Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Сквозь тернии к сестрам...

Сообщений 581 страница 600 из 629

1

... или Приют "У погибшего контрабандиста"

    Время: Начало февраля 1665 года
    Место действия: дороги Франции и Савойи
    Действующие лица: маркиз дю Плесси-Бельер, графиня де Суассон и другие маски

    В полях, под снегом и дождем,
    Мой милый друг, мой бедный друг,
    Тебя укрыл бы я плащом
    От зимних вьюг, от зимних вьюг.
    А если мука суждена
    Тебе судьбой, тебе судьбой,
    Готов я скорбь твою до дна
    Делить с тобой, делить с тобой.

    Роберт Бернс

     https://d.radikal.ru/d40/1902/cf/6761effecabd.jpg

581

- О, che intrepido! – счастливо мурлыкнула Симонетта, прижимаясь к широкой (и теплой!) груди, пока Виллеруа повествовал о своих подвигах. – Настоящий… полковник!

Ее свободная рука сама собой скользнула под полу шелкового халата, в который был укутан маркиз. А там… Улыбка итальянки сделалась еще счастливее, а дыхание – еще прерывистее, и если бы маркиз мог видеть ее в этой кромешной тьме, то, несомненно, разом позабыл бы про февральский ветер, гремящий створками окон у них над головами.

- Но раз этот… этот монстр позорно ретировался, отчего же мы мерзнем здесь, Ваша Светлость? – томно поинтересовалась она, находя в темноте губы Виллеруа так же безошибочно, как он до того.

Правда, ее поцелуй вышел куда короче.

- Бьюсь об заклад, камин в спальне синьоры контессы – единственный источник тепла на этом этаже, - со свойственной ей практичностью заявила Симонетта, уворачиваясь от очередного поцелуя, грозящего лишить ее дара речи. – О, я уже мечтаю о горячей воде там, внизу! Но как же вы поднялись совсем без света, синьор марчезе? И как нам теперь спуститься? Мы же все ноги переломаем. А заодно и руки с шеями. Ах, эти мужчины, как они непредусмотрительны! Нет, погодите и потерпите эту стужу еще немного, я сейчас!

Тонкая полоска света у самого пола – вот единственное, что указывало на дверь, из которой она только что вышла. Симонетта на цыпочках подбежала к двери, нащупала ручку, осторожно открыла и заглянула в гостиную, освещенную отблесками пылающего в спальне камина. Схватить со стола подсвечник, бесшумно прокрасться мимо задернутого полога кровати и пулей выскочить в коридор с зажженной свечой – на все это у рыжей плутовки не ушло и минуты.

- Вперед! Точнее, вниз! – шепнула она, с жалостью глядя на съежившегося у окна Виллеруа, обхватившего себя за плечи, чтобы сберечь оставшуюся толику тепла. – Пехота, бе-гом!

Отредактировано Симонетта ди Стефано (2019-07-09 23:26:50)

582

Маршал поднимался по ступенькам винтовой лестницы, размышляя над тем, отчего женщины с таким завидным упорством отрицали возможность любви к себе только лишь на основании старых до смешного нелепых слухов. Конечно же, под всеми представительницами прекрасной половины человечества Франсуа-Анри подразумевал только Одну. Ту, которая давно лишила его сердце покоя, словно в наказание за дерзкое неверие в любовь как таковую и за десяток разбитых надежд. Впрочем, в своих размышлениях маршал никогда не приходил к мысли о покаянии за прежние свои грехи, да и вообще за ошибки как таковые.

К тому моменту, когда он достиг верхних ступенек, оплывший огарок свечи, которую он держал в руке, тревожно заморгал, готовясь угаснуть. Погрузившись в темноту, маршал наощупь отыскал тяжелое железное кольцо в двери и потянул на себя. Из коридора дохнуло холодным воздухом, и, закутанный только в одно полотенце поверх тонкой сорочки Франсуа-Анри ощутил, как все его тело сковало в оцепенении от попытки сжаться, чтобы сохранить остатки тепла.

Дрожа и едва не клацая зубами от бившего его озноба, он, не разбирая дороги, ворвался в первую же попавшуюся дверь, которая по счастью вела в его комнату. Трясясь от дрожи, он пришел в себя только когда почувствовал, как язык пламени от камина жарко дохнул ему в лицо. Едва не опалив брови и несколько прядей волос, упавших на лицо, он очнулся от оцепенения. В комнате было светло от огня в камине и пяти свечей, горевших в большом золоченом подсвечнике. На столе стоял небольшой ящичек, похожий на походные письменные наборы, с помощью которых военачальники отправляли срочные депеши прямо с места сражения. Рядом стояла бутылочка чернил с еще закупоренным горлышком, и лежал пучок очиненных гусиных перьев. Видимо, все это принесли в комнату маршала по приказу епископа де Мелансона.

- Мелансон... письма... черт подери, - прошептал Франсуа-Анри, едва шевеля все еще синими от холода губами.

Садиться за стол и заниматься корреспонденцией - отчетами, распоряжениями и приказами хотелось в последнюю очередь. Все его желания сводились к простому и весьма приземленному помыслу - согреться и выспаться наконец-то в большой постели, которую не нужно было делить с Виллеруа, чей сон был по-мальчишески беспокойным и тревожным, будто бы даже во сне господин полковник не переставал гнаться в погоне за врагом. Или за женщиной, подсказал насмешливый голос внутри.

Уже собравшись презреть все дела и отправиться в постель, Франсуа-Анри распахнул полог постели, предусмотрительно разобранной слугами и даже согретой при помощи нехитрых грелок в виде кожаных бурдюков с горячей водой. Взгляд его упал на невысокий столик у изголовья постели, на котором стоял кувшин с серебряной крышкой, а рядом с ним серебряный бокал на невысокой ножке.

- Черт возьми, а наш почтенный епископ знает, как подвигнуть человека на труд, даже не прибегая к проповедям, - усмехнулся маршал и налил себе разогретого со специями вина.

Поскольку камзол, заменявший ему халат, был отдан Виллеруа, дю Плесси-Бельеру не оставалось ничего, как одеться в тонкое нижнее белье для сна и набросить на плечи теплый дорожный плащ. Он устроился за столом, раскрыл письменный набор и выбрал для черновика чистый лист. Расписав перо до того состояния, когда оно перестало царапать и оставлять кляксы, маршал принялся записывать приказ для отправки в Труа. Еще пара писем в Париж, депеша к королю с подробным отчетом о случившемся. Рекомендательные записки для де Ранкура к графу де Сент-Эньяну, герцогу де Неверу и еще нескольким влиятельным лицам при дворе, в том числе и к маршалу де Невилю, который не мог не знать хотя бы мельком имя первого ординарца маркиза.

Стрелки на часах медленно, но верно передвигались к верхней отметке, когда все письма, наконец-то были записаны и даже запечатаны личной печаткой маршала. Можно было закрыть письменный набор, сложить письма в специальную почтовую сумку и заложить на ночь под подушку, чтобы не волноваться за их сохранность. И все. И спать. Сбежать от реалии одиночества на всю ночь.

И все же, ему не хотелось откладывать перо. Мысли неслись прочь от интриг и заговоров, которым они сделались невольными свидетелями во время своего путешествия. Все удалялось прочь, и заснеженные дороги, и казавшийся неумолкающим стук конских копыт и грохот колес экипажа. И даже завывание вьюги за окнами казалось далеким, словно эта февральская ночь была лишь неприятным кошмаром, а грезы, наполнявшие сердце, напротив - реальностью.

Рука летела над листом бумаги, оставляя на ней аккуратные завитки строчек, которые лились из самого сердца, необдуманно, спонтанно и до опасного честно. Он записывал рожденные желанием и тоской строки, даже не задумываясь о том, прочтет ли их Та, к кому они адресовались. И лишь когда последняя точка легла на самой нижней строке у края листа, рука остановилась и замерла. Глядя на это письмо, написанное в мгновение неконтролируемого порыва, Франсуа-Анри машинально присыпал еще не успевшие высохнуть чернила песком, взмахнул листком в воздухе, чтобы остудить его, и все с той же аккуратностью человека, привыкшего собственноручно записывать свои приказы и письма, сложил его втрое, чтобы запечатать.

