Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Сквозь тернии к сестрам...

Сообщений 141 страница 160 из 248

1

... или Приют "У погибшего контрабандиста"

    Время: Начало февраля 1665 года
    Место действия: дороги Франции и Савойи
    Действующие лица: маркиз дю Плесси-Бельер, графиня де Суассон и другие маски

    В полях, под снегом и дождем,
    Мой милый друг, мой бедный друг,
    Тебя укрыл бы я плащом
    От зимних вьюг, от зимних вьюг.
    А если мука суждена
    Тебе судьбой, тебе судьбой,
    Готов я скорбь твою до дна
    Делить с тобой, делить с тобой.

    Роберт Бернс

     https://img-fotki.yandex.ru/get/61411/3543901.7d/0_f2ae9_70487989_L.jpg

141

Неуверенность, с которой Виллеруа предлагал остаться в трактире и дождаться каретных дел мастера и тут же переходил к обратному плану, позабавила бы маршала, не будь ситуация куда серьезнее, нежели просто потерянные пол-дня. То, что они успели выяснить о таинственных делишках трактирщика, уже с завидным энтузиазмом принявшегося расхваливать достоинства ночлега под гостеприимной крышей его заведения, шло в разрез с его представлениями даже о самом захудалом и злачном месте. Для кого предназначались запасы провианта и амуниции, хранившиеся в погребке? Кто же все-таки реквизировал всех лошадей и не оправдаются ли его опасения, что промышлявшие в окрестностях банды дезертиров были связаны с этим трактиром куда теснее, чем представлялось на первый взгляд?

Последняя попытка маркиза угадать намерения графини и предложить себя в качестве ее личного распорядителя заставила маршала удовлетворенно кивнуть. Он многозначительно хмыкнул в кулак, предупреждая возможную попытку маркиза опять пойти на попятный и снова заговорить о поездке в Труа за кузнецом.

- Пожалуй, это хорошая мысль, дорогой маркиз. Так и сделаем, - поспешил вставить свое слово Франсуа-Анри и переглянулся с Олимпией, - Эти неудобства всего лишь на пару дней. А в такой прекрасной компании мы и не заметим лишений и неудобств из-за тесноты, - он ответил графине галантной улыбкой, сделав вид, что вовсе не заметил ее обличающий взгляд - нет, правда же, в этом происшествии не было его руки, он просто не успел такого придумать.

Усмехнувшись в ответ на явное пренебрежение прекрасными лошадьми из его личных конюшен, маршал ничего не сказал. Не успел. Приглашение следовать наверх поразило его неожиданностью - что именно хотела услышать от него графиня, чего он не мог бы сказать ей теперь же? Разум подсказывал, что речь пойдет всего навсего о скучных деталях ремонта ее кареты и необходимых распоряжениях для слуг, которые останутся стеречь багаж и присматривать за ходом работы. Но сердце... о, его сердце уже взлетело по ступенькам впереди самой Олимпии, предваряя все ее вопросы и упреки давным-давно не спетыми серенадами о нерушимом и вечном чувстве, посвященном ей одной.

Он прошел наверх, опустив голову так низко, чтобы в тени широких полей шляпы никто не смог бы разглядеть внезапного блеска в синих глазах и нетерпеливо подрагивавших уголков губ, с которых готовы были сорваться слова объяснений... неуместных, нежеланных... невозможных.

- Шабо снимет весь мой багаж за исключением одного сундука, -
также тихо шепнул он Симонетте, когда та поравнялась с ним, - Так что, проследите, чтобы слуги погрузили все необходимое для мадам.

Войдя в комнату графини, он тихо прикрыл за собой дверь, словно опасаясь, что обнаружив свое присутствие, он заставит графиню переменить свое решение переговорить с ним. Лучше молча дождаться, когда она сама вспомнит о нем. Когда спросит. Если спросит. Если... нет, лучше пусть не спросит и вовсе. Он сам скажет все, что нужно сейчас и сию минуту, чтобы не прозвучало ни слова из того, что важно и нежелательно.

- Есть некоторые вещи, которые мы с Дюссо обнаружили здесь. Я не уверен до конца, но, кажется, мы напали на след дезертиров. Трактирщик либо их сообщник, либо полный дурак. Я бы хотел оставить своего слугу, чтобы он присмотрелся к тому, что здесь творится.

142

Зачем она позвала его наверх? К чему эта глупая деликатность с ее стороны, если в ответ она раз за разом получает ложь, ложь и одну только ложь? Надо было накричать на него прямо там, на глазах у всех, чтобы все знали... Что? Что маршал дю Плесси-Бельер готов на самые низменные уловки из ревности? О нет. Это... это не касалось никого, кроме них. Даже проныры Симонетты не касалось - пусть себе гадает, если захочет.

Олимпия влетела в комнату рассерженным вихрем, взметнув юбками облачко натоптанного башмаками прислуги песка, и остановилась, лишь наткнувшись на стул с высокой спинкой. В нее она и вцепилась, крепко, до боли, в безнадежной попытке удержать себя от базарного визга, который готова была обрушить на уши дю Плесси. Впрочем, он мог и не последовать за ней - испугаться. Наверняка ведь догадался, что она разгадала весь его гнусный маневр.

За спиной скрипнула дверь, и она еще крепче стиснула несчастное дерево, жалея, что это не кожа, в которую можно вонзить ногти и дернуть, оставляя глубокие царапины, медленно наливающиеся рубиновыми бисеринками крови.

- Как, вам и тут мерещатся дезертиры? - полный угрозы голос прозвучал непривычно глухо. - Ба, я все время забываю про то, что вы не можете позабыть о своем звании, милостивый государь. Но раз вас так занимает проблема дезертиров, отчего вам не остаться здесь самому? Нельзя же доверять такое важное - да что там, государственное - дело слугам. Оставайтесь и берите с собой столько гвардейцев, сколько сочтете нужным - мне будет довольно той защиты, что предлагает мне маркиз де Виллеруа. В Венецию вы доберетесь и без меня, я же обещаю, что никто никогда не узнает, что вы были не со мной. Согласитесь, что такой вариант много лучше, чем эта смехотворная уловка.

Олимпия заставила себя разжать пальцы и развернулась - так резко, что стул пошатнулся от удара тяжелой стеганной юбки. Мрачный огонь в ее огромных глазах не обещал ничего доброго, но вместо целой гирлянды цветистых итальянских слов, рвавшихся наружу, графиня бросила в лицо маршалу одно лишь слово:

- Зачем?

