Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Сквозь тернии к сестрам...

Сообщений 541 страница 560 из 564

1

... или Приют "У погибшего контрабандиста"

    Время: Начало февраля 1665 года
    Место действия: дороги Франции и Савойи
    Действующие лица: маркиз дю Плесси-Бельер, графиня де Суассон и другие маски

    В полях, под снегом и дождем,
    Мой милый друг, мой бедный друг,
    Тебя укрыл бы я плащом
    От зимних вьюг, от зимних вьюг.
    А если мука суждена
    Тебе судьбой, тебе судьбой,
    Готов я скорбь твою до дна
    Делить с тобой, делить с тобой.

    Роберт Бернс

     https://d.radikal.ru/d40/1902/cf/6761effecabd.jpg

541

Все обернулись вслед за архиепископом в сторону графини де Суассон, а тот, поздно спохватившись, что его душевный порыв привлек столь неудобное для его гостьи внимание, мягко улыбнулся и похлопал ладонью по подлокотнику.

- Ах, моя дорогая графиня, - произнес он в воцарившейся вдруг тишине. - Даже я, при всем моем незнании итальянского языка не могу удержать слез. Это было, - он глубоко вздохнул и тоже посмотрел на Кавальканти, рост которого внезапно уменьшился вдвое. - Это тронуло всех нас до слез, маэстро Кавальканти. Браво же!

Раздались жиденькие хлопки и несмелые "Браво!", тогда как музыканты уже настраивались на следующий мадригал.

- "Коронация Поппеи", - повторил де Мелансон, для архиепископа, который вопросительно поднял бровь, не расслышав итальянские слова. Его Преосвященство благосклонно кивнул, словно отдавая сигнал музыкантам начинать.

- Должно быть высоко-духовное произведение, - пробормотал он, невольно улыбаясь в ответ певицам, певшим с таким чувством и самоотдачей, что ему трудно было упрекнуть их в дерзкой шалости.

Совсем другое дело монсеньор Роберти, чьи щеки заметно раскраснелись, а взгляд сделался вдруг острым, даже колючим. Де Мелансон, заметив эту реакцию со стороны нунция, тут же щелкнул пальцами, подозвав главного кравчего, и тот, повинуясь условному жесту, тут же нарисовался за спиной у монсеньера, подливая ему в бокал игристое белое вино.

- Браво же! Браво! - де Невиль захлопал в ладоши, пожалуй, даже чуть раньше, чем следовало бы, но кто же упрекнет почтенного архиепископа в желании выразить свой восторг, которое тут же подхватили и другие слушатели. Даже монсеньор Роберти, сменил гнев на милость и благосклонно похлопывал пальчиками по руке, обнимавшей тонкую ножку высокого уже наполовину опустошенного бокала.

- Еще? - архиепископ быстро повернулся к мадам де Суассон, а потом де Мелансону, игравшему роль своеобразного толмача между искусством и духовенством в этот вечер.

- Будет петь мадемуазель ди Стефано, - подтвердил епископ, раскрасневшись от восторженных аплодисментов и выпитого вина.

- Просим, просим, мадемуазель! - выкрикнул де Невиль, на мгновение совершенно забывшись в предвкушении последующей песни. - Мы все просим Вас!

542

Шутливая затея спеть дуэтом вызвала новую волну восхищенных аплодисментов и восторженных выкриков "Браво!", на этот раз все лавры были заслуженно отнесены к гостьям архиепископа. Не опасаясь, что даже самые громкие аплодисменты выделят его из толпы, Франсуа-Анри хлопал, не жалея ладоней.

Ударяя раз за разом так сильно, что его руки раскраснелись, как раскаленное железо, маршал, не обратил внимания на обращенный в его сторону взгляд папского нунция. Тонкая усмешка тронула губы монсеньора. Про себя он от души посмеивался над невежеством французов, принявших за возвышенное воспевание любви вольную трактовку дуэта двух любовников, которых связала не только любовь, но и общая страсть к гонениям первых христиан. Но, дю Плесси-Бельера не задела эта усмешка, так как в свою очередь он потешался над тем, что Олимпии удалось подшутить над почтенными прелатами и над ним же в том числе. Озорные огоньки, загоревшиеся в ее глазах, вызвали еще больший восторг у маршала, чем даже само исполнение дуэта.