Нет, еще одно... Он развернул лист, улыбнулся и поставил подпись с вензелем в виде легкомысленного завитка вокруг сердца. Ведь это письмо никогда не попадет к Ней в руки, так отчего бы не быть откровенным до конца?

"Как стылый ветер выхолаживает бедных путников в дороге, лишая последнего тепла, а метель заметает последние следы надежды на солнечный свет и новый апрель, так Ваша холодность ко мне кажется неодолимой и бесконечной. И все же, думая о Вас, я понимаю, что не могу потерять ни надежду, ни огонь в своем сердце, пока я дышу, потому что именно Вы даете жизнь этому огню, Вы его источник и Вы же его госпожа. Вместе с жизнью во мне горит не только душа, дарованная мне от рождения, но и необъяснимое, неразумное и не подвластное никому на земле чувство. Вы запретили мне называть его, пусть так и будет. Да и надо ли говорить о том, что очевидно? Разве называем мы свет таковым, каждую секунду, видя его перед собой? Разве считаем вздохи, чтобы убедиться в том, что дышим? Разве замечаем то, как глаза моргают, глядя на мир вокруг? Так и мое чувство к Вам, он естественно и непреложно, оно во мне, и нет нужды называть его, чтобы выделить - ведь это вся моя жизнь, каждое ее мгновение. И оно принадлежит Вам одной, желаете Вы того или нет. Простите мне, но только за мое упрямство, с которым я не перестаю надеяться, что однажды Вы снова разрешите мне говорить напрямик," на этом самом месте и была поставлена первоначальная точка, после которой еще более стремительным и размашистым почерком он добавил: "и любить, не скрывая это от Вас."

583

Минута, проведенная в холодном одиночестве возле окна, казалась вечностью. Но, вот тонкая полоса света, падавшего от неплотно закрытой двери, сделалась шире, блеснул огонек трепетавшего пламени свечи. В коридоре тут же сделалось светлее, а сердце окоченевшего от холода полковника забилось с утроенной силой при виде возлюбленной, спешившей к нему навстречу.

- Теперь у нас есть свет и нас ничто не остановит! - радостно воскликнул Франсуа, позабыв о всякой осторожности. - Вперед же, инфантерия!

Он хотел было подхватить Симонетту на руки, но капнувший на открытое запястье горячий воск от свечи напомнил ему о последствиях этой шалости. Ограничившись тем, что мог крепко держать свою спутницу за руку, Виллеруа первым шагнул в открытую дверь на лестницу, спускавшуюся далеко вниз. В мерцающем свете одинокой свечи склизкие каменные стены казались еще более отталкивающими, а рисунки паутинок гротескными и даже пугающими.

Стараясь сохранять темп шагов Симонетты, ножки, которой делали куда менее широкие шаги, Франсуа сгорал от нетерпения поскорее спуститься на ровный каменный пол, который кроме прочего был еще и не таким скользким, как истертые за века ступеньки лестницы.

Вскоре внизу замелькали одинокие огоньки не успевших еще погаснуть свечей, оставленных еще с вечера. Франсуа радостно выдохнул и остановился, чтобы прижать к себе Симонетту, невзирая на опасную близость горячего пламени свечи.

- Мы уже пришли, - зашептал он, нетерпеливо отыскивая губами нежную щечку, а затем и уголок улыбающихся ему губ. - Моя Симонетта... наконец-то, мы одни... - продолжал он, озвучивая весь вихрь счастливых мыслей, роившихся в его голове. - Еще две... нет, только одна ступенька... Осторожнее!

Спустившись первым, он подхватил легкое тело на руки и опустил на пол, не заметив роковой потери пояса от маршальского халата, то ли соскользнувшего с него еще по пути наверх, то ли потерянного в темноте коридора на месте их свидания, то ли при спуске вниз. Да и какая в том беда, если они были вдвоем, и больше ничто не преграждало им путь к счастливому свиданию, а вблизи от горячего источника в купальне было достаточно тепло, чтобы не обращать внимания на распахнувшийся халат?

584

- Finalmente! – выдохнула вслед за любовником Симонетта и тихонько взвизгнула (вестимо, от удовольствия, а не от страха), когда сильные руки подхватили ее, подняли в воздух и осторожно поставили на пол.

- Все-то вы торопитесь, - лукаво усмехнулась она, целуя маркиза. – Вон и халат уже развязали. Неужто не холодно уже?

Ловко увернувшись от ответного поцелуя, кокетка отступила на пару шагов, чтобы полюбоваться своим живописно полуодетым трофеем и заодно сунуть трепещущую на сквозняке свечу в один из пустых подсвечников у входа. Света от нее едва хватало, чтобы разглядеть полную предвкушения улыбку на лице Виллеруа, такую многообещающую, что устоять и не броситься снова в его объятия было просто невозможно.

На этот раз Симонетта отворачиваться не стала и, отвечая на жадный поцелуй, заскользила ладонями по соблазнительно гладкому шелку – по широким плечам, спине, бедрам. Левая ладонь замерла, наткнувшись на что-то твердое. Маленькое, круглое – пальцы нащупали сквозь тонкую ткань цепочку, и Симонетта счастливо вздохнула. Подарок, для нее!

- Это мне? – она выудила из кармана маркиза небольшой медальон. В слабом свете свечи тускло блеснула россыпь мелких камней на крышке, выложенная…

- О мадонна! – ахнула итальянка, торопливо щелкая замочком. И тут же, с размаху, залепила маркизу звонкую пощечину.

Из-под крышки, украшенной вензелем «О.М.», торжествующе улыбалась ей графиня де Суассон.

585

О, никогда еще упреки в торопливости не звучали так сладостно, а в исполнении Симонетты эти упреки выходили каждый раз по-разному - то шутливо, то нарочито сурово, но, при этом всегда соблазнительно, маняще. Так что, в ответ на очередной упрек, Франсуа обхватил возлюбленную за плечи и притянул к себе, жадно целуя смеющиеся губки.

Жаркие ладони скользили по шелку халата, раззадоривая пыл молодого любовника все сильнее. Он чувствовал ее пальчики, обводившие линии на его спине, все ниже к бедрам, и вот уже сердце забилось в счастливом предвкушении главной награды за долготерпение. Он даже не сразу расслышал тихий радостный выдох, отвлекшейся от поцелуев Симонетты, когда прозвучало удивленное "О, мадонна!" А когда маркиз открыл глаза, чтобы увидеть то, что вызвало эту странную донельзя реакцию, его щеку обожгло хлестким ударом ладони.

- За что? - вскричал он, пораженный этой внезапной атакой, и прижал руку к горящей щеке.

В горящем взоре, обращенном к нему, сквозили ревность и обида настолько яростно и неподдельно, что подумав, было о розыгрыше, Франсуа тут же отмел эту мысль прочь. Нет, дело было в том, что находилось в ладони Симонетты.

Наклонив голову, Франсуа всмотрелся в этот предмет, напоминавший и формой, и закрывающейся крышечкой те медальоны с миниатюрными портретами, которые любовники дарят друг другу. На память? В знак любви? Или же перед расставанием?

- Кто это? - прошептал Франсуа, и живейший приступ увидеть, чей именно портрет вызвал всплеск ревности его возлюбленной.

- Подожди... не закрывай, - попросил он, даже не подумав о том, что медальон был найден в кармане халата, одетого на нем, а не на ком-то еще. - Симонетта, не закрывай же его, дай, я взгляну, - он осторожно поднял ее ладонь повыше к свету и...

- Бог ты мой! - вырвалось у него при виде улыбающегося лица Олимпии, смотревшей на него с миниатюрного портрета, вправленного в медальон. - Мадам графиня! Но, как? Где же ты нашла это, Симонетта?

Щека под его прохладной ладонью перестала гореть, но все еще жглась. Он потер ее и заглянул в сверкавшие от обиды глаза Симонетты.