143

Угроза прозвучала в ее голосе, неожиданно тихом, совершенно не похожем на те грозы, которые Олимпия Манчини обрушивала на неугодных. Стоило подивиться такой выдержке, а лучше всего ответить с иронией в тоне, чтобы окончательно охладить закипавший в ее сердце гнев. Но... нет, не когда в каждом брошенном ему слове звучала неприкрытая угроза. Он знал, он слышал так же наверняка как видел пробивавшиеся сквозь тусклое оконное стекло солнечные лучи - графиня была готова пойти до конца и исполнить свою угрозу. Даже вопреки здравому смыслу и всем его доводам.
А это означало только одно - у него был всего один шанс предотвратить катастрофу, которой могла обернуться так и не совершенная им ошибка. Догадавшись о его намерениях, Олимпия решила, что он уже успела претворить их в жизнь.

- Зачем? - единственное слово, брошенное ему в лицо, обожгло хуже всех обвинений, которыми встречают грешника на Страшном Суде. Сердце больно откликнулось на помрачневший взгляд любимых глаз.

- Если бы мне было в тягость это путешествие, дорогая графиня, поверьте, я позволил бы запереть себя в Бастилии за неисполнение приказа. Так было бы проще. И мне, - он выдержал пылавший гневом взгляд, не улыбнувшись даже уголками губ, нет, она заслуживала честных ответов и на этот раз ничто не помешает ему дать их, честно и напрямик.

- Мне не мерящатся дезертиры, мадам. Они действительно есть и Вы видели собственными глазами, на что способны эти люди. В их положении они не станут задаваться вопросом, кто их случайная жертва - Великая Графиня или простая служанка. Холод, нужда и приговор за дезертирство не лучшие советчики и эти люди готовы на все. Здесь, в этом трактире мы наткнулись на хорошо замаскированные приготовления. Не мне, а Вашему слуге, конюху, стало известно, кто реквизировал всех лошадей. А сержант охраняющих Вашу Светлость гвардейцев нашел целый склад провианта и амуниции, который наверняка предназначался расположенным в Труа полкам драгун. Это не мое дело, Вы правы. Но, как маршал... -
он горько усмехнулся и его глаза потеплели, - Как слуга моего короля, я обязан выяснить все. И обезвредить этих гадин прежде чем они снова нанесут удар. Кто еще попадет под их палаши? На кого будет готовиться следующая засада? Ведь те, кто напали на нас в лесу, были далеко не единственными.

Он объяснял Олимпии происходящее с легкостью, будто бы излагал диспозицию соединений перед генеральным сражением. Но, разве ее вопрос касался всего этого?

- Я хотел бы сделать все ради того, чтобы Вам не пришлось услышать ни слова, ни даже намека на эти угрозы. И для того, чтобы увести нас дальше от этого места, я хотел прибегнуть к хитрости. Да, признаюсь, я задумал оставить здесь свою карету вместе с моим слугой якобы затем. чтобы отремонтировать поломку. На самом же деле я поручил ему присмотреться к тому, что здесь происходит. Но, увы, все случилось совсем не так, как я хотел.

Испугавшись, что после этого признания Олимпия бросится прочь от него и выбежит из комнаты, он подошел к ней еще ближе, загородив собой путь к двери. Глаза в глаза - так близко они не стояли так давно уже, но как же свежи в памяти те недолгие мгновения, когда это было с ними... как будто бы вчера еще. И этот же блеск в янтарных глазах, как омуты манивших его к себе, и этот же вызов в них, и эта ненависть в ее сердце, которое он слышал... как свое.

- Я обещал Вам никогда не говорить об этом, мадам, - глухо проговорил он и наклонил лицо так близко, что мог чувствовать дыхание, срывавшееся с ее губ, - Но именно поэтому. Клянусь душой, я не пытался скрывать от Вас. Ничего. Я только хотел поскорее уехать как можно дальше из этих мест. В дороге я бы рассказал Вам все. Вам и Виллеруа. Он должен знать о происходящем, - от напряжения его глаза заблестели предательским светом, обличавшим куда громче все причины, таившиеся в его сердце, чем не произнесенные слова, а от потери контроля над собой оставались считанные... секунды? Мгновения? Нет, ничего не оставалось.

Будь что будет, слов ему все равно не хватит, а сердце желало следовать единственно верному и честному пути. Он закрыл ее губы прежде чем услышать ответ. Пусть ее поцелуй украден, но ведь свой он отдает добровольно и от всего сердца. А значит, не совсем украден. И значит, есть еще шанс растопить февральский лед в ее душе.
Согреть и не отпускать. Еще мгновение. Еще лишь миг, когда все недосказанности пропадают и между ними говорят только сердца, гулко бьющиеся так близко друг к другу, что их биение сливалось в один ритм.

144

Это должно было случиться - она знала, угадала в тот самый миг, когда дю Плесси шагнул к ней, поймав в ловушку между собой, столом и стулом. И все равно вздрогнула и сжалась, когда он схватил ее за плечи и поцеловал - долго и жадно. Вырываться было бесполезно, но Олимпия рванулась все равно, прежде чем ответить на натиск нетерпеливых губ. Если бы можно было вложить в ответный поцелуй всю ненависть, которую она питала к маршалу, он бы уже лежал у ее ног в смертных корчах, но поцелуи убивают только в детских сказках.

В жизни все было куда прозаичнее - дю Плесси все еще был цел и невредим, а она... она задыхалась от унижения.
Нет - от желания.
Внезапного.
Оглушительного.
Пугающего.
Настолько пугающего, что она все-таки нашла в себе силы упереть ладони в жесткое сукно и в панике толкнуть изо всех сил.

Жадно глотнув воздух горящими губами, Олимпия сморгнула повисшие на ресницах слезы и прошептала:

- Прочь. Подите... прочь.

Себя в эту минуту она ненавидела, пожалуй, сильнее, чем маршала - и за эти слезы, и за желание качнуться вперед, подставляя губы под новый поцелуй, полный обжигающей ненависти.

145

Вслед за коротким мгновением ответного поцелуя последовало сопротивление. Отчаянное, хоть и не столь сильное, как можно было ожидать, глядя в блестевшие слезами ненависти глаза. Мягко перехватив одной рукой упиравшуюся в его грудь ладонь, он крепче обнял Олимпию за талию и снова наклонился к ней.

- Я не могу, сударыня, - прошептал он, задыхаясь после долгого поцелуя, приведшего вовсе не успокоению, а к еще большему смятению - его и ее, - Не могу уйти прочь. Вы же знаете, это невозможно. Я не оставлю Вас. Не просите меня об этом, потому что отказывать Вам для меня так же тяжело.

Ее вторая рука все еще с силой упиралась в его грудь, там, где билось принадлежавшее ей сердце. Слышала ли она его? Или только он слышал стук дуэта двух сердец в унисон?