Он поднялся со своего места и прошелся по залу за спинами приглашенных на домашний концерт слушателей, пока не приблизился к тому месту, где расположились музыканты, аккомпанировавшие певцам.

- Браво же! Если бы я не был покорен до этого, то сдался без боя сейчас, - проговорил дю Плесси-Бельер, подойдя из-за спины к графине, когда та отступила назад, предоставив импровизированную сцену Симонетте.

Это признание вырвалось у него из груди нежданно и необдуманно, как и то, что он оказался рядом с ней. И что же - что теперь? Сердце защемило при первых аккордах, взятых Симонеттой, на этот раз ни слова исполняемой оды, ни пение не тронули его до глубины души. Он словно не слышал ничего кроме шума в висках и гулкого стука собственного сердца. Сейчас... еще секунда, и она обернется к нему и скажет то, что они оба уже знают загодя, и во что он не верит. Но, верит ли она? Вдруг ему показалось, что и сама Олимпия не верила больше своей неприязни к нему, поддаваясь лишь ставшему привычным для нее желанию задеть его.

Но, нет. Внутренний голос прозвучал вовремя, холодно и жестко обратив мысли Франсуа-Анри к реальности. Ему не следовало оставлять свое место, как и не следовало забывать, о собственном обещании не преследовать ее своими ухаживаниями. Повинуясь этому голосу, он сомкнул только что улыбавшиеся уста и в сине-голубых глазах блеснул холодок. Нет, он будет помнить правила игры - во что бы то ни стало. Ради того, чтобы проехать весь путь вместе с ней, чтобы оставаться рядом, когда это будет необходимо. А сейчас - о, сейчас он обязан подчинить себя и свое сердце установленным между ними негласным правилам.

Раздались новые аплодисменты, ознаменовав окончание очередной партии, и на этот раз все восторги были адресованы мадемуазель ди Стефано.

- Синьор марчезе... я рад, весьма рад быть представленным Вам лично! Не правда ли, восхитительное исполнение! - широкая фигура Кавальканти чудесным образом протиснулась между отдыхавшими между очередными партиями музыкантами и оказалась между графиней и маршалом. Знал ли этот предприимчивый неаполитанец, насколько своевременным оказалось его появление? Улыбнувшись при мысли о том, что бестактная неловкость маэстро спасла его самого от почти неизбежных шпилек, которыми они непременно обменялись бы с Олимпией, Франсуа-Анри непринужденно поклонился, и с улыбкой истинного ценителя прекрасных дам и исполняемой ими музыки обратил взгляд на неаполитанца.

- Маэстро. Мы не были представлены друг другу, но я рад возможности упрекнуть Вас в том, что Вы пренебрегаете приглашениями из Парижа и от королевского двора, - произнося эти фразы, дю Плесси-Бельер не верил самому себе, но разве это имело значение? Его куда больше интересовало внимание Олимпии, не пожелает ли она добавить еще толику меда к общим восхвалениям в адрес певцов.

543

Если для слуха его почтенного дядюшки дуэт, исполненный Олимпией и Симонеттой, звучал как возвышенная ода во славу какой-то там коронованной царицы древности, то до сердца самого Виллеруа эта же ария доносила совсем другие чувства. Улыбаясь каждой новой высокой ноте, взятой певицами с такой легкостью, словно это была шутливая разминка для них, Франсуа слышал и слова, и значение их. В этом маркизу помогли немногие познания в итальянском языке, который он был вынужден учить на занятиях за компанию с Людовиком и Филиппом, будучи приставлен к ним в качестве товарища для игр и учебы.

- Однако же, это было смело, - пробормотал кто-то, стоявший за спиной Виллеруа, и, обернувшись, он заметил церемониария, пристроившегося за спинкой его стула. Тот, как видно, тоже понимал итальянскую речь, и теперь снисходительно улыбался, наблюдая со своего места за тем, как монсеньор де Невиль с наивным восторгом расточал похвалы обеим исполнительницам.

И вот на импровизированной сцене осталась только Симонетта. Франсуа во все глаза смотрел в ее лицо, будто бы опасаясь, что стоит ему отвести взгляд хотя бы на секунду, и он больше не услышит пение подруги никогда в жизни. И хотя, на этот раз была выбрана высоко духовная и возвышенная вещь, маркиз чувствовал горячий отклик в глубине души и в самом сердце в ответ на мелодию голоса, который был знаком ему по многим ночам, проведенным вместе, и в то же время звучал совсем иначе, исполняя арии под аккомпанемент скрипок.