- Но, это не мой медальон, клянусь тебе, - зашептал он, пытаясь обнять ее и снова прижать к себе. - Это не мой халат. Свой я промочил до последней нитки. Да вон же, он валяется на полу! - и он простер руку вправо от себя, указывая на бесформенную горку, покоившуюся в луже воды. - Я промочил его, так что, мне одолжили этот халат, чтобы подняться наверх. И этот медальон... он был в кармане?

Только тогда до него дошла отрезвляющая мысль о том, что он невольно вскрыл тайну личных отношений между маркизом дю Плесси-Бельером и графиней де Суассон. Как долго длилась их связь? Оставались ли они по-прежнему любовниками или успели охладеть друг к другу? А что если нарочитая холодность графини была лишь игрой, призванной замаскировать ее любовь к дю Плесси-Бельеру?

- Но, это же... это так на них не похоже, - прошептал Франсуа, совершенно сбитый с толку и не зная, как поступить, когда вдруг понял значение хлесткой пощечины и с жаром притянул Симонетту к своей груди, не обращая внимания на сопротивление и то, что между ними была лишь тонкая сорочка и ее ночной шлафрок, - О, моя милая Симонетта, - горячо шептал он, пытаясь целовать ее лицо и губы. - Ты ревнуешь? Ты подумала, что это мое?

Отредактировано Франсуа де Виллеруа (2019-07-11 23:52:55)

586

Когда маркиз схватил ее за руку, чтобы взглянуть на портрет в медальоне, Симонетта аж зашипела от злости: подобного лицемерия от любовника она не ожидала.

- А то вы не знаете, - возмутилась было рыжая ревнивица, но Виллеруа уже склонился над ее ладонью, и даже в трепетном свете свечи выражение глубокого удивления, почти потрясения, невозможно было ни с чем перепутать.

В том, что маркиз не играл, не было сомнений, актер из него в этом плане был архискверный, поэтому все чувства Виллеруа обыкновенно с легкостью читались на его простодушном лице. Вот и сейчас на место удивлению пришло другое чувство, совсем не понравившееся Симонетте. Она быстро выдернула ладонь и сжала пальцы, пряча злосчастный медальон подальше от сделавшегося восхищенным взгляда.

- Что значит, не ваш халат? - все еще недоверчиво переспросила она маркиза и в первый раз оглядела его с пристальным вниманием. Заметив крест из белых полос на рукаве надетого на Виллеруа халата, она вздрогнула и чуть слышно охнула.

- Так вот кто, выходит, нас спугнул, - выдохнула Симонетта, слишком поглощенная мыслями о Плесси-Бельере, чтобы расслышать растерянный шепот маркиза и угадать возникшие у него подозрения.

Она еще лихорадочно размышляла над тем, что ей делать дальше и что сказать графине, когда ее вдруг сгребли в охапку и начали настойчиво осыпать поцелуями.

- Ревную? Я? Да что ж это вы себе такое напридумывали, Ваша Светлость, - возмутилась добродетельная субретка, качнувшись назад и пытаясь отпихнуть Виллеруа. - С чего бы мне? Я просто... просто думала, что это пода... подарок... мне... а тут... ммм...

Она еще продолжала пятиться и без особого успеха уворачиваться от губ маркиза, но военные, как известно, отличаются такой настойчивостью в атаках, что осажденная крепость и не заметила, как начала отвечать на поцелуи, а затем и вовсе обняла захватчика за шею. Медальон выскользнул из ослабевших пальцев и с тихим "звяк" упал на каменный пол, покатившись к краю купальни, но Симонетта, занятая в этот момент стаскиванием чужого халата с маркиза, не услышала ни звяканья, ни булька, с которым серебряный кругляш скатился в воду.

Отредактировано Симонетта ди Стефано (2019-07-14 23:21:21)

587

Подарок! О, вот теперь-то Франсуа запоздало понял, каким был ослом все время их путешествия, не вспомнив ни разу о том, что красавицам следовало дарить не только комплименты и поцелуи, но подарки. О чулках, выбранных им для Симонетты всего несколько дней тому назад, он успел позабыть, точнее, о той части, что они были куплены на его деньги. Про обещание Симонетты продемонстрировать ему наглядно, как девушки справляются с одеванием и снятием этих соблазнительных сокровищ, он помнил и как раз собирался напомнить, пока они были в архиепископском дворце в Лионе. Но подарок, вот об этом следовало непременно же позаботиться.

- Подарок? О, моя дорогая, мы завтра же отправимся в лучшие торговые ряды, - с жаром проговорил он, перемежая поцелуи с обещаниями.

Он так увлекся мыслями о чудесных прогулках по лионским лавкам, торговавшим лучшими образцами лионских и даже восточных шелков и, конечно же, поцелуями, которые от стадии стремительной атаки перешли к сражению за главенство, что не услышал, как серебряный медальон выпал из пальчиков Симонетты. Сначала он ударился о каменные плиты пола, но, прокатившись до самого края, так и не остановился, а упал в воду под тяжестью цепочки, утянувшей его вниз.

Если мысли молодого полковника и были заняты стратегическими планами захвата лионских шелков, зеркалец и всевозможных мелочей, которые могли пригодиться в путешественницам в дороге, а заодно и послужить приятным напоминанием о их спутнике, то руки его проворно и ловко справлялись со шнуровкой сорочки, которая прикрывала плечи и грудь любовницы, мешая последовательной атаке и захватническим продвижениям.

Легкий шорох почти одновременно упавших под ноги любовников одежд, отвлек их друг от друга лишь на мгновение. Посмотрев в карие глаза, снова излучавшие улыбку и желание, отражавшие в точности и его собственные, Франсуа наклонился, чтобы собственноручно высвободить ножки молодой женщины из мягких домашних туфель, весьма удобных для хождения по холодным каменным плитам, но не для купания в горячих источниках. Затем он быстро избавился от своих туфель, тут же подскочив на месте от холода, ударившего ему в пятки.

- О, я и не ожидал, что полы так скоро остынут, - проговорил он, стараясь унять стук зубов. - Днем здесь растапливали очаг в дальней части купален. От него идут трубы, спрятанные под полом. Они-то и нагревают полы и саму купальню.

Подхватив съежившуюся от холода Симонетту на руки, Франсуа осторожно начал спускаться в воду, когда правая нога соскользнула с мокрой от воды ступеньки, и оба они плюхнулись в горячую воду, с шумом расплескивая вокруг себя целый занавес из блестящих брызг. Весело рассмеявшись, маркиз тут же поймал свою наяду, желая получить поцелуй, такой же жаркий и захватывающий как погружение в древний источник.

588

Олимпию разбудил скрип кровати - вернувшаяся под утро Симонетта забралась под пуховое одеяло и свернулась в клубок рядом с госпожой, чтобы немедля задышать тихо и ровно. Под пологом было темно - только в одном месте, почти под потолком, в тонкую щель между бархатными занавесями пробивалась розовая полоска. Видно, Симонетта догадалась подбросить в камин еще поленьев.

Олимпия зажмурилась, но сон не хотел возвращаться. Попробовав посчитать овец, она быстро бросила это занятие и просто лежала, глядя в кромешную тьму, пока не поняла, что все равно уже не заснет. Лучше уж встать, чем вот так вертеться в жаркой кровати без сна.

После душного алькова в комнате было зябко, несмотря на пылающий камин, и графиня поспешила закутаться в подбитый ватой халат. Стрелка часов, тикавших на каминной полке, нагло указывала на половину пятого. Невозможно рано. Не зная, чем себя занять, Олимпия прошлась по спальне, вышла в гостиную в поисках книг или иной забавы - хотя бы колоды карт - но в чужих покоях такой роскоши явно не водилось. Подумав немного, она достала из украшающего гостиную сундука чистые полотенца, взяла тяжелый подсвечник на три свечи и вышла в коридор, в котором давно догорели все лампы. Лучше уж провести оставшиеся до утренней службы часы в теплой воде, чем в тишине чужой спальни.