Капельки слез, пойманные ресницами, обжигали его душу. Если сейчас еще одна слеза сорвется с длинных ресниц, он не выдержит... Только не слезы! В другое время он бы пошутил об ужасах поцелуев военных, способных довести женщину до слез, но в ту минуту мысли Франсуа-Анри метались от признаний в любви и преданности до последнего издыхания к убеждениям в опасности, реально грозившей их путешествию.

- К черту все, моя дорогая, - снова заговорил он, пытаясь преодолеть расстояние, определенное упрямо не желавшей поддаваться рукой, - Вы видите во мне причину всех бед, всего что пугает Вас. Но, попробуйте убрать на миг мои былые ошибки. Я прошу только об одном мгновении. Посмотрите на меня, не помня былое. Неужели Вы не разглядели бы перед собой человека, желающего больше всего в этой жизни только одного - чтобы Вы были счастливы, - голос предательски дрожал, так что ему пришлось говорить шепотом, еще глуше и тише, почти в самые губы, - Только на миг, я не посмею просить больше, - прошептал он, глядя в ее глаза.

146

- За кузнецом то послать человека стоящее дело, - сказал Дюссо, провожая взглядом поднимавшихся наверх графиню де Суассон и маршала, - Незачем здесь долго торчать то, - глухой кашель в кулак привлек его внимание и он посмотрел на слугу маршала, делавшего ему незаметные знаки, - Ну... к утру хоть бы и появится кто дельный.

- Так это ж, к утру точное дело, -
поспешил поддакнуть трактирщик, успевший подсчитать, сколько можно будет содрать за постой гвардейцев и слуг, оставшихся для ремонта кареты, а заодно и с кузнеца за столь выгодную работу, - А я и комнаты господам предоставлю. Уж не извольте беспокоиться, в нашем заведении места для всех путников хватит.

Франсуа стоял, не проронив ни слова, пока не услышал звук закрывавшейся двери в верхней комнаты. Он обдумывал странные обстоятельства, в которых оказались путешественники. Был ли тому виной случай или же поломка рессоры была подстроена? Но кем? От него не укрылось странное, сродни виноватому, выражение лица дю Плесси-Бельера и подозрительные взгляды, которые тот бросал в сторону Шабо. Слуга своего господина - этот малый вряд ли станет откровенничать с кем-либо об истинных намерениях своего господина, но, кое-что из него выжать можно.

- Скажите-ка, сударь, а как вышло, что поломка обнаружилась только сейчас? Разве конюх не проверял рессоры, когда запрягал лошадей? - спросил маркиз, тут же получив в ответ дружескую ухмылку.

- Так и хорошо же, что до отъезда обнаружили, - подмигнул он, принимая молодого человека за того, кем он, собственно и выглядел - гонца или слугу какого-то вельможи, пославшего его навстречу графине и маршалу, - Да Вы не беспокойтесь, ничего ж страшного не случилось. Вот ежели бы Вы видели, как мы в засаду угодили в том лесу, вот то была заварушка, - заметив грозный взгляд Дюссо, он принял это за предупреждение держать язык за зубами.

- Это чистой воды случайность, господин полковник, - доложил Дюссо и Шабо тут же сник под его испепеляющим взглядом, сразу утратив свои панибратские манеры.

- Вы бы здесь посидели, Ваша Милость. В тепле всяко лучше. Без шляпы да без плаща много ли с Вас толку будет. Насчет багажа мадам я распоряжусь. Да вот и служанка ее идет, она укажет, какие сундуки снять.

Он указал на спускавшуюся по лестнице Симонетту. Рыжеволосая субретка даже с самым серьезным выражением лица умудрялась привлекать к себе взоры мужчин - вот и теперь все сидевшие за столами случайные проезжие и гвардейцы, столпившиеся у дверей, и кухонная челядь, суетливо выставлявшая котлы с варевом, все оборачивались ей вслед.

- О, мадемуазель, -
Франсуа тут же метнулся к молодой женщине, заметив у нее в руках свою шляпу и плащ, - Не стоило... я бы и сам... Вы очень добры. Все совсем высохло, - сказал он, перехватив из рук Симонетты еще пахнувший сыростью плащ, и встряхнул его, чтобы набросить себе на плечи.

- Вы покажете мне, что нужно перенести? - маркиз покосился на дверь.

- Я обо всем распоряжусь. Вы даже не успеете замерзнуть, - зачем-то брякнул он, уловив в зеленых глазах неудовольствие, конечно же из-за необходимости оставить багаж и карету хозяйки под присмотром чужих людей.

- Беда конечно. Но все поправимо, - стараясь, чтобы его голос звучал увереннее, Франсуа нарочито говорил глухо и небрежно, подражая старшему другу, признанному мастеру разуверять женщин в их опасениях.

147

Он был сильнее.
Она изо всех сил пыталась удержать то небольшое расстояние между ними, которое сумела выиграть, но этих сил прискорбно не хватало. Слава богу, что опасный и сладостный морок развеялся с первыми же словами маршала. О, эта его дивная способность говорить именно то, что могло задеть ее больнее всего!

- Мое счастье, говорите вы? - с горечью возразила Олимпия, глядя прямо в синие глаза. - Если бы вы и впрямь заботились о моем счастье, сударь, то не приняли бы это поручение. Как я могу быть счастлива, пока вы рядом? Как? И что, скажите на милость, вы предлагаете мне в вас разглядеть - очередную ложь? Ба, с меня давно уж хватит, месье неутомимый лжец.

Удивительно, но голос не дрожал - почти не дрожал, несмотря на то, что в душе она умирала от ужаса точно также, как за мгновения до этого умирала от жгучего желания. Кто знает, сколько времени понадобится Симонетте, чтобы организовать смену экипажей - и все это время она в его руках, в буквальном смысле. В комнате не было кровати, но, будучи замужем за военным, Олимпия по опыту знала, что в приливе вдохновения французские офицеры вполне способны обойтись и столом, и полом.

- Когда-то, помнится, вы дали слово исполнять все мои желания - и с тех пор не исполнили ни одного, - их губы почти соприкасались, и потому голос ее тоже упал до шепота, чуть более громкого, чем его неровное дыхание. - Без всякого сомнения, с тяжким сердцем. Простите, бога ради, что я все время вынуждаю вас отказывать мне во всем, маркиз, подвергая мучениям вашу душу, но все же, я вынуждена повторить - оставьте меня. Подите прочь.

148

- Мадам, - тяжелый ком, подкативший к горлу, мешал сказать больше.