- Прекрасно! Прекрасно, моя дорогая! - не выдержал Франсуа, начав аплодировать первым, как только умолк последний аккорд скрипки и Симонетта склонилась в смиренном поклоне перед почтенной публикой.

- Браво! Прекрасно же, моя дорогая, - подхватил де Мелансон, словно эхо, повторяя точь-в-точь слова племянника архиепископа, так что теперь трудно было разобрать, кто из всех первым начал овации и не было ли в этих выкриках чего-то более личного, нежели выражение восторга.

- Да, это действительно проникновенно, - изрек монсеньор Роберти, подозрительно глянув на де Мелансона. - Не смотря на смелость выбора первой арии, - он переглянулся с архиепископом, а потом благосклонно кивнул Симонетте, подхватив всеобщие аплодисменты легкими и почти неслышными хлопками.

Для Франсуа все это не имело значения - в продолжение всего торжественного ужина и последующего концерта он замечал лишь улыбки на лице Симонетты и ее жаркие взгляды, будившие настоящую бурю во всем теле.

544

Это просто наказание какое-то - чувствовать его присутствие рядом еще до того, как тихий голос скользнул по шее и коснулся щеки. Только многолетняя выучка позволила Олимпии остаться невозмутимой, не отшатнуться, не скривить брезгливо губы. Лишь чуть дернулись плечи, чуть дрогнули ресницы, пряча вспыхнувший в глазах гнев.

- Я не беру пленных, маркиз, - процедила она сквозь зубы, не трудясь оборачиваться. - Советую вам сдаться кому-нибудь еще - здесь, в салоне, наверняка отыщется какая-нибудь добрая душа, готовая пленить вас если не на ночь, то хоть на полчаса.

Сейчас он скажет ей, что... ах нет, не скажет - Олимпия с облегчением сделала полшага, чтобы подобравшийся к ним итальянец не уперся в нее своим обширным дарованием.

- Не правда ли, восхитительное исполнение! - пухлые щеки певца растеклись в заискивающей улыбке, обращенной к двум сильным мира сего в надежде на то, что эта маленькая лесть не останется неоцененной.

Олимпия чуть поморщилась - слышать похвалы своим более чем умеренным талантам от профессионала чистой воды было неприятно. Но - привычно, и она приготовилась так же привычно изобразить приличествующую даме скромность, но дю Плесси опередил ее, заставив вновь недобро усмехнуться.

- П-п-приглашения? - неаполитанец недоуменно вскинул густые брови, пытаясь сообразить, что такое имеет в виду этот молодой человек, который наверняка до сего вечера ровным счетом ничего не слышал о Кавальканти и его маленьком ансамбле. - Помилосердствуйте, синьор марчезе, да разве ж я посмел бы отказаться!

- Ну да, маэстро, - подхватила Олимпия, радуясь возможности подложить своему назойливому поклоннику маленькую свинку. - Синьор маршал с радостью составит вам протекцию при дворе и в столице, ему довольно написать пару писем своим высокопоставленным друзьям - и вуаля, как говорят французы, вы можете считать себя звездой Парижа. Не сомневаюсь, что вас там ждет прием не хуже, чем в Лионе. Ловите момент, а я пока попробую хотя бы немного возместить Его Высокопреосвященству скорую утрату музыкального украшения его лионского двора.

Один насмешливый взгляд в сторону маршала - и Олимпия присоединилась к срывающей аплодисменты и восторженные комплименты публики (мужской) Симонетте.

- Еще один дуэт, cara? Раз синьоры музыканты так хорошо знают творчество маэстро Монтеверди, отчего бы нам не спеть "Zephiro torna"? Полагаю что этим мы никого не смутим. А потом я тебя отпущу.

Само собой, Симонетта не возражала, да и неаполитанцы были рады услужить, поэтому знаменитый дуэт был исполнен с азартом и без единого сбоя, будто они репетировали его не один день. Возможно, потому, что Плесси-Бельер так и не вернулся на свое место, и Олимпия не без удовольствия представила себе, что у нее только один слушатель, хотя и догадывалась, что причиной восторга на лице Виллеруа была вовсе не она, а ее партнерша.