Правда, спускаясь по промерзшей за ночь лестнице, графиня не раз подумала о том, что это, возможно, не самое умное решение с ее стороны. К счастью, в подземной купальне было теплее, чем в ведущих к ней коридорах, а когда Олимпия зажгла несколько из оставшихся внизу свечей, их мерцающий свет, заигравший на воде и блестящих мраморных стенах с длинными полосами соленых кристаллов, вполне вознаградил ее за успевшие замерзнуть по пути вниз пальцы рук и ног.

Прежде чем залезть в воду, она обошла пустую (наконец-то!) пещеру, разглядывая остатки резьбы на стенах и потускневшие медальоны из наполовину осыпавшейся мозаики. Кто бы ни строил эту купальню, человеком он был богатым - и не лишенным вкуса. В свете свечи из темноты всплывали виноградные гроздья и гирлянды из листьев, полустершиеся резные капители поддерживающих свод полуколонн и даже сохранившиеся кое-где под потолком маски. Олимпия узнала двуликого Януса, но остальные лица слишком пострадали от времени и людей, чтобы угадать, кто из богов когда-то наблюдал за купальщиками. Кое-где на стенах белели замазанные известью силуэты - должно быть, тут были барельефы, уничтоженные монахами за их непристойность. Какая бессмысленная утрата! В Риме кардиналы бились друг с другом за обладание античными статуями, а здесь...

Окончив осмотр, графиня разделась и с наслаждением окунулась в теплую воду. Завязывать волосы она не стала, и они легли на воду блестящим черным ореолом. Где-то в глубине пещеры капала вода, и под этот мерный перестук капель Олимпия, наплававшись и устроившись на подводной скамье у бортика, не заметила, как задремала.

К тому времени, как она открыла глаза, две из трех свечей в подсвечнике, принесенном ею из спальни, уже погасли, а от третьей остался лишь коротенький огарок. Звезды, сколько же времени она здесь пробыла? Олимпия торопливо встала и вскрикнула, поскользнувшись на чем-то круглом и едва не уйдя под воду с головой. Палец ноги запутался в какой-то веревочке, и мгновенно проснувшееся любопытство заставило ее нагнуться и зашарить по дну рукой. Пальцы наткнулись на цепочку, и Олимпия с удивлением извлекла из воды тяжелый круглый медальон, тускло блеснувший на свету. Она поднесла его к глазам, чтобы разглядеть получше, и вдруг почувствовала, что ей нечем дышать.

На крышке медальона поблескивали выложенные бриллиантами буквы - "О" и "М".

Не веря своим глазам, графиня открыла крышку и тут же захлопнула ее с тихим стоном. Не может быть!

Но нет, у нее на ладони действительно лежал медальон, который она подарила Людовику - давно, когда он еще клялся ей в вечной любви. Точно такой же, только с вензелем из двух переплетенных "Л" и портретом короля, хранился у нее в шкатулке.

Еле переставляя ноги, будто ей было не двадцать шесть, а восемьдесят, Олимпия выбралась из купальни, натянула сорочку прямо на мокрое тело и закутала голову полотенцем. В груди болело так, что каждый вздох давался с трудом.

Она не помнила, как поднялась наверх, как упала в кресло перед камином, продолжая шептать: "За что?"
Пусть он разлюбил ее, пусть полюбил Лавальершу - но отдать ее подарок другому? Просто отдать, как ненужную вещь, завершившую свой путь в подземной луже! Немыслимая, невыносимая жестокость. Олимпия все еще судорожно глотала воздух, сходя с ума от разрывающей грудь боли, когда разбуженная ее возвращением Симонетта, ахнула, метнулась за водой и сунула ей в руку стакан, умоляя выпить и успокоиться. Стакан полетел в камин, рассыпавшись горсткой осколков, а графиня, закрыв лицо руками, разразилась рыданиями, которым не было конца.

589

Скребущийся стук в дверь во сне показался ему таким гулким, словно пожарный колокол на башне городской ратуши. Открыв глаза, Франсуа-Анри не сразу понял, что стучались именно в его дверь. Вскочив на постели, где он заснул на одеяле, упав, как был закутанный в дорожный плащ, маркиз зябко поджал под себя босые ноги.

- Да войдите же, черт подери!

- Синьор маршал, тысячу извинений, - незнакомый голос заставил Франсуа-Анри окончательно вернуться к действительности. Он с удивлением воззрился на приземистую фигуру полноватого мужчины, появившегося в дверях.

- Месье? - все еще не узнав в этом человеке вчерашнего героя вечера, одного из неаполитанских певцов, услаждавших слух гостей архиепископа дивными ариями, он воззрился на него, тогда как тот в свою очередь выжидательно смотрел в его лицо, потирая пухлые ладони.

- Синьор маршал хотели передать записку с пожеланиями для утреннего кончерто. Для мадам контессы, - перемежая французские и итальянские фразы, пояснил мужчина, закрывая за собой дверь. - А также скромный гонорар и автограф светлейшего маршала. С рекомендацией. Мне кажется, Вы называли имя синьора Лулли, - подсказал он, еще энергичнее потирая ладони.

- Ах да, пожелания... концерт... - проговорил Франсуа-Анри, потирая холодной ладонью глаза. - Да, я полагаюсь на Ваш вкус. Мадам прекрасно разбирается в музыке, так что, порадуйте ее новинками. И чем-то... чем-то особенным.

- О, я понимаю, синьор, понимаю, - лукавая улыбка тут же засияла в карих глазах неаполитанца, и он проникновенным тенором пропел первую строчку из канцоны, мелодия которой была смутно знакома маршалу.

- Это особенная песня, синьор, ее заказывают для особых случаев, - красноречивый жест приложенной к сердцу ладони договорил то, что певец не стал произносить из деликатности.

- Чудесно. Возьмите с каминной полки кошелек, месье.. - маршал лишь на секунду запнулся. - Месье Кавальканти. И пусть Ваше пение вселит весеннее настроение в сердце мадам. Возьмите два кошелька, сударь! Утренний мороз не слишком располагает к концертам, так что, Вам понадобится согреться изнутри.

- О, синьор маршал очень любезны... эта щедрость, - Кавальканти с поклонами захватил два кошелька из тех, что лежали на каминной полке, но не спешил к выходу.

- Ах да, письма. Но, о них чуть позже, сударь. Мы ведь еще встретимся, - маршал махнул рукой, отсылая певца, и когда тот, наконец-то скрылся за дверью, спустил босые ноги на пол и решительно сбросил с себя тяжелый плащ.

Освежиться с утра ледяной водой было не столь уж заманчивой перспективой, но засевшая в голове мысль подгоняла его, заставляя проявить всю силу воли. Медальон, который он обычно носил на шее, не снимая, должно быть, остался в кармане халата. Франсуа-Анри наспех умылся и оделся, насколько это было возможно сделать самостоятельно. Он распахнул дверь комнаты так резко, что едва не сбил с ног оказавшегося за ней лакея, несшего таз и кувшин с горячей водой.

- О, месье маршал! Я не знал, что Вы так торопитесь этим утром. Простите, я получил строгое распоряжение от Его Преосвященства епископа де Мелансона не будить Вашу Милость до восьми часов утра. А сейчас едва только семь.

- К черту, - Франсуа-Анри стремительно вышел в коридор и наугад отправился к той двери, которая, как он помнил, вела в покои Виллеруа. Негромко постучав по золоченой ручке, маршал потряс ее и толкнул дверь ногой, сгорая от нетерпения.

- Маркиз? - позвал он, надеясь, что после ночных приключений его друг будет спать крепчайшим сном.

Виллеруа и в самом деле не отозвался, так что Франсуа-Анри оглянулся лишь раз на глухо задернутый полог его постели и поднял валявшуюся на полу одежду. Пошарив несколько раз в карманах своего халата, он встряхнул его, чувствуя, как леденящее душу чувство потери разливалось в его груди - медальона не было.