Затаив дыхание, чтобы не позволить тяжелому вздоху вырваться из груди, Франсуа-Анри отпустил руку Олимпии и медленно отвел правую руку, все еще прижимавшую ее за талию.

Он покраснел. Чтобы понять это, ему не нужно было видеть свое отражение в мутном зеркале, висевшем на стене напротив, о нет. Достаточно было ощущения того, как его бросило в жар, словно каждое слово, сказанное Олимпией, било наотмашь раскаленной железной перчаткой. Наотмашь, по щекам. Так, чтобы они горели еще долгое время спустя, напоминая ему об этом поражении.

- Если у нас нет больше вопросов, чтобы обговорить, - выдавил он из себя, борясь с искушением вернуть ее в свои объятия и ответить лишь тем единственным способом, когда говорило бы только его сердце. Нет, это было невозможно. Не тогда, когда в нем видели угрозу, а именно это сквозило в потемневших глазах.

- Простите. Я буду исполнять Ваши желания. Как видите. Уже. Исполняю, - дыхание срывалось, превращая каждое слово в тяжелый вздох. Не на такое объяснение он рассчитывал, входя в эту комнату, но вина была только на нем, его безумном желании открыть ее глаза и сердце вопреки ее собственной воле.

- Я думал, что Вам будет достаточно лишь выслушать меня, - проговорил он, леденея внутри при мысли о том, что стоит ей заговорить о желаниях вновь и ради того, чтобы доказать свою любовь, ему придется исполнить то, чего она добивалась и желала все это время - чтобы он исчез. Убрался прочь. Вопреки королевскому приказу? Ба! Да что в том, что за неисполнение приказа ему грозило всего лишь заключение в Бастилии по соседству с де Вардом? Это и в тысячную долю не было бы столь же мучительно, как осознание простой истины, что все то время  его присутствие терпели. Сквозь невыплаканные слезы. Но не желали.

- Мне очень жаль, -
не смея ни отвести взгляд от горящих глаз, ни повернуться спиной, он оставался перед ней, словно окаменевшая глыба, страшась услышать уже в третий раз, последний, ее желание. Страшась и все-таки готовясь к неизбежному. Что же тогда? Да что там, он выполнит приказ, хочет того графиня де Суассон или нет, но он будет сопровождать ее до самой Венеции. Верхом. Как один из гвардейцев, приставленных к ним для охраны.

- Вам не понадобится больше просить. Я все понял, -
осмелев от принятого решения, он вскинул голову и отошел на несколько шагов назад, чтобы отвесить поклон, галантно, с улыбкой, как если бы ничего не произошло, - Мадам, - если бы только глаза не жгло так сильно от боли, а кровь перестала бить в висках, он мог бы обмануть и себя, и может быть ее.

149

Между ними снова повисло молчание, такое тяжелое, что мешало дышать, тяжелым комом скапливаясь в горле.

Déjà vu - так, кажется, зовут французы ощущение, что это уже с тобой случалось. Хотя нет, отчего же ощущение? Это всего лишь память (или сердце?) услужливо откапывает яркие картины того, что следовало и хотелось позабыть. Не хватало только хрупких фиолетовых цветов на тонких стебельках, медленно падающих на пол у его ног.

- Я вас услышала, милостивый государь,
- произнесла, наконец, Олимпия, не в силах более терпеть тишину, наступившую вслед за последним "Мадам", больше похожим на мольбу о пощаде, чем на прощание. - И этого достаточно. Более чем. Вы позволите мне взять моего кучера и форейторов, или у вас иные планы на этот счет? Скажите прямо - я не стану спорить. Не теперь, когда вы столь убедительно показали мне, что я всецело в вашей власти.

Столько слов вместо единственного "прости"...

150

Неужели? - без тени иронии брови Франсуа-Анри взметнулись вверх, он с удивлением смотрел в глаза графини, не смея верить своим ушам - что если слух подводил его также, как и сердце? Быть может он слышит лишь то, что ему желанно?

Она просила его. Нет, это невозможно. Неужели он не обманывался?
Но удивление быстро уступило необходимости вспомнить о делах. Из них двоих у Олимпии доставало здравого смысла, чтобы не забыть о важном, тогда как сам он был готов сбежать на край света, поддавшись глодавшему изнутри чувству стыда, смешанного с досадой на самого себя и жалости к себе, ненавидимой им еще больше, чем глупость и слабость.

- Мадам, - он заговорил с ней, с радостью принимая хрупкую веточку, протянутую над пропастью, разверзшейся между ними из-за неловкой попытки объясниться, - Я как раз хотел просить Вас об этом. До того как... - нет, это еще не прошло, колючий комок так и остался в горле, а говорить приходилось через силу, проглатывая его на каждом слове, - Я хочу оставить моего камердинера вместе с кучером и форейторами здесь. Кучер проследит за работой, а Шабо... - он замолчал, обдумывая, стоило ли снова говорить о подозрениях, ведь для нее это было не более чем игрой его воображения, даже хуже того, гнусной уловкой, чтобы заполучить ее, - Шабо должен кое-что проверить, - выговорил он, сглотнув тяжелый ком - пусть она думает что хочет, правда не перестанет быть таковой, даже если в нее не верят.

Следовало уйти. Вот теперь же, когда между ними снова воцарилось перемирие, и может быть она забудет обо всем, что произошло. Но, отчего-то его ноги задеревенели так, что шагу не ступить, назад. А усталость обняла за плечи. Еще минута промедления и он против воли опустится на колени.

- Простите, мадам. Это не Вы, а я в Вашей власти.

151

- Ба, да оставьте уже ваши красивые слова, сударь, - вспыхнула Олимпия. - У меня никогда не было власти над вами, и вам это прекрасно известно.

В устах дю Плесси галантные банальности звучали особенно оскорбительно, и следовало бы ответить тем же, но... Одного взгляда на осунувшееся лицо маршала и горькие складки у губ, только что целовавших ее с такой возмутительной жадностью, было довольно, чтобы проглотить язвительную колкость.

- Простите. На самом деле, я собиралась сказать вам спасибо, - она едва заметно скривила губы - благодарить этого человека за то, что он собирался сделать и без ее просьбы, было довольно глупо, но зато дипломатично. - Тогда, если вас не затруднит, распорядитесь насчет кучера, прошу вас.

Звезды, от всех этих фальшивых вежливостей у нее сводило скулы, но сейчас Олимпия была готова разыграть все, что угодно, даже столь несвойственную ей покорность, лишь бы не дразнить его больше - никогда еще дю Плесси не пугал ее так сильно. И все же, она надеялась, что маршал, несмотря на всю свою толстокожесть, поймет весьма прозрачный намек и оставит ее, дав возможность выдохнуть и успокоиться, чтобы избежать распросов Симонетты или, что хуже, заботливого маркиза, со всей серьезностью взвалившего на себя обязанность опекать мадам де Суассон.

