений, свойственных Востоку, так что речь посла в его исполнении сделалась втрое длиннее. Тем временем слух Фераджи уловил звуки знакомого ему голоса - крики доносились со стороны террасы, где оставался Бенсари бей вместе с посольской охраной. Не имея возможности тут же узнать, что там происходило, Осман паша украдкой сделал знак одному из советников отойти в сторону, чтобы выяснить причину криков. Сам же он принялся открывать один за другим сундуки с драгоценными камнями, шелками, атласом, парчой, ящики со слоновой костью, россыпями самоцветов и драгоценные шкатулки с флаконами духов и ценных лекарственных снадобий, которыми особенно гордился, так как выбрал их лично из запасов султанского провизора, ведавшего здоровьем жен и наложниц самого султана.

44

Снаружи на террасе перед дверьми в Большой Зал.

Справедливое возмущение де Вивонна могло обмануть кого угодно, но только не Филиппа. Он прекрасно понимал, каковы были истинные намерения графа, и не стал бы мешать ему, не окажись молодой Виллеруа пешкой в этой игре в отмщение.

- Понимайте меня, как Вам угодно, маркиз, но на этот раз Вам следует уйти. Ступайте вперед, - тихо проговорил он, но для новоиспеченного лейтенанта его слова были что масло, попавшее на разгоравшийся огонь. Вспыхнув до корней волос, Виллеруа решительно выступил вперед и встал лицом к лицу к де Варду. Роковые слова были готовы сорваться с языка юноши, что решило бы не только исход этой стычки, но, к немалому огорчению многих, и его собственную судьбу.

Не теряя ни секунды на размышления, де Курсийон с силой схватил Виллеруа за локоть и оттолкнул его к дверям. Заняв его место, он смерил строгим взглядом де Варда, метавшего молнии и готового, как казалось, вызвать на поединок всех присутствовавших.

- Успокойтесь, маркиз, - холодный тон де Курсийона контрастировал с накалом эмоций двух дворян, между которыми он встал подобно живому щиту. - И Вы, граф. Вы выбрали крайне непозволительное время и способ для достижения своих целей, - он повернулся к де Вивонну и тихо произнес. - Впредь решайте вопросы чести, не затрагивая долг перед Его Величеством.

- Этот мальчишка Виллеруа сам был готов вызвать этого негодяя, - граф позволил бы себе более гнусное выражение в адрес турка, но де Курсийон не дал этому слову сорваться с его губ.

- Готов или нет, но он достаточно зрел для того, чтобы самому решать, с кем и ради чего скрещивать шпаги. Не думаю, что преданность королю позволит ему сделать это вопреки клятве офицера, - маркиз строго глянул на де Вивонна и повернулся к де Варду. - Как и вам обоим, господа. Надеюсь, что вы поступите как вам велит офицерский долг. Долг придворных Его Величества.

- Тысяча чертей, Данжо! Я прежде всего дворянин! И Мортемар! - вскричал  де Вивонн, не пожелавший так просто расстаться с почти угодившей в его руки жертвой. - Я все равно доберусь до этого негодяя! Так и знайте, маркиз! И Вы, де Вард! Да да! Так и знайте, я доберусь до него, даже если мне придется скрестить шпаги с Вами для начала.

- Луи-Виктор, - прошептал де Курсийон, крепко сжав локоть де Вивонна, чья рука угрожающе легла на эфес шпаги. - Эти люди гости короля. Вы что же, хотите оскорбить Его Величество, вызвав на поединок одного из его гостей прямо на пороге дворца? Черт возьми, - он понизил голос и наклонил голову, посмотрев в голубые глаза налитые такой ненавистью, что могли бы растопить ледяные глыбы. - Возьмите себя в руки, Луи-Виктор. В любое другое время я счел бы Ваше намерение за благородный позыв решить вопрос чести раз и навсегда. Моя рука, если понадобится, к Вашим услугам. Но только там и тогда, когда это не будет противоречить воле короля. И намерениям короля. Понимаете Вы или нет?

- Отпустите меня, -
буркнул де Вивонн и отступил. - Де Вард, где и когда Вам будет угодно! Пришлите своего человека договориться об условиях.

- Опомнитесь, граф! - повторил де Курсийон, но, услыхав, как в зале смолкла музыка, понял, что следовало воспользоваться моментом. - Идемте со мной. Вас хочет видеть король.

- Что? Меня? - вскинул брови тот и обернулся в сторону турка, отошедшего в тень.

- Вас. Всех, -
спокойно ответил маркиз, отпустив рукав его мундира. - Всех кроме тех, кто занят в карауле. Ступайте в зал. Маркиз! - он догнал Виллеруа и заботливо стряхнул капли дождя с его плеч. - Вам бы обсохнуть, друг мой.

На пороге он обернулся к де Варду и кивнул ему на прощание. Лучше бы действительно на прощание, этот бретер не зря был сослан с экспедицией в одну из провинций. Хотя осуждать его за вспышку гнева на де Вивонна, маркиз не стал бы - долг службы прежде всего - для Варда это были не пустые слова. А вот мог ли де Вивонн поступиться честью семьи и своей личной гордостью ради долга перед королем? Это хороший вопрос. Как и то, сумел бы маркиз де Виллеруа совладать с эмоциями и устоять перед искушением бросить первый в своей жизни вызов на поединок. Как бы то ни было, Филипп решил оставить эти размышления при себе и доверить их только собственным мемуарам, в которых записывал все события, пережитые им при дворе.

45

Дворец Фонтенбло. Зал для Игры в Мяч. 2

Не следовало возвращать княжеский перстень Дегре. Комиссар Шатле, хоть и показался человеком разумным и надежным, все же оставался всего лишь полицейской ищейкой. Сумел ли он убедить его в необходимости сохранять молчание о происшествии в доме советника парламента? Дю Плесси-Бельер задавался этим вопросом вместе с тем, рассуждая о том, насколько он мог рассчитывать на хладнокровие Людовика в этом деле. Не станет ли король делать преждевременные выводы о виновности кузена, тогда как практически все - и улики, и свидетельства домочадцев Бонвиля могли оказаться против него.

- Черт возьми, что князю вообще было делать у советника парламента, - бормотал про себя Франсуа-Анри, вполне осознавая, что ответом могли быть прелести юной дочери Бонвиля, а вовсе не политические интриги ее отца. Да и были ли они, эти интриги? Из всех советников, именно Бонвиль отличался самым покладистым нравом и готовностью во всем петь по указке... на этой мысли Франсуа-Анри отворил дверь коридора для прислуги в галерею Оленей, откуда до Большого Зала было всего несколько шагов.

- А по чьей же указке поет наш уважаемый советник? После смерти кардинала управление делами парламента перешло по наследству тому, кто был наиболее близок к нему по этой части... но, не к королю, нет.

Обдумывая про себя, к кому, если не к трансильванскому принцу, могли вести нити этого чудовищного преступления, маршал даже не замечал того, с какой готовностью перед ним, вчерашним узником Бастилии, расступались придворные, толпившиеся перед входом в Большой Зал. Он так и появился в парадных дверях в глубокой задумчивости и не сразу почувствовал на себе взгляд черных  глаз, словно ожидавших увидеть его именно в тот момент. Когда же он поднял взор и посмотрел перед собой, взгляд этот был обращен в другую сторону. Она не смотрела, не видела его, словно не желала смириться с тем, что он вообще оставался в поле ее зрения... это горькое как полынь чувство наполнило душу Франсуа-Анри еще до того, как он осознал, что не являлся предметом внимания графини де Суассон, блиставшей улыбкой, красотой и драгоценными бриллиантами под руку с Месье, не уступавшим ей ни в том, ни в другом, ни в третьем. Вместе они выглядели весьма таинственно и привлекали бы к себе всеобщее внимание, если бы не еще более блистательный и дорогостоящий вид даров, которые по приказу посла были расставлены перед взорами королевской семьи.

Не желая оказаться замеченным в дверях, словно он только что вошел, Франсуа-Анри прошел в глубину зала, предпочтя оставаться в дальних рядах, что при его росте вовсе не мешало ему взирать на происходящее поверх голов придворных дам и кавалеров, занимавших позиции в первом и втором рядах. Искушение незаметно приблизиться к графине де Суассон и поразить ее еще одной выходкой, вынудив быть любезной с ним хотя бы на виду у всего двора, было столь сильным, что дю Плесси-Бельер не заметил, как продвинулся настолько близко, что отступление назад было уже невозможным.