- Маркиз! Черт возьми, да проснитесь же! - воскликнул Франсуа-Анри теперь уже безо всякой осторожности и резко отдернул драпировки полога, впустив холодный воздух на лицо блаженно спавшего Виллеруа. - Где он? Здесь был медальон. Черт подери, где он?

590

Сколько бы ни длилось блаженное забытье после бурной и полной приключений ночи, Франсуа все равно показалось, что он едва успел закрыть глаза, когда в лицо дохнуло холодом.

- Где он?

Этот вопрос, прозвучавший из темноты, застал маркиза врасплох. Первым порывом было потянуться к подушке, точнее, к тому месту, где во время путешествия он из предосторожности хранил заряженный пистолет. Но, последовавшие за тем слова озадачили его настолько, что он застыл, приподнявшись на локте. Пытаясь разглядеть лицо вторгнувшегося в его покои человека, он постепенно пришел в себя.

- Это Вы? - глупейший вопрос, конечно же, вызвал вместо ответа сдавленное рычание разъяренного не на шутку дю Плесси-Бельера.

- Медальон... - Франсуа провел ладонью по щекам, зардевшимся в ту же секунду, как только он вспомнил о звонкой пощечине, которой наградила его Симонетта, обнаружив в кармане халата медальон с портретом графини де Суассон.

- Медальон... бог ты мой, он, должно быть, выпал где-то... - краснея еще гуще, теперь уже из-за того, что чуть не проговорился, нескромно упомянув о подробностях обнаружения искомого предмета. - Где-то, где я проходил этой ночью.

Вот теперь уж точно ни о каком сне и речи быть не могло. Мягкая улыбка Олимпии, смотревшей на него не с медальона, представилась перед его глазами так ясно, словно он все еще держал медальон на ладони. Вот только, где же он?

- Неужели он выпал? - не своим голосом, словно это была его личная потеря, спросил Франсуа и выскочил из постели, не обращая внимания на леденящий до самых костей холод, царивший в комнате.

Он прошлепал босыми ногами к брошенному на пол халату и подобрал его. Встряхнув, как следует, чтобы убедиться, что медальон не затерялся в складках, он тщательно пошарил в карманах. Не обнаружив ничего, кроме скомканного пояса, мокрого и леденящего пальцы, он машинально надел халат, зябко запахнул на груди, и перепоясался все тем же мокрым поясом.

- Идемте, друг мой. Мы должны отыскать его до рассвета. До того, как все поднимутся. Это в женском крыле дворца... Я вернулся из купальни через него, - зачем-то пояснил он, словно это было обычным для него делом, еженощно возвращаться из купальни не напрямик к своим покоям.

Прошлепав еще несколько шагов по холодному полу, он с сомнением подумал о предстоявшем пути по коридорам, где полы были мраморными, а, следовательно, еще более холодными, Виллеруа вернулся. Он отыскал брошенные возле постели турецкие туфли с длинными загнутыми носами, одел на босые ноги и заскользил к двери.

- И тихо, я прошу Вас, - предупредил он маршала, нисколько не сомневаясь в том, что тот последует за ним, но прежде чем отправиться, разжег свечу и взял ее, чтобы осветить путь в коридорах, давно погрузившихся в сумрак, так как все свечи в настенных канделябрах погасли еще глубокой ночью.

Знакомый путь, который он совершенно не помнил, как прошел этой ночью, пролегал мимо огромной китайской вазы, которая даже в темноте выделялась своим внушительным силуэтом на фоне окна, светлевшего в предрассветных сумерках. Дверь, еще одна... еще... сердце само забилось чаще, когда они проходили мимо двери в покои графини. Франсуа поймал себя на том, что продолжал оглядываться, даже пройдя несколько шагов мимо этой двери.

- Мы здесь, - шепнул он дю Плесси-Бельеру и указал на чуть приоткрытую дверь в комнату, которая находилась почти напротив лестницы. Заглянув внутрь, он убедился в том, что в опустевшей опочивальне не было ни души. Огонь в камине давно погас, но угольки все еще тлели, отсвечивая красными прожилками. Не успевшее остыть тепло, напомнило о жарких объятиях и ласках, от которых мысли в голове закружились, увлекая в водоворот приятных воспоминаний. И только гулкий звук колокола на башне собора заставил молодого полковника отвлечься от нахлынувших грез и вернуться  к холодной реальности близящегося утра.

- Входите. Поищем вместе. Должно быть, медальон выпал из кармана и где-то на ковре лежит, - сказал Франсуа, хотя, видит бог, маршалу не потребовалось бы приглашения.

Отредактировано Франсуа де Виллеруа (2019-07-31 01:27:38)

591

Только желание отыскать медальон и надежда на то, что он не попался на глаза и тем более в руки никому другому, помогли Франсуа-Анри сдерживать гнев, закипавший внутри. В глубине души он понимал, что не мог винить никого кроме самого себя, но каждое слово, произнесенное Виллеруа, вонзалось кривым осколком в самое сердце, и хотелось рычать в ответ.
И все сильнее и яростнее нарастало желание ударить. Наотмашь. Так, чтобы в кровь. Разбить. Свои кулаки.

По счастью, на их пути не попадалось ничего достойного крепкого удара, а огромная китайская ваза показалась ему недостаточно крепкой, чтобы выдержать удар. Пряча досаду, он шел следом за Виллеруа, пока они не оказались в коридоре возле покоев графини.

- Стойте! - чуть было не выкрикнул Франсуа-Анри, но Виллеруа уже толкнул дверь и вошел в комнату. Ошеломленный спокойствием, с которым маркиз вломился в чужие покои, Франсуа-Анри даже потерял дар речи, так что, вскрик: "Не смейте!" так и замер на его губах. И к счастью, он не успел перехватить друга за плечо, а прошел за ним в комнату, готовя на ходу покаянные речи и клятвенные обещания никогда больше не тревожить взор графини.

К его удивлению они оказались в пустой опочивальне. Кто-то ночевал в постели, вид разворошенного белья и смятых подушек красноречиво свидетельствовал о том, что там спали. Двое. А угли, все еще догоравшие в камине, видимо, не так давно кто-то хорошо переворошил, чтобы поддержать тепло до самого рассвета. И только когда Виллеруа обернулся к нему, его счастливое лицо и затуманенный взгляд объяснили все без лишних слов - это он провел ночь в этой опочивальне. И, конечно же, не один.

- Выпал из кармана? Да, должно быть так, - Франсуа-Анри медленно повторил это предположение, тогда как его друг не погнушался встать на колени и приступить к поискам пропажи прямо с коврика, расстеленного возле постели.

Пока оба молодых человека ползали по полу, обшаривая руками все труднодоступные взорам места, где-то далеко, должно быть на башне кафедрального собора или ратуши, снова забил колокол.

- Ну что?  Нашли? - спросил Франсуа-Анри, посмотрев в сторону Виллеруа. - Нет еще? Тогда я проверю под постелью, - он ужом пролез под свисавшие с высокой перины простыни и наощупь зашарил ладонями по остывшим деревянным перекладинам, которыми были выстланы полы опочивальни. Где-то в самой середине его пальцы напоролись на что-то острое. Но не круглое, нет. Это была длинная тонкая игла...

- Шпилька? О... - разочарованно протянул маршал, когда с величайшим трудом ему удалось выползти наружу и разглядеть находку в тусклом свете одинокой свечи. - Возьмите, Франсуа. Может... - он грустно улыбнулся. - Может, Вы знаете, чье это. - на конце шпильки был прицеплен пучок тончайших перышек с забавным рисунком. Казалось бы безделица, но очень изящная и красивая.

Он отдал шпильку Франсуа, тогда только подумав о том, что в спешке не позволил ему даже толком одеться - на маркизе было только белье и наброшенный на плечи халат, который едва удерживал скользкий шелковый пояс. Одно было хорошо в этих поисках - он успел остыть и охладить свою ярость, так что, здраво размыслив, мог принять единственно верное решение, продолжать поиски самостоятельно и отпустить Виллеруа.