- А теперь мне потребуется гитара, - сообщила она музыкантам под громкие овации великодушной и невзыскательной публики. - Ах да, и стул, конечно же. То, что я собираюсь спеть, вряд ли успело достичь Неаполя, да и печатного станка.

Гитару с кокетливым атласным бантом на грифе ей торжественно преподнес один из певцов, и Олимпия, сев лицом к слушателям, быстро пробежалась пальцами по струнам. Инструмент был хорош и настроен, и она, удовлетворившись результатами проверки, взглянула на притихшего в предвкушении архиепископа.

- Я спою вам любимую песню Ее Величества, королевы-матери, да пошлет ей Господь скорейшее выздоровление, - графиня быстро перекрестилась и вновь коснулась струн.

Нежная и меланхоличная мелодия, написанная Люлли для одного из придворных спектаклей в честь обеих королев, была, наверное, слишком печальной - ведь и в Лионе ни для кого не было секретом, что королева-мать умирает не от любви, а от ужасной болезни, разъедающей ей грудь, и боль, которую стоически переносила гордая испанка, была куда мучительнее сердечных терзаний, о которых пелось в арии. Поэтому, едва замолк последний аккорд, Олимпия тут же ударила по струнам снова - не трудясь объяснять, чью именно любимую песню поет на сей раз.

Концерт для архиепископа Лионского. Третье отделение

545

- Ваш племянник выказывает живейший интерес к музыке, монсеньор де Невиль, - в темных глубоко посаженных глазах Роберти блеснул насмешливый огонек, однако же, в силу своего добродушие или же, как утверждали многие, всепрощающей любви к племяннику, архиепископ не расслышал в этом замечании ничего осуждающего. Напротив же, фраза нунция вызвала в нем очередной прилив гордости.

- О, мой мальчик, - в блестящих голубых глазах сияла гордость за наследника рода де Невилей. - Он так умен и восприимчив. Он прекрасно изъясняется на итальянском, между прочим, - некоторое преувеличение можно было приписать родственным чувствам архиепископа, убежденного в том, что молодой маркиз де Виллеруа был самым способным из молодых дворян королевского окружения, и представление его к очередному офицерскому чину было не за горами.

- Вот как, хм... - подавив желание немедленно расспросить де Невиля подробнее о племяннике, монсеньор Роберти внимательнее присматривался к молодому человеку, тогда как тот, явно не замечая этого интереса к себе, не сводил восторженного взгляда с исполнительниц, точнее, с рыжеволосой синьорины ди Стефано. Последняя, кстати, к чести своей и всего рода Евиных дочерей держалась очень скромно и сдержанно, ни разу не попавшись на ответных взглядах в адрес молодого полковника.

- Ах, эта песня, - вздохнул архиепископ, когда зазвучали первые аккорды меланхоличной мелодии, посвященной Анне Австрийской. И нет, слов этой песни, как и всех остальных, он не понимал, да и не воспринимал душой, но мелодия - она напомнила архиепископу о скоротечности времени и о страданиях, которые, судя по новостям, получаемым им из Валь-де-Грас, испытывала королева-мать. Непрошеная слеза блеснула в голубых глазах, и взгляд Его Высокопреосвященства увлажнился от сопереживания к женщине, некогда выказавшей ему лично и всей их семье милость и благосклонность, им самим ничем не заслуженную тогда. Но, быть может, с годами ему все-таки удалось искупить прегрешения неопытной молодости. Или удастся еще.

- Эх, мои дорогие, - прошептал де Невиль, обращаясь к кому-то незримому.

- Это так трогательно, - согласился с ним монсеньор Роберти, впрочем, думая о чем-то своем. - И эта вторая песня... мне кажется, она тоже посвящена кому-то.

- Несомненно, - пробормотал де Невиль и обернулся к брату-кравчему с просьбой долить немного вина в бокал. - Музыка умеет пробуждать давно пережитое. Это, несомненно, - повторил он, обращаясь скорее к собственным мыслям, нежели к сидевшему рядом с ним нунцию.

546

"Туше!" - насмешливо улыбнулись губы Франсуа-Анри, когда Олимпии удалось не только осадить его тихой произнесенной сквозь зубы фразой, но и ловко подставить его, оставив наедине с ошеломленным неаполитанцем. Тот, к слову сказать, не теряя времени даром, тут же ухватился за подвернувшуюся блестящую возможность получить ценный автограф вместе с рекомендациями от "самого синьора маршала".