Остановившись позади де Лозена, развлекавшего легкомысленными комментариями фрейлин Мадам, маршал тихо рассмеялся над невольно срывавшимися возгласами восхищения дебютанток. Искренний и неподдельный восторг белокурой мадемуазель де Лавальер вызывал у него снисходительную усмешку. А вот колкие реплики ее подруги, непоседливой кареглазой брюнетки де Монтале, заставляли маршала тихо шептать слова одобрения - эта девица могла далеко пойти, если бы имела вкус к интригам, но в своей непосредственности проигрывала более сдержанной и скрытной мадемуазель де Рошешуар, стоявшей в первом ряду почти бок о бок с Мадам - не это ли было доказательством того, что для продвижения требовался не только живой ум и острый язычок, но и толика сдержанности и предусмотрительности.

- Мне кажется, или я поймал Вас за размышлениями о суетности бытия, - смеясь, обратился к нему де Лозен, обернувшись с ироничным видом. - Да... тщетные усилия. Этими побрякушками турки могли впечатлить двор в прошлый раз. Но сегодня, - он красноречиво скосил взгляд в сторону короля. - Невысокого полета эта птица, как выходит на поверку.

- Как знать, может быть у посла припасено в рукаве что-нибудь еще... более впечатляющее? - проговорил дю Плесси-Бельер с таким видом, будто бы уже с полчаса как наблюдал за церемонией. - Милые дамы, я рад вас видеть снова, - он вежливо склонил голову и даже приподнял шляпу с пышным плюмажем, демонстрируя всем своим видом, что в его глазах настоящие драгоценности, заслуживавшие внимания, стояли перед ним.

46

Да уж, девицу Монпансье не зря прозвали амазонкой, бьет не в бровь, а в глаз. Анна рассеянно улыбается, делая вид, что страшно заинтересована новой порцией подарков, но в ушах у нее все еще гудят тревожным колоколом слова племянницы. Старая королева украдкой косится на Марию-Тересу, от которой ее теперь отделяет Людовик, но та сидит с каменным лицом и смотрит куда-то перед собой отсутствующим взглядом. Кто бы подумал, что это лицо всего несколько минут тому назад залило сначала румянцем, а потом смертной, страшной бледностью, так что Анна даже испугалась, когда бедная девочка откинулась на спинку кресла, словно отшатнулась при виде мужа.

Анна морщится, вспоминая эту бледность и сдавленный вскрик (точнее, писк) невестки, отнюдь не подобающий королеве. Да, французский двор мало похож на мрачное молчание придворных в тихих залах Эскориала и Алькасара, здесь сплетничают все и сплетничают зло. Марии-Тересе придется привыкнуть, как когда-то привыкла она, слушая упреки в супружеской неверности. Кого ей только не приписывали светские злословы, от Антуана де Море и Бэкингема до Ларошфуко и Луи де Кавуа. Но Анна всегда встречала подобные слухи насмешливым презрением, даже если они были недалеки от истины. И уж точно не в падала в такую панику, как Тереса. Бедняжке надо многому учиться.

Взгляд зеленых глаз мельком скользит по открытым сундукам: королева-мать слишком плохо видит, чтобы отдать должное драгоценным украшениям и богатым тканям. Зато слух ее все еще остр и тонок, и недовольные голоса и крики, доносящиеся сквозь трели скрипок, заставляют ее глаза повернуться к высоким окнам, выходящим на террасу, а сердце – болезненно сжаться. Что это? Опять? Она тревожно вглядывается в темноту за окнами и начинает медленно приподниматься при виде открывающейся двери, готовая закричать, предупредить сына, если убийцы…

В щель просачивается кто-то в красном мундире гвардейца, и Анна не сразу признает в мокром и взъерошенном гвардейце знакомый силуэт. Юный Виллеруа, недавно восхищавший дам чудесами выездки и грацией, сейчас похож на мокрого воробья, безопасного и беззащитного. Королева-мать с облегчением оседает в кресле, и ее плечо тут же сжимает твердая рука, словно желая успокоить и подбодрить. Нет, положительно, сердце у Анн-Мари при всей ее грубой прямоте доброе. И за семью она радеет, оттого и была так дерзка. Наверняка, подобные мысли о молодой королеве и дю Плесси-Бельере приходят в голову не только ей, уж больно странная вся эта история с Бастилией и возвращением из нее. Надо будет поговорить об этом с Ланнуа, пусть узнает, что говорят другие дамы, да и мужчины тоже, ведь, что бы они про себя не утверждали, злейших сплетников, чем мужчины, не придумать.

Анна разворачивается, чтобы отыскать взглядом свою гофмейстерину, но вместо герцогини де Ланнуа видит дю Плесси. Легок на помине – вот он, зубоскалит с фрейлинами. Интересно, знает ли он, что говорят о нем и мадам де Суассон? Еще интереснее, знает ли об этом Луи? И если нет, кто откроет ему глаза? Найдется ли второй такой смельчак, как Фуке?

Но за мыслями о том, как извести фаворитку, упорно, неудержимо копошится другое: мерзкий, липкий страх. Что, если до Людовика дойдет совсем другой слух? Не о маршале и графине, но о маршале и королеве? Что, если он поверит?

А за всем этим прячется еще один вопрос, который Анна не желает, не может себе задать: что, если это правда?

И кто тогда будет бабушкой дофина – она или Сюзанна де Руже?

47

Олимпия де Суассон
Генриетта Орлеанская
Никола Фуке

Лучезарная улыбка была ответом на искусно разыгранный испуг Олимпии де Суассон. Филипп мягко обвел пальцами полукруг и изящным жестом прирожденного танцора приложил их губам.

- Вы выдали себя, моя дорогая! И даже я услышал Ваш секрет. Но, мои губы запечатаны, -
он кокетливо наклонил голову, словно в эту же минуту его скромность осаждала целая армия модников и модниц, требуя огласить секретный ингредиент знаменитых духов мадам де Суассон.

- Нет, нет! Ни слова! Ведь могут же между друзьями быть свои маленькие секреты, - проговорил он, улыбаясь графине и между делом оглядываясь на Людовика, заметил ли тот, что не ему одному открыты сокровенные тайны, которыми женщина готова поделиться далеко не с каждым, не с любовником уж точно, но с другом - а вот Филипп как раз считал себя лучшим другом Олимпии де Суассон. Впрочем, как и других парижских модниц и щеголей, готовых поделиться с ним секретами лучших парфюмов, тонкостей наложения макияжа, завязывания бантов и укладки локонов. При этом, справедливости ради следовало отметить, что щедро отдавая место в своем сердце для хранения всех доверенных ему секретов и тайн, Месье на самом деле оставался верен каждому из доверителей, не разглашая их тайн и редко делясь собственными.

- Вербена... хм, - не удержался он от капризного жеста, но, заметив сияющую улыбку Анриетт, почувствовавшей себя польщенной, тут же напустил на себя задумчиво романтичный вид, - Да, положительно, вербена ассоциируется у меня с преданиями о тех временах, когда во Франции блистал неистовый Роланд, а за Ла Маншем зарождалось королевство паладинов... как их называли? Рыцари Круглого Стола? Не так ли, свет мой?

Отдав должное историческим корням юной супруги, проведшей практически всю свою жизнь во Франции, Филипп счел исполненным свой долг внимательного мужа и вновь обратился в слух. И было зачем - уж если кому-то и было известно и приезде мэтра Гатто в Фонтенбло, так это вездесущему суперинтенданту или маршалу дю Плесси-Бельеру, который помимо своей официальной должности Маршала Королевского двора прекрасно справлялся с обязанностями поставщика самых модных веяний ко двору. Уж этот человек наверняка знал обо всех новинках в Марэ, как и обо всех передвижениях тамошних товаров.

- Так может быть, нам следует спросить месье маршала? - с невинным видом поинтересовался Филипп, тщетно пытаясь скрыть все возраставшее любопытство.