- Простите, что я Вас поднял в такую рань, друг мой. Но, этот медальон очень дорог мне. Я должен найти его, во что бы то ни стало. Возможно, он вообще не выпадал из кармана халата. Возможно, я обронил его внизу. В купальне. Я спущусь туда и поищу.

Он дошел до двери и с сомнением обернулся.

- Там должно быть темно. Здесь есть еще свечи? И... пожалуй, мне не помешало бы полотенце. Возможно, я забыл снять медальон и он соскользнул с меня, когда я нырял под водой.

Все это он говорил вовсе не ради того, чтобы объяснять что-то маркизу, это было ни к чему. Но, с каждым словом он будто бы возвращал почти утраченную надежду отыскать медальон и вернуть покой.

592

Пока дю Плесси-Бельер самоотверженно исследовал полы под огромной постелью, Франсуа, не теряя времени даром, обшаривал огромный ковер, расстеленный возле камина. Пока его пальцы прочесывали густой ворс, в памяти вспыхивали одна за другой картины прошедшей ночи, заставляя то впадать в ступор, предаваясь сладостным воспоминаниям, то с еще большей энергией приниматься за поиски, чтобы прогнать неловкое чувство угрызений совести. Ведь это по его вине медальон выпал из кармана! Если бы он хоть на минутку задумался о том, насколько этот портрет был дорог! Но нет же, он в спешке пихнул его в карман, забывшись в объятиях Симонетты.

- Если бы я только задумался... Черт возьми, мне следовало бережнее отнестись к этому портрету, - говорил Франсуа, обращаясь не столько к маркизу, сколько ругая самого себя.

- Куда же Вы? - он поднялся с колен и пошел к двери, на ходу перевязывая скользкий пояс халата. - Нет, нет, одного Вас я не отпущу. Вы заблудитесь. Тут столько лестниц и коридоров. Чего доброго, вместо купальни Вы доберетесь до подземелий, ведущих в город. А там и вовсе в склепе под собором заблудиться можно. Тут же целый подземный лабиринт, похуже того, что был построен на древнем Крите.

Он вгляделся в отрешенное лицо дю Плесси-Бельера. Казалось, того не интересовало ничто, кроме медальона, и он не слышал ни слова из того, что ему говорили. Виллеруа отвернулся, чтобы поискать свечи на каминной полке, продолжая при этом говорить без передышки.

- Я пойду с Вами, маркиз! Вы что же, думаете, что я нисколько не чувствую свою ответственность за эту пропажу? Да, я тоже, между прочим, понимаю всю серьезность положения. В конце концов, это же портрет графини, а не кого-нибудь. А она для меня... Да я для нее не менее искренний друг, чем Вы! Так что, я иду вместе с Вами. И это не обсуждается. Подождите, я только разожгу еще парочку свечей.

593

- Нет времени! Я сам отыщу дорогу, маркиз. Ступайте к себе, скоро уже слуги поднимутся. И Вас хватятся. А когда застанут на этой половине дворца, то от вопросов спасу не будет.

Отмахнувшись от предложенной ему помощи, Франсуа-Анри открыл дверь и уже занес ногу через порог, когда до его сознания внезапно дошел смысл сказанного.

- Портрет? Вы видели его? - страшное предположение, что его тайна была раскрыта, тут же нашло подтверждение в бессвязной речи Виллеруа, занятого поисками свечей.

- Вы видели портрет? - грозно переспросил маршал и, не закрывая за собой дверь, вернулся в комнату. - Черт возьми! - откровенность маркиза, разглагольствовавшего о своих дружеских чувствах к графине, всколыхнула затихшую было ярость.

Резко одернув маркиза за плечо, дю Плесси-Бельер заставил его повернуться и схватил за горло, сдавливая изо всех сил, пока из ослабевшей от неожиданной атаки руки Виллеруа не выпал подсвечник. Не заметив, как огонь от свечей перекинулся на ковер, Франсуа-Анри продолжал сдавливать горло, когда неожиданный удар в ключицу заставил его расцепить руки. Пошатываясь, он отошел назад, но тут же попытался подступиться вновь, замахнувшись, чтобы нанести удар в грудь и сбить маркиза с ног. Но, в тот самый момент пламя от занявшегося огнем ковра лизнуло его по правой ноге, заставив прийти в себя.

- Черт... Мы горим! - прохрипел маршал, пропустив второй удар, на этот раз оставшийся безответным. - Скорее! Воды! С Вами я потом разберусь.

Закашлявшись от едкого дыма, поднявшегося от ковра, он подбежал к туалетному столику, на котором стоял таз с кувшином. По счастью, в кувшине еще оставалась вода, а в тазу плескалась мыльная пена, вполне еще годная для тушения огня. Схватив кувшин, маршал поспешил выплеснуть все его содержимое на ковер, затем сорвал с постели тяжелое покрывало из стеганого атласа и начал сбивать пламя с его помощью.

Отредактировано Франсуа-Анри де Руже (2019-08-01 00:36:05)

594

Первый порыв немедленно ответить вторым мощным контрударом и покончить с дракой, тут же простыл без следа, когда Франсуа увидел, как перекосилось лицо его противника, но, занесенный кулак уже встретился с его скулой, скользнув  по инерции к самому уху. Впрочем, удар оказался не столь же сильным, как предыдущий, так как маркиз тут же отскочил назад.

- А! Воды! - закричал Франсуа при виде языков пламени, плясавших на ворсе ковра.

Он оттолкнул от себя дю Плесси-Бельера и повернулся к каминной полке. Ведь была же вода. Была же! Он приказал оставить им вина и воды на ночь. Ослепнув от слез из-за едкого дыма, он лихорадочно шарил руками по полке, пока не нащупал что-то массивное, округлой формы.

- Нашел! - радостный крик захлебнулся в кашле. Энергичные попытки маршала сбить огонь при помощи атласного покрывала привели к еще большему задымлению, так что, на каждом вдохе Франсуа ощущал как горящий воздух обжигал его нутро.

Шея ныла от железной хватки, с какой маршал схватил его за горло, точно желая придушить. Франсуа попробовал потереть болевшее место и неловко выплеснул содержимое кувшина на себя. Охнув, не то от облегчения, что не успел полить огонь вином, не то от досады на собственную неуклюжесть, маркиз отшвырнул бесполезный кувшин в сторону, сдернул с постели простыню и присоединился к стараниям дю Плесси-Бельера, пока им удалось погасить так и не разыгравшийся в полную мощь огонь.

Осев на пол возле постели, Франсуа вытянул ноги и откинул голову на перину. В мыслях кружились дивные образы, вобравшие в себя все самые яркие события этой ночи и подогретые только что потушенным пожаром. Ему, то представлялось лицо Симонетты в обрамлении огненно рыжих волос, то лицо Олимпии, отчего-то еще бледнее обычного и с огромными полными усталой грусти глазами. Она совсем не похожа на ту улыбающуюся уверенную в себе особу, которая смотрела на него с портрета в медальоне.

- Этот медальон, - осипшим голосом заговорил Франсуа. - Он дорог Вам, я это вижу. Но, откуда он у Вас? - он повернулся к дю Плесси-Бельеру и предупреждающе поднял руку. - Ведь это не она подарила его Вам, не так ли? Симонетта знала бы... а она, о, она чуть не выцарапала мне глаза от гнева. Так что, Вы скажете?

Договорить им не дал тревожный стук и тут же последовавший за ним скрип отворяемой двери для прислуги. На пороге в сиянии желтоватого света от канделябра стоял Жеди, личный слуга маркиза.

- Боже правый! Да тут и впрямь пожар был! - удивленно воскликнул он и шагнул в комнату, озираясь вокруг, пока не разглядел сидевших возле постели маршала и полковника. - Господа! Господа, немедленно выходите отсюда. Нельзя вам в таком дыму сидеть! Вон, господин маршал бледные какие... Да и Вы, господин маркиз, на себя едва похожи. Поднимайтесь... святые угодники, и как только умудрились...  А ковер! Это же из подарков от самого турецкого султана! Чистейшая шерсть! - горестно восклицал он при виде обугленных дымящихся останков на полу.