-

152

Франсуа де Виллеруа

- Беда? Какая еще беда? - мрачно осведомилась Симонетта, пальцы которой ныли от желания поправить складки плаща, косо легшего на широкие плечи маркиза. Гордость, дурацкая гордость не позволяла ей, однако, проявлять неуместную заботу о молодом человеке, готовом ради жгучих очей мадам де Суассон забыть четыре года "случайных" ночей во всех королевских замках вокруг Парижа. Знал бы он, чего ей стоило устраивать эти взаимно приятные "случайности", неблагодарный!

- С каретой Ее Сиятельства беда, - прогудел Дюссо. - Сломалась. Здесь останется для починки.

- Как это? Не может быть!

Симонетта изумленно заморгала. Карета графини была совсем новехонькой и только недавно прибыла из Германии, от каретного мастера, горячо рекомендованного братом графини, большим путешественником и тонким ценителем дорожных удобств не в ущерб скорости. Синьор граф отвалил немаленькую сумму за этот экипаж, и то, что карета не выдержала и двух дней пути по относительно недурственным дорогам повергло синьорину ди Стефано в легкий шок.

Не слушая мужчин, взявшихся наперебой объяснять ей что-то архисложное, рыжая девица вихрем выметнулась на улицу, даже не почувствовав щипнувший за щеки ветер, который умудрился в считанные минуты сдуть с неба тучи, только что щедро осыпавшие снегом и постоялый двор, и постояльцев.

- Беппо, старый сыч, что ты сотворил с каретой Ее Сиятельства! - обрушилась она на кучера, флегматично выпрягавшего коренную лошадь под пристальным надзором одного из гвардейцев Дюссо, отправленного с приказом проследить за заменой упряжек.

- Беппо, Беппо... Чуть что, сразу старина Беппо виноват, - пробурчал кучер. - А я, меж тем, упреждал, что к добру все эти новинки не приведут. Чем, скажите мне на милость, плохи были старые добрые ремни? Коже-то сносу нету, а енти заморские тпру... пружины ни в какое к ней сравнение. Теперь вот еще и невесть что за кузнец чинить это дело будет, какой-нибудь сурок деревенский. Совсем загубят экипаж.

Он сокрушенно мотнул густой гривой мелких смоляных кудрей, поскольку, несмотря на критичный настрой к "заморским новинкам", успел прикипеть душой к легкому и послушному на поворотах экипажу, выгодно отличавшемуся от неуклюжих дормезов, которыми ему приходилось править прежде.

Оставив кучера ворчать в уши выпряженной лошади, которую он сдал на руки одному из конюхов, прежде чем исчезнуть в клубе пара, вырвавшемся из двери постоялого двора, Симонетта распахнула дверцу кареты и начала под удивленными взглядами гвардейцев и конюхов извлекать ящики с пистолетами из дверных карманов и прочий арсенал из под сидений с твердым намерением переложить их в новый экипаж.

153

- Да, мадам, - сказал маршал, отступив еще ближе к двери.

По тону графини он понял, что ему не только не верили, но каждое его слово принималось за оскорбление. Ему оставалось лишь смириться с ролью паяца и тюремщика в одном лице, чтобы не утратить хотя бы видимость хороших отношений. Но одно дело рассуждать об этом наедине с собой, в седле, когда никто не мог подсмотреть за ним, заметить каких усилий стоили ему наигранный цинизм и пренебрежение, совсем другое, когда ему нужно разыгрывать эти роли прямо перед ней.

Он не выдержал и посмотрел в ее глаза. И лучше бы не делал этого! Только слепец не заметил бы горечь и сожаление в прекрасных глазах, в ту минуту еще больше похожих на омуты из-за слез, которые сдерживались силой воли или лучше сказать, гордости. Франсуа-Анри был готов упасть на колени, чтобы умолять о прощении, но сердце подсказывало ему, что прозвучало уже достаточно слов и уверений, особенно же уверений. Разве его любовь не заслуживала большего и более значимого подтверждения, чем оскорбительные выпады и попытка заставить принять его чувства силой? Единственным ценным уроком, унаследованным им от матери, было то, что хоть женщины и любят ушами, верят они поступкам, а по этой части между ним и Олимпией все было скверно. Он умудрялся разочаровать и расстроить графиню далеко не единожды. Но вот она снова дает ему возможность проявить себя. Или это просто попытка избавиться от навязанных ей объяснений?

- Я все сделаю, мадам, - повторил он и резко развернулся и вышел. Чтобы не бороться с искушением снова заговорить или броситься к ее ногам, или, чего он желал более всего - захватить ее в объятия и целовать до головокружения, до исступления, пока, забывшись, они оба не сдадутся желанию. Ведь он тоже почувствовал это в ее поцелуе. Но именно эту мысль он прогнал прочь с яростью инквизитора, осуждающего одержимого дьяволом на костер. Никогда не думать о том, что могло быть между ними, не загадывать, не ждать - иначе он обречен на одержимость, и страдать будет не только он сам, но и она.

Захлопнув за собой дверь, маршал стремительной походкой направился к лестнице, но по пути умерил свой темп и спустился вниз с самым безмятежным лицом, будто и не было между ним и графиней того тягостного разговора. Ради ее репутации и спокойствия, все что он мог сделать, так это показать полнейшее спокойствие независимость от расположения к нему мадам де Суассон.

- Месье! - подозвал он конюха графини.

- Беппо, синьор марчезе, зовите меня просто Беппо.

- Прекрасно, Беппо, - дю Плесси-Бельер улыбнулся неожиданному союзнику, - Ее Светлость пожелала взять Вас с собой вместо моего кучера. Кстати, и форейторов тоже. Ступайте на каретный двор и примите у моего кучера... - он улыбнулся еще шире, - бразды правления.

- О, я рад, синьор марчезе. Уже спешу!

- Но как же я, месье? - спросил кучер маршала, поспешно вытирая грязь с ладоней о камзол, - Я помогал переносить багаж, там черт ногу сломит, какая путаница.

- Вы и Шабо останетесь здесь, - распорядился непреклонным тоном маршал и пошел к выходу.

- Вам надлежит присмотреть за оставшимся багажом и каретой графини. И проследите за ремонтом! - велел он громче, а уже у самой двери во двор шепотом добавил: - И еще кое за чем, об этом Шабо знает.

Выйдя во двор, Франсуа- Анри встряхнулся от охватившего его холода и похлопал руками.