Он даже ни разу не глянул в сторону раскрываемых один за другим сундуков с драгоценными тканями, камнями и маслами, привезенными в дар королю. Впрочем, это было вполне извинительно со стороны Месье - ведь он уже получил свою долю подарков, причем, львиную по его мнению. В сравнении с тем, что демонстрировал Фераджи пред взором короля, подарки, полученные два дня назад Месье и Мадам, были во сто крат богаче и ярче. Или же в этом всем сыграла роль новизна, вернее ее полное отсутствие?

- О! А вот и он сам! - вскрикнул Филипп, заметив великолепную шляпу маршала, показавшуюся в задних рядах, откуда он не замедлил продвинуться вперед и оказаться в нескольких шагах от их тесного кружка.

- О, мадам, - в наигранном волнении герцог едва не схватил Олимпию де Суассон за руку, но, разыграв отчаяние, тут же указал перстом на любезничавшего с фрейлинами Генреитты дю Плесси-Бельера, - О, прошу прошу, дорогая графиня. Уж перед Вашим обаянием этот прожженный сфинкс не устоит - он просто будет обязан рассказать Вам и Анриэтт, где он прячет этого знаменитого парфюмера. Бог ты мой, да у меня такое предчувствие, что этот месье Гатто уже где-то здесь... - он таинственно улыбнулся и покосился на суперинтенданта, словно видя перед собой корсара, готового похитить любого, кто знает тайну любимейших духов парижан.

- И наверняка месье маршал прячет его где-то. Пожалуйста, пожалуйста, дорогая графиня, мы с Анриэтт просим, умоляем Вас вместе, не так ли дорогая? - многозначительный взгляд полный отчаянной мольбы был обращен к герцогине Орлеанской, призывая ее присоединиться к просьбе, - И я клянусь душой, более не помешаю никому слушать пространные речи посла... и Его Величества, - поспешил заверить он уже шепотом, перехватив мимолетный взгляд королевы-матери, брошенный в их сторону.

В том, что их порицали за легкомысленные разговоры, сомнений быть не могло - взгляд изумрудных глаз Анны Австрийской был настолько суровым, что Филипп поспешил отвести взгляд и сделать вид, что не заметил упреждающий призыв к благочестию.

48

Олимпия де Суассон
Генриетта Орлеанская
Филипп I Орлеанский

Изображая веселье в тон Месье, Никола Фуке также, как и принц, беззвучно рассмеялся над шутливым испугом графини и тут же поклонился ей, протянув обе руки к пальчикам королевской фаворитки.

- О, мадам, все Ваши секреты надежно спрятаны в глубине моего сердца. И этот в том числе, - сообщил он ей доверительным тоном, словно речь шла о ключе к его личной сокровищнице.

Впрочем, по своей ценности иные секреты Олимпии де Суассон могли и впрямь сравниться с сокровищами, ведь при правильном ведении тонкого шантажа, в котором не сумели бы его уличить даже самые искушенные злодеи, эти секреты можно было обменять на гораздо более ценное достояние - лояльность фаворитки короля к рвущемуся в первые министры суперинтенданту и, главное и самое важное, ее слово в его пользу. Он принял к сведению тот немаловажный факт, что все духи мадам де Суассон несли в себе нотки фиалок и это давало простор для кое-каких догадок. Что же до вербены в духах Мадам, то и это следовало придержать в памяти, ведь случай использовать эту ценную информацию мог представиться и даже скорее, чем ожидалось - от Никола Фуке не ускользнул взгляд, обращенный юной принцессой в сторону короля, и нет, господин суперинтендант нисколько не обманывался в его значении, скорее даже удивился тому, насколько он недооценивал положение вещей в королевской семье.

- Вы как всегда безупречны в отражении атаки, мадам, -
с неподдельным восхищением в голосе произнес Фуке, не отпуская пальчики графини, ее шутливый намек на его способность перекупить любой секрет попал в цель, и виконту пришлось сделать изрядное усилие над собой, чтобы продолжать улыбаться как ни в чем не бывало, - Ваши предки, должно быть, водили римские когорты далеко за пределы цивилизованного мира и, конечно же, одерживали блестящие победы. Как и Вы, мадам, - он с особенным упором повторил эту фразу, заглянув в черные глаза римлянки. - Как и Вы, мадам.

Между тем, при всем желании вникать в подробности обмена речами короля и турецкого посланника, Фуке никак не удавалось сосредоточиться. Филипп Орлеанский ворковал голубем над их ушами, привлекая все внимание и слух к собственной персоне, так что даже Ее Величество вдовствующая королева обратила на их группу суровый взгляд. Покраснев, будто школяр, пойманный за чтением непотребной литературы во время литургии, Фуке изобразил вежливую улыбку одними уголками губ и обратил взор и все свое внимание на послов.

Но не тут-то было! В ту же минуту Месье едва не на весь зал воскликнул: "А вот и он!", заставив большую половину зала обернуться вслед за ним на высокого молодого вельможу, прошедшего к первым рядам из глубины зала. Дю Плесси-Бельер, собственной персоной, щеголеватый даже в суровой военной форме. И только гневные возгласы и тревожный звон распахиваемых створок застекленных дверей заставили всех немедленно отвести взоры от маршала. На пороге зала со стороны террасы появился маркиз де Виллеруа, а немного погодя вслед за ним вошел и новый секретарь Его Величества маркиз де Курсийон. Вид молодого лейтенанта был настолько потрепанным, что вызвал невольные вздохи сожаления и удивления. "Ах, неужели наш месье Танцмейстер снова появился в Большом Зале в подмоченном виде!" - послышались насмешливые реплики и сдавленные смешки. Сам виконт также, как и все, с трудом удерживался от ироничной улыбки в адрес молодого человека, чье невезение по части блистательного выхода невозможно было подчеркнуть с большей точностью. Появись он чуточку позднее дю Плесси-Бельера или хотя бы за несколько минут до него, и разительный контраст между ними не породил бы немедленные кривотолки и сплетни.

Наблюдая за реакцией на появление Виллеруа, виконт между тем внимательно прислушивался к мольбам Филиппа Орлеанского, ожидая услышать невольное признание графини де Суассон в своей особенной близости с маршалом двора - такой, что ей действительно могли быть известны его планы, или же она могла вынудить маркиза поделиться ими. Ради очаровывающей улыбки и томного взгляда черных как омуты глаз римлянки.

49

Суровость, с какой его отчитал маркиз де Курсийон, не шла ни в какое сравнение даже с гневными речами герцога де Невиля, который нередко проявлял свои ораторские таланты и убедительное красноречие в воспитательных целях. О, к его то речам юный наследник чести и титула де Невилей был привычен и уже с некоторых пор приучился пропускать мимо ушей все выговоры. Но было в тоне, а главное, в доводах де Курсийона что-то такое, к чему Франсуа прислушался даже помимо воли. Он говорил об офицерской клятве и долге перед королем с такой убежденностью, с какой мог говорить только человек, сам положивший жизнь во имя долга. Вот доводы, против которых не посмел возразить даже известный забияка и бретер де Вивонн. Глядя на то, как граф молча вложил шпагу в ножны и отступил, Франсуа почувствовал облегчение - если даже горделивый потомок Мортемаров соглашался на мировую, то и ему не будет зазорным проявить снисхождение по отношению к слуге посла, являвшегося личным гостем короля.

Понурив голову, маркиз прошел к дверям, которые тут же были распахнуты перед ним настежь, будто бы караульные швейцарцы только того и ждали. Остановившись на пороге, Франсуа не решался сделать следующий шаг и войти в зал, освещенный сотнями свечей, ярко горевших в огромных люстрах, подвешенных под потолком, и канделябрах, расставленных на высоких шестах вдоль стен. Он и подумать не успел о том, что явится на королевский прием в столь неприемлемом для офицера и придворного виде. Ручейки стекали с голенищ его высоких кавалерийских сапог, образовывая лужицы воды на сверкающем паркете под его ногами, поникшие перья плюмажа свисали с полей щегольской шляпы, сверкая бисеринками дождевых капель. И только блестящая боевая кираса оставалась таковой, как ей и должно быть - блестящей и грозной на груди верного гвардейца Его Величества.