Франсуа поднялся на трясущихся от охватившего его шока ногах и вернулся к камину. Если он по ошибке схватил кувшин с вином, то там должен был остаться другой кувшин - с водой. Неверной рукой он отлил половину бокала для дю Плесси-Бельера, а остатки выпил прямо из кувшина, пролив при этом изрядную порцию на грудь.

- Пейте, маркиз, - сказал он, протянув бокал маршалу в качестве мировой. - И пойдемте вниз. Ваш медальон наверняка там остался, в купальне. Здесь мы его точно не найдем.

595

Теплая вода показалась лишенной вкуса, но Франсуа-Анри залпом осушил бокал и выронил его на пол. Тонкое стекло треснуло и раскрошилось под жалобные причитания слуги маркиза, но Франсуа-Анри не слышал ничего этого. В ушах стоял неумолчный звон из-за удара Виллеруа, пришедшегося по уху, а перед глазами стелился дым, не спешивший покинуть комнату, не смотря на то, что слуга отворил обе двери настежь.

- Что Вы сказали, маркиз? - по странности из всех слов, сказанных Виллеруа, Франсуа-Анри расслышал лишь имя Симонетты. - Вы сказали что-то о мадемуазель ди Стефано, не так ли? - душивший его кашель прорвался наружу, так что, продолжать разговор сделалось невозможным.

Поднявшись с пола, маршал отряхнул полы камзола, а потом протянул руку маркизу в знак примирения. Он с сожалением посмотрел на посеревший от дыма и копоти халат, распахнутый на груди, которую едва прикрывала ночная сорочка.

- Куда Вы в таком виде, маркиз? Возвращайтесь к себе. Я сам спущусь в купальни. А если Вы так настаиваете на помощи, так пусть Ваш слуга идет со мной, - он кивнул Жеди, которого хорошо запомнил после дела с кражей драгоценностей из шкатулок фрейлин герцогини Орлеанской. - И захватите канделябр с собой, сударь. Там наверняка темно, хоть глаз выколи.

Пошатываясь от продолжавшегося головокружения и подозрительной легкости в ногах, Франсуа-Анри прошел первым к двери и выглянул наружу, опасаясь, что на крики о пожаре могли сбежаться другие слуги.

- Никого нет, месье маршал, - поспешил развеять его опасения Жеди. - Все сейчас слушают заутреню в дворцовой часовне. Или же готовятся к завтраку у Его Высокопреосвященства. Так что, если вы, господа, желаете искупаться в купальнях, сейчас самое время спуститься туда по ближайшей лестнице. Но, возвращаться в ваши покои я бы рекомендовал с противоположной стороны, - показалось ли Франсуа-Анри, или на лукавом лице лакея мелькнула ухмылка. - Дамам тоже ведь может прийти в голову такая бла... мысль.

- Мы не купаться идем, - оборвал эти инсинуации маршал и кивнул ему на дверь. - Ступайте первым, я пойду за вами. Маркиз, - он посмотрел на виноватое лицо Виллеруа. - Если Вы пожелаете пойти со мной, я не против. Но, только ради бога, развейте мои опасения, ведь мадемуазель ди Стефано не станет рассказывать об этом медальоне своей госпоже? Или... - от горькой мысли, что Олимпии станет известно о втором медальоне, который он украдкой заказал Лефевру, написавшему по ее заказу оригинал в качестве подарка Людовику, слова застряли комом в горле. - Идемте же, черт подери. Мне еще необходимо собрать почту для отправки в Париж.

596

- Пожар, синьора! Пожар! О, вставайте, вставайте, умоляю, - причитала Симонетта, с ужасом вдыхая едкий запах дыма, становившийся сильнее с каждой минутой.

Пахло паленой шерстью, за окном плыли страшные черные клубы, но графиня, свернувшаяся в клубок на огромной кровати, казалось, вовсе ничего не замечала. Припадок прошел, сменившись безразличным полузабытьем, и Симонетта только порадовалась бы этому затишью, если бы оно не грозило им обеим гибелью.

- Мадонна, да что же это! - она бросилась к дверям и, пробежав гостиную, выскочила в коридор в надежде, что кто-нибудь из сбежавшихся на пожар слуг поможет ей вынести госпожу подальше от огня.

Вот только в коридоре никого не было. Никто не бежал с ведрами воды, никто не кричал. Неужели ей только почудилось чье-то отчаянное "Воды!"? Характерного гудения и треска огня она тоже не услышала, зато запах дыма стал в разы сильнее. Принюхавшись, она осторожно двинулась вперед и вдруг ахнула при виде распахнутой двери. Не может быть...

- Синьор марчезе! О нет, только не это! - заломив руки при мысли о том, что пожар вспыхнул в Той Самой Комнате, где, как она совершенно точно помнила, пол был застлан ковром, приятно щекотавшим босые ступни, она кинулась к открытой двери. Камин! Когда она уходила, оставляя спящего маркиза, сама же подбросила в камин еще пару полешков, чтобы он не замерз. Должно быть, искра...

Вот только стоящий в дверях мужчина, на которого она едва не налетела с разбегу, был вовсе не маркизом. Точнее, маркизом, но не тем.

- Mamma mia, - Симонетта в ужасе глянула на перемазанного сажей Плесси-Бельера, успела разглядеть за его спиной совершенно черный пол и, покачнувшись, начала оседать с закатившимися глазами.

597

- Мадемуазель? - стоило ему оказаться в дверях, как в его объятия буквально впорхнула раскрасневшаяся от бега и волнения Симонетта.

Удивление Франсуа-Анри растворилось, стоило ему заглянуть в полные ужаса глаза молодой женщины. Он сразу же понял, что она прибежала на крики о пожаре и опасалась худшего. Едва она начала оседать на подкосившихся от слабости ногах, Франсуа-Анри подхватил ее на руки и развернулся, было в сторону постели.

- Что Вы, месье маршал! Только не в этой комнате! - опередил его Жеди, тут же распахнув вторую створку дверей. - Сюда, в коридор. Я открою окно. Воздуху! И побольше!

Командный голос камердинера как нельзя более отрезвляюще подействовал на Франсуа-Анри. Он послушно вынес сникшую без чувств женщину в коридор и осторожно опустил ее на пол.

- Франсуа, подушку сюда! Живо! - крикнул он к Виллеруа, а сам попытался ослабить шнуровку на платье. - Жеди! Есть тут хоть какие капли, черт подери? - воззвал он, но камердинер и сам уже опустился на колени рядом с ними и поводил под носом у Симонетты клоком подпаленной шерсти, вырванным из ковра, обгоревшего до черноты.

- Сейчас вдохнет... это должно вернуть ей сознание. Ведь по сути, это просто обморок, не более того, ведь верно же? - говорил он скороговоркой даже спустя годы выдававшей в нем уроженца парижских кварталов.

- Вдохнет? Да она же из-за дыма сознание потеряла! - недоверчиво проговорил Франсуа-Анри. Он наклонился к лицу Симонетты, лежавшей без признаков жизни. - Скорее, Жеди. Бегите по коридору, там вторая дверь от той большой вазы, а потом первая дверь по левую сторону. Там осмотритесь. Наверняка Вы найдете на туалетном столике что-нибудь.

- Может, быстрее к госпоже де Суассон сбегать... это ближе, - с сомнением произнес Жеди, глядя на своего молодого господина.

- Нет, только не Олимпия... Только не тревожьте графиню! - воскликнул Франсуа-Анри, и под слоем сажи и копоти проступил багровый румянец.

598

- Кто там, Жеди? - холодея от волнения, спросил Франсуа, но ответа не потребовалось. Вскрик "Mamma mia" был настолько же узнаваемый, как и силуэт женщины, показавшейся в дверном проеме.

- Симонетта! - не успел маркиз отозваться на призыв и уверить в том, что он был в полном порядке, как помощь потребовалась ей самой.

- Жеди, скорее! Оторвите клок паленой шерсти от ковра, - скомандовал маркиз, но его камердинер, проведший немалое время с молодым семейством Виллеруа, был уже достаточно сведущим в необходимых по случаю обморока процедурах.