- Эй, кто там с лошадьми, приготовьте одну лошадь и для меня!

- Но у нас нет свободных лошадей, месье, - возразил трактирщик.

- А Вы оседлайте мне ту, на которой приехал гонец из Лиона, - приказал маршал, умышленно не назвав Виллеруа по имени, - Ведь Вы не будете возражать, друг мой?

154

- Я помогу! - вызвался Франсуа и подбежал к распахнутой настежь дверце кареты, не замечая ни куснувшего за щеки мороза, ни снега, который успел запорошить каретный дворик. Его сапоги скрипели на снегу, казалось бы ничего не могло произойти, но вдруг у самого колеса он заскользил по ледяной корке, скрытой под мягким ковром только что высыпавшего снега. Проехав по ледяной корке до самой дверцы, он отчаянно ухватился за нее, чтобы удержаться на ногах.

- Я помогу Вам! - крикнул он, хотя следовало бы самому звать на помощь, так как скользкие высокие каблуки, пристегнутые к сапогам для того, чтобы лучше удерживать ноги в стременах, проехались по ледяной корке и, о ужас, маркиз поскользнулся, угодив прямо под карету. Он в одно мгновение растянулся под днищем у самой двери, не успев даже вскрикнуть.

- Стой, тпррууу! - зло крикнул на лошадей конюх, распрягавший последнюю пару.

- И понесла же нелегкая, - ворчал он, удерживая лошадей. - Вы уж вылезайте, Ваша Милость, эдак и под колеса попасть недолго.

Франсуа посмотрел вверх и попытался поднять руки, чтобы подтянуться за край ступеньки и вылезти из-под кареты, когда прямо над его лицом показалось сердитое лицо Симонетты.

- Не волнуйтесь, моя дорогая, - улыбнулся ей маркиз, едва не рассмеявшись над комичностью ситуации. - Вот видите, я так спешил к Вам, что оказался у Ваших ног в самом прямом смысле.

Ему, наконец, удалось подтянуться и вылезти из-под кареты до того, как нетерпеливо переступавшая с места на место лошадь вздумала тронуться с места. Еще секунда, и колесо проехалось по тому самому месту, где только что лежал молодой полковник.

- Вот это да, - прошептал Франсуа и, видимо, от волнения, вскочил на подножку и влез в карету, придвинувшись вплотную к Симонетте.

- О, что это у Вас? - спросил он, заметив наставленный на него пистолет из той пары, которую синьорина ди Стефано вынула из тайника.

- О, мадемуазель, - улыбнулся маркиз. - Неужели я заслужил такой прием? А я-то думал, что мы друзья, самые близкие, м? - он мягко отвел от себя дуло пистолета.

Со стороны трактира послышался голос дю Плесси-Бельера.

- Как некстати, - прошептал Франсуа и быстро отодвинулся к дверце кареты, не преминув перед тем сорвать сладкий поцелуй с надутых губ девушки.

- Вы можете распоряжаться моей лошадью как Вам заблагорассудится, маркиз, - крикнул он, не спеша выглянуть из теплой кареты.

155

- Друзья, как же, - фыркнула Симонетта, не спеша убирать пистолет, хотя поцелуй голубоглазого маркиза слегка разгладил недовольную складочку между тонких бровей. - Вам теперь, поди, со мной дружить зазорно, Ваша Милость, у вас другие дружбы на уме. Перед синьорой контессой вы, небось, и на коврах на колени норовите плюхнуться, а чтобы к моим ногам упасть, нынче непременно лед потребен, иначе никак, да? 

Вспомнив озадаченное и, что уж там, слегка напуганное лицо Виллеруа, смотревшее на нее из под ступеньки кареты, она не выдержала и захихикала чуть слышно, уронив, наконец, тяжелую пистоль на колени, чтобы прикрыть рот освободившейся рукой. Но чуть приглушенный смех все равно показался ей самой слишком уж громок, и камеристка честно попыталась проглотить так не вовремя попавшую в горло смешинку. Не потому, что боялась оскорбить неверного красавца, а чтобы люди чего дурного не подумали, ибо Симонетта всерьез считала себя женщиной приличной и при свете дня истово блюла репутацию (о которой, впрочем, тут же забывала, едва спускалась ночь и в спальнях гасли свечи).

Уютный же полумрак кареты  так напоминал приход ночи, что невольно хотелось позабыть про добродетель...

- Что ж вы это синьору маршалу загнанную лошадь подсовываете, Ваша Щедрость? - хихикнула она снова. - А что он вдруг отстанет от нас да и замерзнет в дороге-то? Кто ж нас с синьорой до Венеции довезет тогда?

Отредактировано Симонетта ди Стефано (2017-08-23 00:34:18)

156

Подумав с секунду о состоянии лошади, на которой он примчался, загнав ее в мыло несмотря на мороз, Франсуа почувствовал легкое покусывание в той части души, где должна мирно подремывать совесть. Но романтичный полумрак в карете с наглухо задернутыми оконными завесами и близость мило подтрунивавшей над ним Симонетты решили этот тонкий вопрос не в пользу маршала. В конце концов, дю Плесси-Бельер и сам мог видеть, годилась ли лошадь для перегона. И если уж он сочтет необходимым... Остальное Франсуа не успел додумать, так как его пылкому воображению рисовались уже другие, куда более прекрасные картины, расцвеченные романтичными нотками.

- Ну что же Вы такое говорите, моя милая Симонетта, - зашептал юный герой, с удовольствием примеряя на себе роль искусителя.

- Я перед Вами даже в снег был готов упасть, только вот лед попался. Я только успел приехать, даже обсохнуть едва успел, - в подтверждение он снял шляпу и встряхнул взъерошенной шевелюрой, разбрызгивая снежинки, успевшие усыпать кончики локонов, беспорядочно лежавших на плечах.

Шляпа в руке могла сыграть и более значительную роль, особенно если кому-нибудь вздумалось бы заглянуть в карету и застать там двоих. Прикрывшись широкими полями этой спасительной шляпы, Франсуа наклонил лицо к Симонетте, стараясь угадать смеющиеся губы, и коснулся их поцелуем. Сначала осторожно, словно проверяя губы мадемузель Насмешницы на податливость, но с каждым мгновением все смелее и настойчивее. О, вот такого он еще не пробовал - поцелуи в темной карете обладали особенным вкусом. И как же за все это время он не испытал подобное? Может быть из-за того, что предпочитал путешествовать верхом, а может, просто потому, что не решался испробовать это новое удовольствие. Забывшись в новых ощущениях, Виллеруа выпустил из рук шляпу, обнял плечо Симонетты одной рукой, другой провел по ее предплечью и запястью. Лаская девичьи пальчики, молодой человек так увлекся, что не заметил, как второй пистоль с тяжелым стуком упал на пол и больно ударил его по ноге, угодив на носок сапога.