- Загляните ко мне покои завтра утром, месье, - шепнул Франсуа-Анри, стараясь как можно скорее и без потери драгоценного времени отделаться от назойливого внимания к себе со стороны тенора. - Я добавлю пару теплых слов от своего имени к рекомендациям монсеньора архиепископа.

- О, синьор марчезе... это такая честь! Если пожелаете, так мы все трое заглянем к Вашему завтраку, и с музыкантами, - распаленный от воображаемых милостей, которые ждали их в парижских салонах, синьор Кавальканти не сразу сообразил, что сказал лишнее, и только недоуменно взлетевшие вверх брови и удивленное выражение на лице маршала вернули его с небес на землю.

- Я хотел сказать, что мы с радостью устроили бы в Вашу честь маленький утренний концерт, синьор маршал.

- Пожалуй, не стоит, - проговорил дю Плесси-Бельер, пряча за суровым взглядом улыбку от одной только мысли, каким могло оказаться утро под сентиментальные арии, исполняемые неаполитанским трио. - По утрам... я люблю тишину.

Истолковав это признание по-своему, Кавальканти с глубокомысленным вздохом сдвинул густые брови к переносице и, скосив всепонимающий взгляд в сторону графини, прошептал:

- Возможно, синьор марчезе пожелает послать маленькое музыкальное приветствие, специально для Ее Светлости... мы могли бы устроить это. Несмотря на зимние холода, понимаете, синьор марчезе, будить прекрасные чувства в сердцах людских - вот истинное призвание скромных музыкантов. Всецело. К Вашим услугам! - он приложил свои широченные ладони к груди и, выпучив глаза, с чувством произнес: - Всецело на службе у Вашей Светлости.

- Пожалуй, я подумаю над Вашим предложением, - Франсуа-Анри обратил задумчивый взгляд на Симонетту, срывавшую бурю аплодисментов и присоединившуюся к ней Олимпию. - Я подумаю над репертуаром, который я бы хотел, чтобы Вы исполнили утром. К завтраку для Ее Светлости. Пришлите ко мне человека рано утром, и я передам записку. С оплатой, достойной Вашего таланта, - он улыбнулся. - И мой автограф для Вашего трио.

Пока они шептались, зазвучала новая песня. Грусть, с которой исполняла ее Олимпия, тут же передалась и всем слушателям, заставив тут же позабыть о легкомысленных словечках и пересудах, которыми они весело обменивались всего минуту назад.

- О, это из нового спектакля маэстро Лулли, - чуть слышно прошептал Кавальканти и тут же добавил, заметив вопросительный взгляд маршала. - Я всего лишь получил набросок этих нот в письме от одного столичного импресарио. Здесь в Лионе мы тоже следим за всеми новинками столицы.

Не вслушиваясь в смысл песни, Франсуа-Анри полностью погрузился в мелодию, которую играла Олимпия, и мысли его вновь унеслись далеко прочь от Лиона, прочь от морозного февраля... может быть, эта песня и была посвящена ей для королевы-матери, но, он слышал в ней слова любви, незаслуженно и скоротечно умирающей в разбитом сердце... Не слишком ли много грусти и непрошеных воспоминаний в один вечер? Пользуясь тем, что свечи в ближайших канделябрах уже догорели, и никто не спешил сменить их на новые, Франсуа-Анри отступил на шаг назад, укрывшись в тени. Погрустневший взгляд голубых глаз постепенно остывал и холодел. Заставляя себя не думать о пережитом и давно ушедшем, он тщетно пытался не слышать следующую песню, выбранную Олимпией.

547

Жалобно всхлипнула в последний раз струна. Не стоило вот так выплескивать всю душу, но страстные жалобы последней канцоны всякий раз будили в душе весь так и не погасший огонь. Но слава богу, святые отцы рукоплещут прочувствованному исполнению, не подозревая, сколько чувства в него было вложено на самом деле. "Son ruinato, аppassionato"* - разве же это не про нее?

Олимпия резко поднялась, сунула гитару в руки Симонетте, которая тут же отдала ее кому-то еще, и с легкой усмешкой взглянула на папского посланца.