Маркиз схватил подушку с постели и побежал в коридор, где дю Плесси-Бельер и Жеди хлопотали над лежавшей на полу Симонеттой.

- Положите ей под голову, Жеди, - приказал Франсуа, хотя, маршал был куда ближе к молодой женщине. - Похлопайте по ладони, вот так. И растирание... да отойдите же, маркиз! - наконец, осадил он не в меру деятельного друга. - Лучше сбегайте за солью. Жеди не найдет ту комнату... и вообще, у епископа в лучшем случае если будет бутылка старого арманьяка. И уж точно не соли. Жеди! - он обернулся к камердинеру, скользившему в щегольских, как и у его господина, туфлях по гладко начищенным полам. - Бегите за графиней. Она знает, что делать. Только к ней! Живо!

Оттеснив дю Плесси-Бельера в сторону, Франсуа сел на пол рядом с Симонеттой и осторожно переложил ее голову на подушку. Он потер щеки своей прелестницы ладонями, старательно растирая их до ярчайшего румянца, затем взялся за руку и принялся растирать ладонь и пальцы, чтобы разогнать кровоток.

- Вы можете помассировать ей ступни, маркиз? - не спросил, а скорее распорядился он, даже не взглянув в сторону друга. Да какие тут могли быть разговоры, если они оба виноваты в том, что перепугали едва не до смерти молодую женщину. - И отворите створки окна еще шире, - дым из комнаты продолжал валить густой пеленой и заполнял коридор, грозя просочиться гораздо дальше.

Их распахнутого окна ворвался морозный леденящий до самых костей ветер, а вместе с ним и звуки скрипок. Показалось ли Франсуа, или кто-то действительно пел?

599

Первое, что почувствовала Олимпия, вынырнув из тяжкого оцепенения, был мерзкий запах. Дым и паленая шерсть. Она поморщилась, приподнимаясь на локте, кликнула Симонетту, веля ей открыть окно, но не услышала ответа. Вместо голоса камеристки сквозь плотные занавеси полога отчего-то просачивалась музыка. Скрипка. И пение.

Закусив губу от оглушающей боли в висках, Олимпия сползла с кровати и добралась до окна. Голова кружилась, и пол опасно качался под ногами, но когда она, повозившись с задвижкой, распахнула обиженно скрипнувшую створку, в лицо дохнуло свежестью и морозом. Внизу, прямо под ее окнами, в сером свете февральского утра сладкоголосым соловьем заливался вчерашний тенор. На мгновение графиня ощутила укол сочувствия к несчастным соотечественникам, вынужденным надрывать голос на французском морозе, но стоило подумать о том, кто именно заплатил им за эти мучения, как от сочувствия не осталось и дымка.

Она оглядела комнату с недоброй усмешкой. Глупцы, потакающие глупости и самоуверенности. И упрямству – назойливому, докучному упрямству.

Кувшин на туалетном столике был полон воды, приготовленной для ее умывания. Вода, разумеется, давно остыла, но Олимпию это вполне устроило. Она вылила воду в фаянсовый тазик и, вернувшись к окну, одним метким жестом опрокинула содержимое таза на голову музыкантов, а затем, отставив сосуд мщения, нарочито громко захлопнула окно, чтобы не слышать сменивших трогательную канцону воплей.

- Мадам! Мадам графиня! – послышался из гостиной незнакомый мужской голос.

Олимпия испуганно запахнула халат, нагнулась за лежащим на полу поясом и, быстро глянув на свое отражение в зеркале, вышла в соседнюю комнату. Мужчина, неловко переминавшийся с ноги на ногу с встревоженным лицом, был ей незнаком.

- Что вам угодно, сударь, - она надменно вскинула голову, наметанным взглядом оценив скромное платье незнакомца и записав его в низшее сословие.

- Там… там мадемуазель Симонетта, - стушевался тот. – Ей дурно стало. Должно быть, от дыма.

- Симонетте? Дурно? Это… ново. Погодите, я сейчас.

Графиня вернулась в спальню и, найдя на столике флакон с ароматным уксусом, сунула его в карман халата. Пальцы наткнулись на холодный металл, и сердце снова сжалось от боли. Она, не глядя, вынула медальон, швырнула его в ящичек туалетного стола и так резко задвинула ящик обратно, что медальон с глухим стуком ударился о деревянную стенку.

В гостиной слуга уже успел разжиться наполненным водой стаканом, что не помешало ему распахнуть перед Олимпией дверь с ловкостью, выработанной долгим опытом. Она вышла в коридор и чуть не рассмеялась при виде двух мужчин, хлопочущих над распростертой на полу женщиной, огненная шевелюра которой и в самом деле не могла принадлежать никому другому, кроме Симонетты. Смех, впрочем, умер на губах, так и не прозвучав – этих мужчин она хорошо знала. Слишком хорошо. И что они оба, спрашивается, делали на дамской половине?

600

Волнение Виллеруа и его обычная неуклюжесть испарились без следа. Франсуа-Анри с удивлением смотрел на друга, не сразу сообразив, о чем тот просил его. Точнее, о чем он распорядился.

- Ступни? - переспросил он. - Окно? Ах да, - сообразив, что дым от тлевшего шерстяного ковра все еще валил из дверей комнаты, маршал взялся открыть одно из окон в коридоре. Старые деревянные створки не сразу поддались, а под напором грубой силы жалобно застонали проржавевшие наружные петли. Наконец, окно было распахнуто, и в коридор ворвалась февральская стужа вместе со снежинками собиравшейся утренней метели.

- Ступни... да, - для того, чтобы выполнить это распоряжение, Франсуа-Анри пришлось опуститься на колени рядом с распростертой на полу Симонеттой и снять туфли с ее ног. Он осторожно коснулся лодыжки, ощутив гладкий шелк чулок тончайшей работы, и провел ладонью вниз к ступне. Увлекшись массированием ступни, он не обратил внимания на то, куда именно побежал слуга Виллеруа, и с кем вернулся.

- Жеди, я же предупреждал, - сдавленным голосом протянул Франсуа-Анри, когда, обернувшись на шум торопливых шагов, он узнал в приближавшейся к ним женщине Олимпию. Она была закутана в просторный халат, перехваченный поясом. В густом дыму, заполнившем коридор, едва освещенный светом, падавшим из распахнутых настежь дверей комнат, трудно было разглядеть выражение лица графини. Но, сердцем Франсуа-Анри почувствовал, что благодарностей за заботы о Симонетте им с Виллеруа ждать не придется.

- Мадам, - он не находил слов, не зная, объяснять ли, что произошло в комнате, в которую его привел маркиз, или же начать с вежливых приветствий.

- Воды надо бедняжке, - слуга принес стакан воды и передал его Виллеруа. - Вот прысните на лицо. И поближе бы, поближе бы к воздуху переложить ее, - казалось, что Жеди был единственным, кто сохранял здравомыслие в той ситуации. - Мадам, может быть, с Вашего позволения, господин полковник перенесет мадемуазель в Ваши покои? Смею напомнить, господа, что скоро закончится утренняя месса и в комнаты графини явится прислуга. Будет нехорошо, если Вас здесь застанут, - он глухо кашлянул. - Не изволите ли Вы поторопиться?

- Только с позволения Ее Светлости, - ответил маршал, поднявшись с колен. - Мадам, это был несчастный случай. Канделябр упал на ковер. Все произошло внезапно. Мы едва успели затушить пламя. Но, ковер сгорел. Почти весь, - тут он почувствовал жжение в левой части лица и глухую боль в ухе, куда угодил кулак Виллеруа. Оставалось надеяться, что в сумеречном свете Олимпия не заметит следы на его лице, а также на шее у Виллеруа. Ведь объяснять причину этой драки было невозможным, не вмешав в это историю с медальоном. С ее же портретом!

- Простите нас, мадам, - сглотнув, проговорил Франсуа-Анри, и поклонился графине, будто бы они присутствовали на утреннем приеме у архиепископа.