По тому, как в миг затихли и тут же возобновились приглушенные разговоры в толпе зрителей, Франсуа, прекрасно знавший придворные нравы, сразу же понял, что сделался предметом всеобщего внимания. Он поднял голову и сдернул шляпу, чтобы отвесить поклон перед Их Величествами, и тут же отошел в сторону, зажав многострадальную шляпу под мышкой. Теперь, его спасением будет только то, что находилось в сундуках, представленных вниманию короля и его двора. В душе Франсуа молился, чтобы подарки посла турецкого султана оказались настолько впечатляющими богатством и роскошью, чтобы все присутствующие тут же позабыли о нем.

Но кроме этой молитвы, в самой глубине сердца, маркиз молился еще об одной милости судьбы, и что уж там, именно это заботило его куда больше, чем все остальное. Пользуясь значительным ростом, которым он уступал лишь самому королю, он принялся высматривать среди придворных знакомое и милое его сердцу лицо. Ища среди дам Ору де Монтале, Франсуа уже отчаялся было увидеть ее и поймать ободряющий взгляд карих глаз, когда заметил ее из-за плеча дю Плесси-Бельера. Лицо юного лейтенанта тут же просияло счастливой улыбкой, будто вовсе и не он явился перед всем двором в подмоченном виде с уныло повисшим плюмажем на шляпе. Теперь все его мысли и чаяния были там - рядом с дю Плесси-Бельером, а точнее, уж если быть честным перед собой и всеми, на месте маршала, который говорил что-то Оре и стоявшей рядом с ней Луизе.

Ведомый желанием оказаться рядом с милой де Монтале во что бы то ни стало, Виллеруа принялся прокладывать себе дорогу сквозь плотные ряды толпы, пока не оказался достаточно близко, чтобы заговорить с девушкой без риска перебить посла или же самого короля.

- Ора! Ора, я здесь! -
зашептал Франсуа, будто бы ни сама де Монтале, никто другой вокруг них не заметили его появления в зале, и галантно, насколько это позволяло стесненное со всех сторон пространство, отвесил поклон обеим подругам. - Как жаль, что я опоздал. Ничего важного еще не случилось? Это только начало, да? Маркиз, - вежливо поклонившись, Виллеруа по-дружески улыбнулся дю Плесси-Бельеру и заговорщически шепнул: - Ваш парфюмер уже прибыл из Парижа.

50

Генриетта Орлеанская
Филипп I Орлеанский
Никола Фуке

О, как хорошо они с Фуке понимали друг друга - просто с полуслова. И как фальшиво прозвучали слова его о спрятанном секрете. Мадонна, спаси и сохрани от таких хранителей чужих секретов - Олимпия ничуть не сомневалась, что господин супреинтендант только и ждет удобного момента и подходящих ушей, чтобы излить весь накопленный им яд с пользой для себя. И с ущербом для нее. Глядя в его холодные глаза, в которых не отражалась любезная улыбка, графиня чувствовала себя мышью, с которой играет мягкая кошачья лапа - и стоит мышке уклониться хоть на дюйм, из ее мягких подушечек тотчас покажутся цепкие стальные когти.

Лицо застыло, устав держать беспечную усмешку. Спасибо Месье - его маловразумительная шутка про рыцарей и вербену вернула толику искренности веселой маске на лице итальянки. Она не имела ни малейшего понятия о том, кого имел в виду Филипп, но Мадам, судя по недоуменно вскинувшимся бровям, была осведомлена о предмете шутки не более ее, и это-то и развеселило Олимпию, так что попытку Месье следовало признать удачной.

Пример Филиппа оказался заразительным - Фуке тоже решил блеснуть познаниями в классической истории, и на сей раз графиня рассмеялась, прячась за веер, но тут же сложила его.

- Ба, мне следует обидеться на вас за столь сомнительный комплимент, мой дорогой виконт! - она с укором в голосе легонько стукнула министра-острослова веером по руке, которая не спешила выпускать на свободу ее пальцы. - Да, за двести лет до Рождества Христова мои предки, все эти бесконечные Луции, Авлы и Гнеи Гостилии Манцины, водили войска и на Карфаген, и на Македонию, как и положено римским консулам, но вот насчет побед... Если я так же везуча, как они, то горе мне - все мои кампании обречены на поражение. А впрочем, нет, я не стану на вас обижаться - на самом деле, вы весьма польстили мне, напомнив, что и при французском дворе есть люди, не считающие нас, Манчини, потомками сицилийских пастухов.

Или бандитов - ей приходилось слышать и такие шуточки в свой адрес. Что ж, если ее отец и сделал в свое время большую глупость, женившись по любви на девушке из семейства Мадзарини, по крайней мере, эта глупость привела ее в Париж - и в объятия Луи. За это можно простить дядюшке и каплю плебейской крови, примешавшуюся к наследию римских патрициев. Что же до побед... О, вот она - ее блестящая победа, снисходительно рассматривает разворачиваемые перед ним подарки с таким видом, будто вот-вот зевнет от скуки. Если бы она могла признать эту победу вслух! Хотя и другие не намного уступают блеском. Взять хотя бы...

Память тут же услужливо подсказала имя - и нет, не мужа. Олимпия невольно поморщилась, но, как назло, Филипп, не умолкавший ни на минуту, вновь завел речь о маршале - будто нарочно дразнил ее.

- Вы что же, хотите, чтобы я позвала его прямо сейчас, мой принц? - остатки улыбки покинули лицо мадам де Суассон, и она с недобрым прищуром глянула на флиртующего с фрейлинами дю Плесси. - Мне кажется, что это не лучшая идея. К тому же, если вы и впрямь желаете узнать у него столь важную тайну, я буду худшим из посредников в этом деле. Маркиз солжет мне в силу давнишней своей привычки и из чистого упрямства. Если вам нужна правда о его гостях, вам лучше спросить о том самому. И если можно - когда меня не будет рядом.

Глядя в карие глаза Месье, она упустила момент появления в зале лейтенанта де Виллеруа, но стоило Олимпии сделать шаг назад, готовясь оставить общество герцога и герцогини Орлеанских, и слух ее тут же уловил знакомое имя, перекатывающееся с языка на язык. "Подмоченный маркиз", - фыркнула одна из фрейлин у нее за спиной, и графиня невольно поджала губы, чтобы не рассмеяться. Бедный Франсуа - на такое прозвище он явно не рассчитывал.

Она поискала виновника дамских пересудов взглядом - сначала у дверей, затем у окон в сад, пока не догадалась вернуться к мадемуазель де Монтале, делившей свои восторги по поводу посольских даров между Лозеном и Плесси-Бельером. Интуиция не обманула мадам де Суассон - невезучий маркиз обнаружился рядом с дамой его сердца. Без шляпы и за спинами мужчин он не показался Олимпии таким уж мокрым, ну разве что русые кудри висели вдоль лица жалкими прядями, прилипая к щекам и лбу, но это не слишком портило юного наследника де Невилей - куда хуже был устремленный на фрейлину восторженный взгляд, придававший юноше несколько дурацкий вид.
О молодость, о первая любовь!

51

Обмен остротами вокруг нее сделался, на вкус Минетт, уж больно утонченным: монахини Шайо не считали нужным снабжать своих воспитанниц ни рыцарскими романами, ни трудами древнеримских классиков, и если в мифологии римлян и греков принцесса разбиралась довольно сносно благодаря обильным цитатам и аллюзиям в пьесах и галантных романах, которыми тайком зачитывались пансионерки, то в остальном ее познания о древнем мире ограничивались пересказами истории для школяров, почерпнутыми из книг братьев: Гарри и отчасти Джеймса, когда они оба еще жили с матерью в Париже. Вот почему она поморщилась, сначала недоверчиво, а затем и недовольно, слушая высокопарные претензии мадам де Суассон на родство с древнеримскими военачальниками. Смешно. Кто был способен поверить этой выскочке? Уж разумеется, не они с Филиппом, потомки Людовика Святого, а значит, древних франкских королей. Насколько древних, Генриетта вспомнить не могла, как ни старалась, но то было и не важно, ведь в любом случае, какие-то Манчини никак не могли сравняться с ними родом.

Пожалуй, еще немного, и Минетт преисполнилась бы презрения к графине за непомерные притязания, но в этот момент та с таким пренебрежением отозвалась об этом несносном кумире мужа, дю Плесси-Бельере, что Ее Высочество простила Олимпии Манчини сразу все, увидев, наконец, союзницу в море женщин, неровно дышащих к этому записному сердцееду. Само собой, признаваться графине в том, что и у нее есть личный зуб на маршала, она не собиралась, да это было и не нужно.