- Надеюсь, монсеньор Роберти, вы не разочаровались в способностях сестер Манчини. Разумеется, мне далеко до супруги коннетабля, - в черных очах графини сверкнул вызов - пусть Мария и была самой искусной из сестер в том, что касалось игры на гитаре, по части пения она всегда уступала, и вряд ли за годы замужества голос ее сделался сильнее и богаче, - но мы постарались отблагодарить нашего гостеприимного хозяина, как могли. Но теперь, господа, мне остается лишь молить о снисхождении и праве на отдых после долгого дня в пути.

- Но как же! - спохватившись, охнул де Мелансон. - Еще так рано, Ваша Светлость. Позвольте нам насладиться еще хотя бы...

- О нет, прошу вас, - Олимпия умоляюще взглянула на архиепископа, прижав руки к сердцу. - Я с радостью уступлю место вашим несравненным певцам, Ваше Высокопреосвященство, поскольку их голоса и пение доставят вам куда больше удовольствия, чем наши более чем скромные таланты. Я же хотела бы поблагодарить вас за чудесный вечер и пожелать всем собравшимся доброй ночи. Право же, мои силы на исходе.

*"Я погибаю, сгорая от страсти".

548

Восторг, написанный на лице молодого полковника, был настолько заразительным, что приглашенные на этот импровизированный домашний концерт дамы и кавалеры из лионской знати дружно подхватывали овации, всякий раз, когда он выкрикивал: "Браво!" или начинал аплодисменты. Уже с середины концерта Малая Приемная архиепископа стала больше похожей на театральный зал.

И только когда графиня де Суассон взяла в руки гитару и начала петь любимую песню Ее Величества, зрители затихли, не смея прервать эту грустную мелодию ни единым вздохом или случайным словом. Франсуа с удивлением смотрел в лицо графини, слушая ее нежный проникновенный голос, не решаясь аплодировать даже тогда, когда прозвучали последние аккорды.

Он заметил обращенный к нему взгляд папского нунция и посмотрел на дядюшку, который что-то прошептал, наверное, делясь своими впечатлениями. Не так-то легко будет увернуться от пристального и удушающего заботливого внимания архиепископа прибывшим в Лион гостям. Франсуа даже задумался над тем, каким образом оградить Олимпию от чрезмерной заботы, которой его окружит монсеньор де Невиль в своих лучших традициях. А не пригласить ли графиню и маршала на конную прогулку? Или после стольких лье, проделанного ими путешествия, им скорее захочется тишины и спокойствия у камина?

- Вы задумались о чем-то, господин полковник? - спросил его де Мелансон, внимательно следивший за настроением публики. - Такие значительные песни исполняет Ее Светлость, не так ли?

- Многозначительные, - согласился Виллеруа, подумав о том, что в простоте своей епископ выказывал более глубокое понимание людских переживаний, чем высокообразованный светоч ватиканской мудрости.

Его взгляд перехватил ободряющую улыбку Симонетты, украдкой обращенную к нему. Она тоже все прекрасно понимала, хоть и скрывала свою доброту и чувствительное сердце за внешней легкостью и кажущейся веселостью характера. Милая, очаровательная Симонетта, похитившая его у тоски и пустой ностальгии по прежней жизни при дворе.

Где-то далеко за окнами дворца прогудели башенные часы кафедрального собора, слушатели в зале мало-помалу начали озираться на потрескивавшие фитили свечей. А Франсуа поймал себя на том, что на протяжении уже двух куплетов песни Олимпии он не сводил глаз с Симонетты, нисколько не заботясь о том, что в его взгляде и улыбке, обращенным к ней, горело чуть сдерживаемое нетерпение.

- ... Мне остается лишь молить о снисхождении и праве на отдых после долго дня в пути... - донеслось до ушей Франсуа, чересчур глубокого задумавшегося о близящейся полуночи.

- Как, - вырвалось у него почти одновременно с де Мелансоном. - Уже?

Умоляющий взгляд графини, обращенный к архиепископу, тут же нашел отклик среди зрителей, и вот уже послышались разговоры о суровой метели, застигнувшей путешественников в пути, невзгодах долгих переездов. Однако же, вместе с тем, не без своевременной подачи маэстро Кавальканти, все эти разговоры так или иначе сводились к удаче лионцев, получивших столь редкостную возможность услышать голос "Одной из Манчини", а также самые новые из написанных самим Люлли песен.