- М, - промычал он от неожиданной боли, но не сразу выпустил из рук свою добычу.

Внезапное затишье показалось ему подозрительным, словно никого кроме них с Симонеттой на каретном дворе и в помине не было. Не терять же такой удобный случай загладить свою нечаянную вину перед Симонеттой, всегда являвшей ему доброту и ласку. Франсуа потянулся губами к слегка припухшим от поцелуев устам мадемуазель ди Стефано, но вдруг замер, затаив дыхание. Кто-то шарил под навесом с задней стороны кареты, где до того был закреплен багаж графини и необходимый в дороге инструмент.

- Черт бы побрал этого маршала, ехал бы в своей карете, так я бы и знал, которую задержать. Теперь же, - голос затих, будто говоривший был сосредоточен на чем-то. - Толку то, ведь он уедет вместе с дамой.

- А кто же знал, что они вместе едут. Дама в Лион, кажись, едет, а маршал в Венецию.

- Они вместе едут, дурья твоя башка.

- Вторую карету, что ль, подрихтовать?

- Нет. Пока они не уехали, обыскать надо, если письма найдем, то и дело в шляпе.

Франсуа потянулся к шляпе и незнамо зачем натянул ее на голову. Потом он поднял с пола пистоль, выроненный Симонеттой, и осторожно приоткрыл дверцу. В глаза брызнули ослепляющие лучи февральского солнца, медленно клонившегося к верхушкам деревьев леса за пустырем. Когда маркиз сумел привыкнуть к яркому свету, он спрыгнул на землю и прошелся вокруг кареты. Ни конюха, распрягшего лошадей, ни слуг, переносивших багаж, никого не было. Ну не показалось же ему?

- Вы слышали их? - спросил он Симонетту, подавая ей руку.

157

Судя по всему, романтичная темнота в карете навевала соблазнительные мысли не только пылкой синьорине: новый поцелуй был тому веским подтверждением. Нет, Симонетта не возражала, отнюдь. Напротив, под копной непослушных рыжих кудрей тут же зароился целый ворох идей, требовавших немедленного воплощения в реальность, пока их временное убежище не было раскрыто. При желании (а желания было в избыток, причем явно с обеих сторон) она вполне успела бы обучить Виллеруа паре интересных штучек, весьма удобных на случай, когда внезапный прилив страсти застигает двоих в столь стесненных условиях. Вряд ли скромная овечка, волей случая (в лице главы семейства де Невилей) сделавшаяся маркизой де Виллеруа, сможет предложить охочему до сладостных наук маркизу нечто подобное, зато по достоинству оценить его ценные умения, приобретенные благодаря прилежной наставнице, сумеет и самая добродетельная супруга.

Приятные размышления о несомненной пользе, которое Симонетта намеревалась оказать семейству Виллеруа, были грубо прерваны дуэтом чужих голосов. Погруженная в томные грезы, она не сразу сообразила, о чем шла речь между невидимой парочкой, шарившей в багаже мадам де Суассон, но когда смысл происходящего дошел, наконец, до итальянки, чувственную томность будто ветром сдуло. Крепко вцепившись в рукоять оставшегося у нее пистолета, она выглянула из кареты вслед за Виллеруа и завертела головой, ища тех, кто посмел посягнуть на сундуки ее госпожи, полные, между прочим, весьма ценных вещей.

- Конечно слышала, - опершись на протянутую руку, Симонетта спрыгнула наземь и сердито взмахнула пистолетом. - Экие мерзавцы, никак, ограбить синьора маршала задумали? Вы бы глянули, что там с каретой Его Милости, а то ведь, не ровен час, и ее изломают. Синьоре контессе это не понравится. А чтл, вдруг мы их с вами схватим, негодяев этих? Ох, вот уж я им задам!

Азарт охоты блеснул в карих глазах щуплой римлянки, воинственно размахивающей тяжелой длинноствольной пистолью, но на ее счастье рядом не было ни маршала с его язвительным языком, ни Дюссо с его покровительственным отношением к "благородным дамам и девицам", так что над синьориной ди Стефано некому было посмеяться.

158

Стоя у окна, Олимпия наблюдала за комичным способом, избранным юным маркизом для того, чтобы обеспечить себе местечко в карете рядом с камеристкой графини, и вишневые губы сами собой дрогнули в улыбке. Непутевый - годы совсем не меняли Виллеруа. Или почти не меняли. Не в этой ли мальчишеской неловкости, которую он грозил сохранить до глубокой старости, крылся секрет его неотразимого обаяния? Оно, это обаяние, действовало даже на графиню, несмотря на ее твердое решение впредь не связываться ни с одним мужчиной, чтобы сохранить в целости то немногое, что оставили от ее сердца король и Вард.

Твердое решение... Звезды, как же трудно было выполнять подобные решения! С тем же успехом можно было запереться в монастыре - но кто мог поручиться, что и там, среди небесных голубиц, ее грешная плоть не уступит какому-нибудь соблазну?

Рука, удерживающая пыльную занавеску (назвать гардиной эту тряпку у нее не повернулся бы язык), все еще дрожала - последнее эхо пережитого испуга. Крепко стиснув пальцы, чтобы унять эту глупую дрожь, Олимпия вздохнула. На кого сердиться больше? На дю Плесси, оказавшегося способным на столь грубое насилие, или на собственную плоть, готовую предать упрямую гордость римлянки? Ужасно - столько лет спустя ее тело все еще помнило то, что так старательно забыло сердце. Неисправимая кокетка Симонетта наверняка утешила бы ее, заявив , что у "синьоры контессы" просто давно никого не было, но Симонетте она рассказывать о случившемся не собиралась. Тем более, что это все равно было неправдой - она рассталась с мужем всего два дня назад. Ба, да кто же считает мужа! Возмущенный протест верной наперсницы так явственно прозвучал в ушах графини, что она тихо рассмеялась. И правда, кто же считает мужа, даже если граф в преддверии долгой разлуки все последние дни (и ночи) был особенно внимателен к обожаемой супруге.

О, если бы все дело и вправду было в исчезновении из ее жизни де Варда, оставившего после себя зияющую пустоту в душе, успевшую за этот месяц доверху заполниться горечью. О, если бы!

Олимпия с тоской глянула на карету, укрывшую счастливых любовников - вот и верь после этого полным обожания взглядам - и удивленно вскинула брови, когда дверца кареты распахнулась, и из нее выскочил Виллеруа, вооруженный пистолетом, а вслед за ним и Симонетта, тоже с оружием в руках. Звезды, неужели ссора? Ахнув, графиня метнулась к двери, схватив по дороге брошенную на стол муфту.