- Нет, погодите, мадам, не оставляйте нас, - Генриетта ловко ухватила мадам де Суассон за локоть и потянула обратно, в первый ряд. – Плесси-Бельер с его секретами не стоит вашего общества. Тем более, если он и вправду такой неисправимый лжец, как вы изволите считать. Причем я думаю, мне стоит вам поверить, ведь вы знаете его намного дольше.

Не выпуская руку Олимпии де Суассон, она с лукавой улыбкой заглянула в глаза супругу:

- А вы, Ваше Высочество, о чем вы думали, собравшись отрядить графиню послом для выяснения секрета, который ей самой не интересен? Ведь если маршалу известно, что мадам де Суассон не покупает духи у парфюмеров, станет ли он делиться с ней столь важной тайной? Нет, тысячу раз нет. Но если вам и вправду важен этот Гатто, я сама спрошу его. Тем более, что у меня имеется предлог.

Напомнив самой себе о помолвке Армана, принцесса перестала улыбаться. Поздравлять брата своего бывшего теперь уже поклонника с предстоящей женитьбой? Вот докука! Легко представить, как он посмеется над ней в душе и что подумает. И пусть. В конце концов, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

- Ведь мне он не посмеет солгать, не так ли? – Минетт вопросительно взглянула на графиню, ничуть не сомневаясь в положительном ответе, но на всякий случай уточнила: - Или нам лучше отрядить послом месье де Во? Уж вы сумеете выведать правду, виконт, не так ли? Хотя нет, вам он не сознается, я чувствую. Значит, все таки я. Что ж, да будет так. В конце концов, кому, как не мне, следует позаботиться о моих фрейлинах и удалить от них сего опасного субъекта.

52

Длинные монологи, которыми им пришлось обменяться, согласно протоколу, закончились и настало время краткой вежливой беседы, опять же, на общие темы, четко выверенные и расписанные ему в записке, поданной де Бриенном еще до начала конной карусели. Тогда Людовик лишь мельком взглянул на перечень вопросов, которые Государственный Совет и сам де Бриенн сочли неопасным задать во время приема. Теперь же, когда этот человек и все его окружение стояли перед ним, Людовик с пренебрежением вспомнил о той записке - что могли предвидеть или предугадать его кабинетные дипломаты, из которых лишь де Креки и де Грамон имели некоторое представление о иноземных дворах и их нравах? Впрочем, был еще де Курсийон, но он молод и не прошло и недели, как он вернулся ко двору из провинции. Советоваться с ним на глазах у всех было бы чересчур - Людовик с трудом подавил улыбку, заметив грусть на задумчивом лице матушке, наверняка читавшей одну из молитв розария за упокой души его наставника, верного министра, который оставил дела слишком рано по ее мнению. Впрочем, иной раз и сам король думал так же, когда по привычке желал узнать мнение или совет кардинала.

- Кстати, де Лионн, что с переводом... не будут же нам толковать речи посла его собственные советники? Вы разве не заметили, что по-французски речь Фераджи звучит едва ли не вдвое длиннее.

- Сир, я послал за виконтом де Сент-Аманом. Он единственный при дворе, кто знаком с турецким и фарси... кроме его отца, графа, конечно же, - шепнул в ответ де Лионн, склонившись над правым плечом короля, тогда как граф де Бриенн так же наклонился с левой стороны и тоже зашептал королю на ухо.

- Дело в том, что восточные языки используют гораздо более емкие словосочетания, Сир. Их речь кажется краткой, но только на слух. На деле же, они весьма многословны и их обращения изобилуют сравнительными оборотами и цветистыми пожеланиями.

- Да, это мы заметили, - согласился Людовик и кивнул королеве, застывшей в своем кресле подобно изваянию. - Не так ли, Ваше Величество? Можно подумать, что господин посол декламирует стихи в нашу честь. Или... в Вашу? - легкая улыбка тронула уголки губ Людовика, но была ли она обращена к его супруге или же к появившемуся на пороге террасы Виллеруа?

Позволив себе легкий вздох облегчения, Людовик тут же обратил лицо к королеве-матери, чтобы не столь уж явно показывать свою озабоченность приключениями новоиспеченного лейтенанта. В конце-концов, он послал за ним де Курсийона - а у того была не просто голова на плечах, а целая канцелярия, он наверняка нашел способ как отговорить маркиза от опрометчивых поступков, к которым того могли склонить обстоятельства или же... краем глаз Людовик заметил появившегося в зале де Вивонна, на чем лице были написаны весьма растрепанные, если не злые чувства.

- Должно быть господин посол одарил Вас, матушка, и Ее Величество, своими лучшими дарами, - произнес Людовик с нарочито ленивым прононсом, так, чтобы его слышали все, - Чему я, кстати, совсем не противлюсь. Если господин посол пожелал бы выказать нам свое уважение и любовь своего правителя Великого Султана, то лучшего способа он не мог изыскать, как порадовать нашу королеву и нашу матушку.

Эти слова короля привели зал в то возбужденное состояние, которое можно сравнить с командой "Вольно" на плацдарме, когда военачальник дает разрешение расслабиться выстроившимся перед ним войскам. Разговоры, и без того не умолкавшие ни на секунду, сделались громче и оживленнее. Заметив веселое возбуждение там, где стояли Филипп с Генриеттой и Олимпией де Суассон, Людовик потянулся было к ним, желая узнать, что именно они обсуждали, но, так и остался сидеть, крепко уцепившись в подлокотники. Нет, его роль еще не была сыграна.

- Господин посол, я впечатлен, - произнес он тем величественным тоном, который  успел отточить еще в детские годы, когда ему доводилось выступать с зазубренными назубок речами перед парламентом. - Дары Вашего правителя Султана Мехмеда действительно прекрасны и радуют наши сердца. Мы впечатлены, - он легонько наклонил голову к Марии-Терезии, призывая ее хотя бы улыбнуться в поддержку его слов.

- Господин посол, я знаю, что Ваши обычаи и вера требуют от Вас и Ваших слуг соблюдения некоторых правил, настолько строгих, что пребывание во дворце достаточно стесняет Вас. А посему я поручил моим министрам подыскать для Вас и Вашей свиты достойную Вашего положения резиденцию, вблизи Парижа и Фонтенбло, где мы могли бы встречаться для переговоров, и где Вы могли бы проводить время без ущерба для себя и для Ваших правил.

53

Франсуа-Анри де Руже
Франсуа де Виллеруа

- А все таки, в тот рад подарки были лучше, - упрямо проворчала Монтале в ответ на очередной восхищеннный возглас Луизы.

- Как, моя прелестница, неужто вы недовольны султанскими дарами? – дохнул ей в ухо Лозен, и Ора поспешила отодвинуться. Совсем чуть-чуть, чтобы не обидеть любезного маркиза, добывшего им (и себе впридачу) столь завидное местечко в первом ряду, но явно решившего, что за его услугу полагается плата, хотя сама Ора так вовсе не считала.

И вообще, она бы предпочла, чтобы рядом с ними был сейчас кто-нибудь другой, только никак не могла решить, кто именно. А может, просто не надо было выбирать? Мадемуазель фыркнула, смеясь над собой за столь простое решение, и тут же подпрыгнула на месте, услышав за спиной мужской голос, не принадлежащий на сей раз Лозену.

- Ой, месье маршал, это вы? – бесхитростно изумилась она, повернув голову и встретив взгляд смеющихся голубых глаз. – Вы что же, тут давно стоите, а мы вас не видели?

Лозен хмыкнул и отвернулся отчего-то, но Ора не обратила на него внимания. Да и кто бы на ее месте стал смотреть на белобрысого гасконца, когда рядом стоял сам дю Плесси-Бельер?

- Так вас тоже не впечатляет? – поинтересовалась она у маршала. – Ну скажите же, что в прошлый раз все было как-то…

"Молчала бы, гусыня!"- сердито шепнул ей внутренний голос, и Монтале в смущении потупилась, припомнив, что прошлую церемонию маршал пропустил по не зависящим от него причинам.

- Ново, - тут же встрял в образовавшуюся паузу Лозен, заслужив испепеляющий взгляд карих глаз, что ничуть его не обескуражило. – Зато слона мы видели впервые. И верблюдов. Согласитесь, они были забавны.