- Дорогой дядюшка, боюсь, что при всем моем желании слушать Ее Светлость до самого рассвета, я должен признать, что день был слишком долгим для нас всех, - Франсуа не без корыстной мысли о скором свидании присоединился к просьбе графини.

- С Вашего позволения, монсеньор, я провожу Ваших гостий в их покои, - с готовностью вызвался церемониарий.

549

Последний аккорд оборвался так внезапно, что от внезапно наступившей тишины почтенный архиепископ вздрогнул и резко дернулся в своем кресле, обнаружив, что слишком глубоко погрузился в охватившие его воспоминания.

- Ах, - вздохнул он, в который уже раз повторив про себя, что музыка способна пробуждать не только духовный экстаз, но и гораздо более глубокие чувства. И память, в том числе.

- Но как же! Еще так рано, Ваша Светлость, - послышался голос де Мелансона, в котором слышались нотки разочарования.

- Как, уже? - спохватился де Невиль, тут же оказавшись под обстрелом прекрасных очей, обративших на него столь выразительный взгляд, полный мольбы, что невозможно было не уступить.

- Моя дорогая графиня! - и прежде чем Олимпия де Суассон успела сделать те несколько шагов, которые отделяли ее от кресла архиепископа, тот сам вскочил на ноги и с проворством, которому позавидовали бы и молодые семинаристы, подбежал к ней.

- Как мне благодарить Вас за удовольствие, которое Вы доставили нам? - спросил он вдруг помолодевшим голосом и галантно, насколько это позволяли просторные полы архиепископской сутаны, покрытой сетью белоснежных кружев, склонился к руке графини вопреки всем правилам этикета.

- Право же, моя дорогая, этот вечер еще долго будет служить нам живейшим напоминанием о том, что искусство божественно, а пение и музыка благословлены Небесами настолько, что мы теряем способность отмечать время. И даже пространство. Я чрезвычайно благодарен Вам.

Пылкая речь архиепископа вызвала благоговейный восторг дам, почувствовавших себя сопричастными к успеху графини, и даже легкий укол зависти у мужчин, которым не удалось бы высказать свои восторги в более поэтичной и вдохновенной манере, чем де Невиль.

- Мой дорогой племянник крайне редко выказывает здравый смысл, когда дело касается удовольствий, - проговорил де Невиль, перехватив усталый улыбающийся взгляд графини, обращенный на молодого полковника. - Но, если даже он готов завершить этот вечер, значит, это действительно был очень долгий и утомительный день.

Знал бы почтенный прелат, какие мысли и желания на самом деле одолевали его драгоценного племянника! В глазах епископа де Мелансона, стоявшего у него за спиной, блеснула лукавая улыбка, так что он даже прищурился, чтобы скрыть иронию во взгляде, обращенном к компаньонке графини.

- Полагаю, нашим гостям потребуется долгий отдых после проделанного пути, - архиепископ обернулся к столпившимся вокруг зрителям, желавшим самолично выразить свое почтение Великой графине и ее спутникам.

- Так что, я не жду Вас раньше, чем к обеду, дорогая моя, - в голубых глазах Камиля де Невиля играл почти мальчишеский азарт, смешанный с отчаянной просьбой. - Прошу Вас, не откажите составить нам компанию за трапезой. А пока что, - он снова наклонил голову и почти коснулся губами протянутой ему руки. - Я желаю Вам доброй ночи, дорогая графиня.

550

Музыка оборвалась неожиданно и быстро, а вместе с ней и почтительное молчание публики, тот час же разразившейся громом новых оваций и восхвалений в адрес исполнительницы. Все еще погруженный в воспоминания, приятно будоражившие его душу, Франсуа-Анри не заметил, как домашний концерт подошел к финалу, и вот уже звучат прощальные речи, а архиепископ поднялся из своего уютного кресла, чтобы лично проводить почетную гостью.

- Полагаю, нашим гостям потребуется долгий отдых после проделанного пути, - звучали слова монсеньора де Невиля и тут же словно эхо, повторялись из уст приглашенных гостей, на все лады передававшие из уст в уста прощальные слова, сказанные графиней де Суассон.

Опасаясь, что не успеет пожелать ей доброй ночи, маршал решительно зашагал в ее сторону, когда на его пути возникла широкая фигура де Мелансона. Не переставая улыбаться, почтенный прелат подхватил молодого человека под руку и заговорил с ним, старательно подтягиваясь на носках, чтобы достичь если не уха, то хотя бы плеча.