Скорее, пока эта парочка не натворила чего-нибудь непоправимого - зная свойство Виллеруа попадать в глупейшие переделки, трудно было не предположить самого худшего.

Молодая женщина сбежала по лестнице, путаясь в юбках, выскочила во двор, и чуть не сбила с ног сержанта, наблюдавшего за тем, как дю Плесси проверяет подпругу у лошади.

- Моя карета! Полковник! Симонетта! - выдохнула она и, не оглядываясь на мужчин, бросилась к каретному двору, так хорошо просматривавшемуся со второго этажа, но совсем не видному от дверей постоялого двора.

159

- Мадам? - почти в один голос воскликнули Дюссо и дю Плесси-Бельер.

Обернувшись к выбежавшей из дверей трактира Олимпии, Франсуа-Анри тут же заподозрил неладное. На взволнованном лице был испуг, а глаза - у него забилось сердце, в ее глазах был призыв о помощи. Теперь же, без промедления!

- Тысяча чертей, да что там такое? - спросил Дюссо, вмиг потеряв хваленую гвардейскую галантность, а маршал без лишних вопросов бросил повод первому подвернувшемуся под руку слуге.

- Где? - прежде чем графиня ответила, он по ее взгляду, обращенному в сторону каретного двора, понял, откуда шла угроза.

Оставив Дюссо расспрашивать графиню о том, что случилось, маршал побежал к каретам. Вот только к которой из двух? По нелепой случайности или же чьему-то умыслу их кареты стояли в разных концах двора. Первой у него на пути оказалась его карета, так что маршал решил осмотреться. Он обошел ее, осторожно зажав рукой морду правой ведущей лошади, затрясшей головой, и прошел к дверце. Прежде чем открыть ее, он прислушался. Шорох осторожных крадущихся шагов привлек его внимание. Приняв решение во мгновение ока, Франсуа- Анри метнулся наперез неизвестному и, прежде чем успел разглядеть злоумышленника в запутавшейся в юбках синьорине ди Стефано, с силой рванул в сторону от себя и нее длинное дуло пистоля. Выстрел грянул как гром, отдавшись троекратным эхом.

- О, мадемуазель! - вскричал маршал, подхватив девушку за талию из опасения, что та упадет в обморок от испуга. - Зачем Вы с заряженным пистолетом?

- Что здесь происходит? - во дворе тут же возник Шабо, а следом за ним один из трактирных слуг.

- Шабо, проверь, что там с каретой! - приказал маршал и тут же резко обернулся на скрип шагов по слежавшемуся снегу, - Ба! Маркиз, на кого это Вы охотитесь? Мне кажется или я узнаю вооружение из арсенала графини?

- Лошади в упряжи готовы, господа, - сказал конюх, которого Франсуа- Анри не видел еще минуту назад, - И чего это суета такая? Ужель теперь под дулом пистолетов лошадей запрягать станем?

Дю Плесси-Бельер огляделся, ослабил хватку, отпуская Симонетту, и посмотрел туда, где стояла графиня. Неужели его розыграли? Но нет же, волнение в прекрасных глазах было столь неподдельным, что отдавалось в его сердце. Да и на лицах Виллеруа и Симонетты был написан охотничий азарт вкупе со страхом.

- Будете работать как Вам прикажут, сударь, - ответил маршал конюху и посмотрел на Виллеруа, - Что происходит, маркиз?

160

- Надо проверить, все ли в порядке возле кареты маршала, - Виллеруа ринулся вперед, но через пару шагов остановился и обернулся к Симонетте, - Подождите здесь. Пожалуйста, - его просьба прозвучала хоть и вежливо, но достаточно сурово, чтобы внушить строптивой девице совершенно противоположный порыв. И конечно же, воинственная римплянка, полная достоинства и охотничьего азарта поспешила вперед, обогнав молодого полковника.

Подозрительный шорох возле огромной кучи мерзлого сена перед коновязью, находившейся под навесом от старого строения, служившего конюшней, заставил Франсуа помедлить. Он заглянул в пустую конюшню и некоторое время всматривался в темноту, затаив дыхание, чтобы не выдать себя. Там было сыро, стыло и сумрачно. Даже привыкнув к темноте, его глаза не могли разглядеть больше, чем на расстоянии трех шагов от приоткрытой двери.

Собравшись уже осмотреть конюшню более тщательно, Франсуа отыскал палку с намотанной на конце паклей, чтобы разжечь ее, когда раздался выстрел. Громкий вскрик на два голоса - мужской и женский последовал как эхо, отозвавшись в сердце молодого человека яростным боем. Не разбирая дороги, Франсуа ринулся назад во двор, туда, откуда раздался выстрел. Страх, что Симонетта попала в руки негодяев был куда сильнее чувства собственной безопасности, он даже позабыл и думать о возможной засаде.

Зрелище, открывшееся ему в другом конце двора, вызвало бы здоровый и долгий смех, но маркизу было не до того. Он бросив взгляд на дымившееся дуло пистолета, а затем на мадемуазель ди Стефано, также как и пистолет, оказавшуюся в руках маршала. Опешив от такого обращения с очаровательной и во всех отношениях заслуживавшей уважения девушкой, Виллеруа покраснел и подбежал ближе, намереваясь освободить ее от чрезмерной близкой опеки.

- Это я хочу спросить у Вас, маркиз! - вскричал он, но слегка поостыл, когда дю Плесси-Бельер отпустил Симонетту, - Почему Вы стреляли? Что произошло? Вы застрелили их? Поймали? - засыпая маршала вопросами, Франсуа не заметил, как один из конюхов, служивших при трактире, проскользнул безликой тенью за спиной Симонетты и поспешил скрыться за дверью сарая, унося в руках что-то похожее на холст или мешок.

- Дело в том, что мы... - заметив легкий румянец на щеках Симонетты, Франсуа решил принять огонь на себя и тут же поправился, - Я осматривал карету Ее Светлости изнутри, чтобы посмотреть... не забыто ли что... и тогда я услыхал, как два человека говорили что-то, - он понизил голос, спохватившись, что негодяи могли слышать его, - Что-то о Ваших письмах, месье. И поломка рессоры вовсе не случайность. Вот я и пошел выяснить, кто это такие. А пистолет я в карете нашел, - пояснил Франсуа, напомнив своим видом мальчугана, стащившего для забавы отцовский мушкет.

Отредактировано Франсуа де Виллеруа (2017-08-24 23:18:00)