- А мне было жаль слона, - вздохнула Луиза, не поворачивая головы. Взгляд белокурой фрейлины был намертво приклеен к сундукам, стоящим у ног Его Величества. – Бедный, как далеко его завезли лишь только для того, чтобы поразить парижский двор. Он был такой несчастный.

- Что это, маркиз, вы вдруг заделались защитником турок? – Монтале вопросительно вскинула брови. – Какая непоследовательность, однако ж. Еще минуту тому назад вы нам шептали, какая трата времени вся эта глупая церемония, когда такую рухлядь можно купить на любом венецианском базаре, и вдруг – слоны, верблюды?

Лозен под ее испытующим взглядом расплылся в ехидной улыбке, но не успел сказать ни слова в свое оправдание, потому что Ора вновь подпрыгнула и развернулась в другую сторону так резко, что чуть не сбила с ног подругу.

- Ах, это вы, Фра… господин лейтенант! – щечки девушки мило зарумянились, а глаза заблестели, но ненадолго: стоило ей оглядеть Франсуа с ног до головы, и на личике мадемуазель де Монтале появилось озабоченное выражение. – Но вы же весь мокрый! Опять! Это начинает входить у вас в привычку, как я погляжу.

- Шшш, - потянула ее за рукав Луиза. – Тише, душа моя, умоляю. Ее Высочество на нас смотрит.

Ора тот час же вытянулась по струнке смирно, хотя не смотреть на стоящих за спиной мужчин было ну совершенно же мучительно.

- Парфюмер? – почти не открывая рта, пробормотала она и, не выдержав, снова повернулась назад. – Какой такой парфюмер? У вас есть личный парфюмер, месье маршал? Боже мой, как интересно!

Монтале знала, что знатные дамы и вельможи предпочитают не ходить по лавкам, а вызывают модных торговцев на дом, чтобы в тишине и без суеты рассмотреть лучшие образцы товаров и сделать заказы. Но чтобы торговцы по зову дю Плесси-Бельера мчались аж в Фонтенбло, потратив на это полдня, а то и целый день, если у них не было средств на сменных лошадей? Ох, это могло значить лишь одно: маршал был ну очень крупной птицей.

Отредактировано Ора де Монтале (2017-11-16 00:37:28)

54

Ора де Монтале
Франсуа де Виллеруа

- Я. Это я собственной персоной, мадемуазель, - не скрывая удовольствия от произведенного на юных провинциалок эффекта, дю Плесси-Бельер склонил голову перед де Монтале, демонстрируя галантное обхождение, дававшееся ему с той же легкостью, как колкости маркизу де Лозену, оказавшемуся оттесненным в сторону.

- Вы одна из немногих, дорогая Ора, кто так искренне радуется моему прибытию, - продолжал Франсуа-Анри, но тут с язычка Монтале сорвался вопрос о прошлой церемонии приема турецкого посла, который маршалу пришлось пропустить по весьма неприглядной причине. Он снова кивнул девушке и коротко усмехнулся, давая понять, что вовсе не задет напоминанием о неприятном инциденте, да и можно ли назвать неприятным то, что благодаря его заточению в Бастилии, он оказался гостем Олимпии де Суассон и провел с ней половину ночи... правда, для того, чтобы побывать в отеле де Суассон, ему пришлось поменяться местом со своим братом, а свидание наедине с графиней состоялось в тряской карете по пути в Фонтенбло, к тому же в обществе вездесущей и все понимающей субретки.

- И все-таки, я нисколько не жалею о том, -
доверительно шепнул маршал, склонившись к ушку мадемуазель, так что со стороны это могло показаться флиртом.

Речь зашла о судьбе бедного слона, которого привезли с самых берегов Африки только затем, чтобы впечатлить французский двор. Слушая сетования мадемуазель де Лавальер вполуха, маршал тем временем внимательно присматривался к другим зрителям. Взгляд его то и дело возвращался к Олимпии де Суассон, словно невидимый магнит притягивал его к себе даже против воли. В очередной раз отведя свой взор в противоположную сторону, он заметил подошедшего к ним Виллеруа. Его юный друг успел изрядно промокнуть. Как видно, ему не удалось сразу же отделаться от своих обязанностей, налагавшихся на него вместе с офицерским чином.

- О, маркиз! Я то как рад, что Вы наконец-то здесь, - обрадованно, сказал дю Плесси-Бельер, тогда как де Лозен, занявший стратегический пост по другую сторону от фрейлин, одарил маркиза незлобной усмешкой.

- И как это, в самом деле, Вы умудряетесь промокнуть, маркиз? Или Вы надеетесь ввести новую моду при дворе, изображая морского царя?

- Нет, дорогой Лозен, -
сурово осадил шутника маршал, опередив Виллеруа, - Просто, если Вы не заметили, снаружи разразилась гроза с дождем. Смотрите, как бы Его Величеству не вздумалось оказать и Вам такую честь, сопровождать посольский кортеж или охранять того несчастного слона от угроз стихии.

Обменявшись понимающими взглядами, оба забияки прищурили глаза и улыбнулись друг другу - они слишком хорошо знали придворные обычаи и не позволили бы легкомысленным колкостям довести их беседу до того нелюбезного тона, после которого принято посылать друг к другу секундантов.

- Ваш парфюмер уже прибыл из Парижа, - шепнул Франсуа, заговорщически понизив голос, что, впрочем не помешало Оре де Монтале услышать его и тут же повернуться к дю Плесси-Бельеру.

- Мой парфюмер? - пожал плечами маршал, разыгрывая не без успеха полное пренебрежение столь блестящей возможностью представить себя в еще более выгодном свете перед публикой, немедленно обратившей если не взоры, то слух в его сторону. Стараясь не показать, насколько действительно важным было это сообщение, маршал удержался от вопроса, откуда Виллеруа узнал о приезде Гатто и были ли с ним мадьяры.

- Ах да, речь идет о племяннике месье Гатто. Ну да, я выписал парочку безделушек у мэтра и попросил его не задерживаться с заказом. Вот он и прислал своего племянника. Думаю, что вместе с заказанными мной перчатками для охоты, он наверняка привез уйму различных товаров, всякой галантереи и конечно же духи.

Уловив живейший интерес в глазах обеих девиц, Франсуа-Анри с удовольствием подумал о перспективе, проводить обеих в комнаты, отведенные парфюмеру, и понаблюдать за их реакцией, когда они воочию увидят привезенные Микеле Гатто безделушки.

- Сударыни, Вы крайне обяжете меня, если примете мое приглашение и сделаетесь вместе со мной первыми гостями месье Гатто, - с улыбкой прошептал он, не желая перебивать речь турецкого посланника, хоть тот и говорил на своем языке, - Маркиз, и Вас тоже. Я думаю, что с новым чином у Вас появилась необходимость в обновлении... рекомендую перчатки от мэтра Гатто - ему их поставляют из Милана. Кожу такой выделки сложно найти у любого другого галантерейщика во всем Париже. Завтра же утром, я пришлю за Вами... нет, я явлюсь сам, - сказал он, глядя уже не на Франсуа, а в карие глаза де Монтале, читая в них любопытство, - Маркиз, ведь Ваши офицерские обязанности позволят Вам этот визит, не так ли?

55

Ора де Монтале
Франсуа-Анри де Руже

Можно ли было надеяться на большее, если его милая Ора улыбалась ему и даже попыталась назвать по имени, если бы не укоризненный взгляд стоявшей под руку с ней Луизы де Лавальер.

- О, это ничего, -
ответил Франсуа на шутливые упреки Монтале и склонился к ручке порхнувшей над кружевным бантом, стягивавшим его шею, - Мне не повезло попасть под грозу. Там такой ливень начался!

Упреждающее шиканье Луизы заставило обоих умолкнуть, но лишь на мгновение. Франсуа так распирало от желания поделиться с Орой обо всем, что с ним приключилось, что он не выдержал и секундной паузы.

- О, это все моя лошадь. Я оставил ее без пригляда у ворот парка. Пока пропускал карету, - заговорил он, сбиваясь от волнения, - Солана отошла, когда я и не заметил. А потом плутала одна в парке. Не мог же я ее одну оставить. Вот и поехал искать. Граф Мольнар отрядил со мной двоих гайдуков из свиты князя. И мы нашли Солану, - радость от встречи с Орой уступала ненамного той радости, с которой Франсуа делился пережитым, - Ее какой-то конюх отыскал в самом дальнем конце парка. Надо будет замолвить за него словечко перед главным шталмейстером.

- Конюх? - недоверчиво переспросил де Лозен, до того момента делавший вид, будто с увлечением разглядывал сокровища, привезенные турками, - И много ли конюхов бродит ночами в королевском парке?

- Не знаю, - чистосердечно признался Франсуа и улыбнулся Оре, порозовевшие щечки которой не только привлекали его взгляд, но и будили шаловливую мысль украдкой расцеловать их, а может быть... в эту самую минуту девушка мило улыбнулась ему, и к мысли о том, чтобы украсть мимолетный поцелуй в щечку, добавилось и обжигавшее изнутри желание прикоснуться к ее губам, подарив самый сладостный поцелуй, на какой он только был способен.

- Маркиз, и Вас тоже, - донеслось до ушей Франсуа, тут же зардевшихся ярко алым цветом.

- И меня? - сглотнул он под пристальным взглядом дю Плесси-Бельера, подумав было, что опытный сердцеед прочел его мысли. Но, маршал говорил о совершенно другом и, поняв это, Виллеруа с облегчением заулыбался и тут же закивал головой, согласный на все, в чем пожелает участвовать милая Ора.

- Ну конечно же! О чем могут быть вопросы, дорогой маркиз. Мы с Орой... - он осекся под новым предупреждающим знаком Луизы и вежливо кивнул ей, - Мы все вместе будем рады заглянуть к месье Гатто. Ему, кстати, определили отдельные комнаты в служебном крыле. Надо будет спросить у этого нового управляющего... Лаборд, кажется его зовут, - сказал он и снова кивнул Луизе, ища ее одобрения, чтобы из солидарности с подругой Ора ни в коем случае не отказалась от приглашения дю Плесси-Бельера, - Я пошлю своего человека узнать, - пообещал он, вспомнив о весьма выгодном назначении его лейтенантом личной гвардии Его Величества, - И завтра утром явлюсь к Вам, - тут он поймал на себе вопрошающий взгляд де Лозена и договорил, старательно делая вид, что речь шла о безделице, - В гостинную Мадам.

56

Голова кружилась. Пахло потом и горячим воском. Шарахались по углам зала ночные тени, прокравшиеся вслед за турками из сада. Мария не смотрела на турок, глядела вперед и вверх, туда, где трепетали черные крылья нетопырей, что прятались в глубоких кессонах вызолоченного потолка.

В груди трепетало так же, мешало дышать. Не гневом. Не возмущением даже. Не стыдом. Всякий раз, когда ее супруг заговаривал этим далеким чужим голосом, в груди Марии-Тересы трепетал страх.

Грешная, она готова была к наказанию. После смерти таких, как она, ждал ад, где блудниц будут сечь огненными плетьми, сдирая кожу. Но это потом, после смерти, да и то если только всеблагой Иисус и пресвятая Мария не простят ей, не зачтут молитвы, раскаяние и благие деяния. Потом, не сейчас. Она знала, смирилась, была готова. Только не к тому, чтобы ее винили в амурах с живым.

Слова Монпансье жгли хуже адовых плетей. Как смела кузина помыслить, что она и Этот Человек могли быть близки?
Чудовищно. Смехотворно.
Смертельно опасно.

Спасая секрет свой от дю Плесси-Бельера, могла ли думать она, что это истолкуют настолько превратно? А что, если и Людовик думает то же? Нет, не что она и дю Плесси. Нет. Но что другие поймут это так и начнут злословить? Не потому ли поспешил он вернуть маршала ко двору, чтобы никто не решил про нее дурное и не сказал о том вслух. Супруга Цезаря должна быть вне подозрений. Королева тем паче.

Он никогда не поверит ей. Не теперь. С этим надобно было смириться тоже, и Мария опустила, наконец, глаза, перестала искать вестников несчастья среди теней. Даже сумела выдавить тень улыбки.

- Мы впечатлены, - прошелестела тихо, как попугай, повторила слова Людовика, не понимая, чем следовало впечатлиться. Но вот она кивает, бездумно, будто фарфоровая китайская собачка, и супруг ее доволен. Так просто.

Может, он и не сердится на нее вовсе. Людовик добр, она знает это. Просто – не любит. Не срослось. Не сложилось. Господь рассудил иначе.
Господь все напутал.

Впервые в жизни своей Мария рассердилась на Господа. Не в пустой тишине брошенной спальни, здесь, посреди воняющей духами и конским потом толпы. От этой вони, а может, от того, что она посмела обидеться на Спасителя, к горлу подступила горькая, неудержимая тошнота, и Мария-Тереса поняла с беспомощной ясностью, что сейчас опозорит себя и Францию. И никто не поможет. Никто. Даже Господь.
Господи, прости меня, ибо грешна и виновна пред тобой.
Да свершится воля Твоя надо мной. Amen.

Отредактировано Мария-Терезия (2017-11-18 01:00:49)

57

Будучи от природы человеком сумбурного нрава, способным принимать кардинально противоположные решения на ходу, Филипп не ожидал ощутить на себе вихрь переменчивых ветров пожеланий обеих дам, на которых он, со свойственным ему легкомыслием, возложил задачу, казавшуюся ему непосильной. Он завертел головой, смешно встряхивая аккуратно завитыми в локоны прядями и пытаясь убедить умоляющим взором Олимпию де Суассон остановить Генриетту, которая собралась лично допросить несговорчивого маршала.

- О, душа моя, стоит ли, - пробормотал он, обернувшись вслед герцогине. - Право слово, секрет-то не стоит и выеденного яйца, - добавил он, покривив душой.

Тут же на глаза ему попался де Лозен со своей извечной усмешкой на губах. О, вот уж чего Филиппу не хотелось вовсе, так это попасться на язычок Маленькому Гасконцу. Тот мало того, что не щадил в издевках ни вельмож, ни простолюдинов, так еще и с превеликим удовольствием и в вальяжной форме, столь ненавидимой Филиппом по причине невозможности скопировать ее в точности, чтобы затмить оригинал.

- Пожалуй, я пойду с Анриэтт, - сказал герцог, горделиво вскинув голову, будто бы речь шла о выходе в финальной сцене третьего акта придворного балета и ему предстояло исполнить звездную партию. - Она так неопытна в этих делах, как бы не случилось конфуза, - словно оправдывая свою заботу, пробубнил он едва ли не про себя, но, прежде чем отойти, улыбнулся и кивнул графине. - Эти сфинксы... так и горазды устраивать ловушки для неопытных девиц... ну, и для замужних тоже.

Надо же было де Гишу мелькнуть в поле зрения герцога именно в тот момент. Тот, видимо, заметил, как Генриетта направилась к фрейлинам, с которыми любезничал дю Плесси-Бельер, и волком смотрел на маршала, умудрявшегося осаждать сразу две хорошенькие крепости, защищенные разве что бесконечной наивностью и строгим надзором графини де Лафайет, в ту самую минуту созерцавшей привезенные турками дары с полным отрешением.

- Да, кто же если не я, - шутливо сказал Филипп, то ли подразумевая пресловутый секрет о приезде парфюмера, то ли защиту интересов супруги и ее фрейлин.

Король что-то говорил, обращаясь к послам, до ушей герцога Орлеанского долетели лишь обрывки общих официальных фраз, но когда Людовик заговорил о новой резиденции для всей свиты Фераджи, Филиппа словно укололи в самую мякотку стопы.

- А! - воскликнул он, пожалуй, даже несколько громче, чем следовало. - Как в резиденцию? А что же... а как же? О, мне же был обещан Сен-Клу! - протянул он капризным тоном, воззрившись на брата. - Что же нам все время здесь тесниться? - красивые брови взмыли вверх над тонкой переносицей, выражая недоумение и разочарование принца.

Так и оставшись стоять рядом с графиней де Суассон, Филипп обратился в слух, жадно ловя каждое слово, произносимое послом, и последующий его перевод на французский. Нет, решительно, Людовик давно уже все спланировал - и театр его похитил, и его комедиантов, а теперь еще и новую, недавно отстроенную по им же спланированным чертежам резиденцию готов отдать этим нехристям басурманским!

Как оказалось, не только Месье был расстроен этой неслыханной щедростью короля. Вошедший в зал следом за Виллеруа граф де Вивонн выглядел крайне рассерженным и разочарованным и метал многозначительные взгляды в сторону де Гиша, так же как и он, пылавшего слишком явным духом противоречия королевской воле. Правда, этого не заметил почти никто из присутствовавших, так как всеобщее внимание было обращено на переводчика посла, передававшего слова благодарности и всяческой преданности, как и полагалось в таких случаях.

58

Это был его звездный час! Никогда прежде Никола Фуке не испытывал такого чувства собственной значимости, как в ту минуту, когда братья едва не поссорились из-за чрезмерной щедрости старшего и неуравновешенности младшего.

-Сир!

Теперь или никогда, билось в висках Никола, теперь же! Он выступил вперёд и отвесил глубокий поклон, прежде чем позволить себе заговорить. Что мешало Людовику проявить любезность и кивнуть ему? Впрочем, и в отсутствие прямого указания говорить, Фуке решил для себя эту дилемму, сочтя молчание знаком согласия.

- С позволения Вашего Величества я осмелюсь предложить господину послу мою скромную резиденцию в Во-ле-Виконт. Это недалеко от Парижа и всего в нескольких часах езды от Фонтенбло. Его Превосходительству будет предоставлен особняк со всеми необходимыми службами и прислугой. Как верноподданный Вашего Величества я только ратую за то, чтобы Франция была представлена в лучшем свете перед гостями короны.

Высказавшись, виконт склонился перед королем, но так, чтобы видеть реакцию и самого Людовика, и сидевшей рядом с ним Анны Австрийской. Удача сама летела к нему руки, но следовало проявить больше гибкости, точнее той черты характера, которую завистники называли угодничеством. Подняв голову, Фуке обратил подобострастный взгляд в лицо королевы-матери. Она не станет вмешиваться открыто, но даже одной снисходительной улыбки будет достаточно, чтобы эти болваны де Лионн и де Бриен, стоявшие за спиной Людовика как коршуны, тут же принялись расхваливать предложение суперинтенданта.

Отредактировано Никола Фуке (2017-11-18 22:02:00)

59

- Мы впечатлены, - фраза, произнесенная сначала королем, а затем повторенная его супругой, прозвучала многократным эхом по залу. Скудные познания Османа паши позволили ему уловить общий тон речи Людовика, но тем не менее он обернулся к Бахтиари.

- Он сказал что-то про резиденцию? - удивленный прозорливостью молодого монарха, Фераджи не верил собственным ушам, а потому выслушал подробный перевод от советника.

- Его Величество, - преамбулы, требовавшиеся по этикету были слишком долгими и, заметив нетерпеливо сдвинувшиеся брови Великого Посла, Бахтиари продолжал уже без всяких отступлений, - Нам предлагают занять одну из королевских резиденций, о Светлейший, чтобы Вам и Вашим слугам не пришлось - я говорю дословно - осквернить себя несоблюдением традиций нашей веры и присутствием среди христианских...

- Довольно, - Фераджи остановил переводчика, опасаясь, как бы тот не сказал лишнего, недопустимого перед толпой, в которой могли затесаться уши, знакомые с турецким, - Переведи, что мы благодарны Величайшему Аллаху за его милость к королю, что он даровал ему такую мудрость и всетерпимость к иноверцам. Переведи еще...

Он не договорил до конца, так как на середину зала вышел уже знакомый ему вельможа из свиты короля, тот, которого молва и даже некоторые из оплачиваемых им соглядатаев при французском дворе прочили в преемники великого кардинала.

- Это приглашение? - спросил Фераджи, снова обернувшись к Бахтиари.

- Да, именно так, Светлейший, - промолвил тот, озадаченно потирая подбородок, - Но, я в затруднении. Этот министр выступил вперед дозволения, король может велеть арестовать его за ослушание... насколько я знаю.

- Значит, плохо знаешь, - проговори Осман паша, вглядываясь в лицо Людовика, - Или же твои сведения устарели. Этот человек действительно имеет вес при дворе. Не будь я правоверным мусульманином, я поспорил бы с тобой на сто динариев, что этот человек гораздо более могущественен, чем это кажется на первый взгляд. Смотри, обе королевы одаривают его вниманием, - правда, с какими мыслями - этого Осман паша не произнес вслух, но догадывался, что вдовствующая королева в тот момент обдумывала не столько свое отношение к сказанному министром, сколько целесообразность его предложения для государственных интересов. Что же победит в итоге?

60

Филипп I Орлеанский

В том, что означенные сфинксы вполне способны расставить ловушку на замужнюю даму, Олимпия ничуть не сомневалась – в конце концов, об этом она знала по собственному опыту. Но вот насчет девиц она бы на месте Мадам особенно волноваться не стала, такой заядлый холостяк, как дю Плесси, вряд ли станет компрометировать себя с особами, родственники которых вполне могут прижать его шпагой к алтарю. Хотя… в обществе мадемуазель де Монтале она его уже видела – в тот самый день, на охоте, сразу после того, как они…

Олимпия нервно качнула веером в попытке развеять несуществующий аромат сосновой смолы и горьковатый запах раздавленной молодой травы. Забыть – немедля и навсегда! Лучше задуматься над странным взглядом, брошенным Генриеттой на двух фрейлин-потеряшек, уже второй раз за прием. Хотя трения в свите Мадам ничуть ее не касались – графине вполне хватало свиты Ее Величества, где бурлили свои мелочные страстишки и интриги.

Похвальное намерение Филиппа оказать поддержку новобрачной, напротив, вызвало у мадам де Суассон улыбку – наблюдать попытки принца быть милым с молодой женой было забавно и непривычно. Но его порыв ждала судьба всех благих намерений – остаться на словах. Вполне невинная реплика Людовика отчего-то заставила Его Высочество взвиться, будто ужаленного, и разразиться недовольным бормотанием, слишком громким, чтобы остаться незамеченным.

- Полноте, мой принц, с чего вы решили, что Его Величество намерен отдать туркам Сен-Клу? – прошептала Олимпия, хватая принца за руку, чтобы заставить его замолчать, пока не поздно. – Подумайте сами, ваш замок слишком далеко от Фонтенбло, чтобы размещать в нем посольство. Нет, у короля наверняка на уме другое поместье, куда ближе. Возможно, это…

Графиня не успела придумать возможные кандидатуры, потому что Фуке, молча топтавшийся поблизости, пока Орлеанская чета решала, кому допрашивать дю Плесси-Бельера, внезапно шагнул вперед и самым чудеснейшим (с точки зрения Олимпии) образом выказал себя круглым болваном, готовым на все ради королевской милости.

- Шшш, слушайте, слушайте, Ваше Высочество! Вот и ответ на вашу жалобу – о, несравненная, похвальная, спасительная щедрость нашего виконта!

Она чуть не задохнулась от радостного возбуждения, мысленно уже рисуя себе весь тот ущерб и разорение, которые учинят турки со своим зверинцем в свежепостроенном «скромном» замке суперинтенданта. Поймав быстрый взгляд Людовика, графиня энергично кивнула, призывая немедля же поймать Фуке на слове, но тут глаза ее скользнули по зеленовато-белому лицу Марии-Терезии, и Олимпия озабоченно нахмурилась.

- Ее Величеству дурно, - произнесла она достаточно тихо, но так, чтобы ее услышали толпящиеся за ней дамы королевы. А может быть, и не только они.

Маршал, фрейлины, Фуке и Филипп с Генриеттой разом вылетели из головы – Олимпия выхватила из рук у сунувшейся вперед мадам дю Пелье флакон с нюхательной солью и шагнула к креслу королевы.

- Ваше Величество? – одними губами вопросила она и, не дожидаясь ответа, наклонилась к Марии-Терезии и вложила флакон в ледяную, влажную от пота руку.

Когда графиня выпрямилась, в ее взгляде, обращенном к Людовику, не было ни улыбки, ни многозначительных обещаний. Только молчаливая просьба проявить милосердие к супруге, вопреки всем соображениям этикета и дипломатии.


Вы здесь » Король-Солнце - Le Roi Soleil » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Большой Зал, 2