- Дорогой маршал, а Вас я попрошу остаться. Задержитесь, будьте любезны. Мой дорогой маршал, я никогда не взял бы на себя труд, поверьте, я вовсе не из тех, кто вмешивается. Тем более в дела столичные. Тем более в дела военных. И, упаси бог, в дела двора.

Дю Плесси-Бельер остановился и посмотрел в одутловатое лицо епископа, даже не скрывая досаду на то, что ему не позволили попрощаться с прекрасной графиней.

- Я не понимаю Вас, Ваше Преосвященство. О чем речь? - сухо спросил он, не потрудившись улыбнуться в ответ.

- Я о нашем маэстро Кавальканти, мой дорогой маршал. Видите ли, в Париже, да и в Суассоне, я в этом уверен, есть немало прекрасных певцов. Настоящих дарований. Вы же знаете это, не хуже меня. Нисколько не хуже, - заговорил де Мелансон, поглядывая в сторону ничего не подозревающего архиепископа, занятого лобызанием рук Олимпии. - Ну зачем, скажите на милость, зачем Вам внушать надежды на то, что практически недостижимо? Маэстро Кавальканти любят и ценят в Лионе. Он не то что первый певец в нашей капелле... он, просто лучший. Он, можно сказать, единственный. И может быть, он не понимает этого, но, здесь, в Лионе он действительно подобен сияющему светилу. Единственному. Хоть и в окружении двух других не менее талантливых певцов. А что же ждет его в Париже? Там он будет звездой. Да. Но, лишь одной из звезд в целом созвездии... нет, даже в целом огромном звездном небосклоне.

- Я понял Вас, дорогой епископ, - заметив начавшееся движение в сторону дверей, маршал поспешил прервать эту пространную речь. - Я уверяю Вас, я не имею никаких видов на будущее маэстро. А то, что я попросил его сделать для меня, - синие глаза полыхнули холодком, обозначавшим четкую границу между тем, в чем принято исповедоваться духовнику, и тем, что являлось личным делом мужчины. - Это касается только меня. И моих планов на утро. Уверяю Вас, монсеньор, у меня и в мыслях не было лишить блистательный двор Его Высокопреосвященства его главного украшения.

Сказав это, дю Плесси-Бельер поклонился с натянутой улыбкой и, нацелившись на качнувшуюся в движении фигуру графини де Суассон, решительными шагами направился к ней.

- Мадам, - он успел как раз перехватить остававшееся свободным место справа от нее. - Позвольте, я буду Вашим сопровождающим. Монсеньор, - сохраняя улыбку на лице, даже потеплевшую при виде счастливо улыбавшихся Виллеруа и Симонетты, он поклонился архиепископу. - Я благодарю Вас за этот музыкальный десерт. Вечер был восхитительным. Не правда ли, прекрасная затея устроить маленький домашний концерт, не так ли, дорогая графиня?

551

- Как это - только к обеду? - ахнула Олимпия, делая круглые глаза. - Помилуйте, Ваше Высокопреосвященство, неужели вы думаете, что я просплю завтрак и, что еще ужаснее, упущу возможность прослушать утреннюю службу? Нет, ручаюсь, мы с вами встретимся куда раньше обеда. Пусть мои спутники отсыпаются, коли им будет угодно. А пока что, и вам доброй ночи, и благодарю вас за прекрасный ужин.

На этом обмен любезностями можно было бы и закончить, но вслед за архиепископом к ней потянулись и другие гости, мечтающие лично облобызать ручку мадам де Суассон, и графиня устало подумала, что в идее путешествовать инкогнито и в самом деле было немало плюсов. Они уже стояли у самых дверей, а де Невиль по-прежнему галантно придерживал ее за локоть и, кажется, намеревался лишить брата церемониария привилегии провожать графиню до отведенных ей покоев. Надо было срочно придумать повод отказаться от столь почетного сопровождения, но пока она лихорадочно подыскивала достаточно вежливую, но категоричную фразу, число желающих прогуляться по бесконечному дворцу внезапно удвоилось.

- Как, и вы, Брут? - Олимпия недовольно поморщилась, обнаружив подле себя еще и дю Плесси. - Право же, я не нуждаюсь в столь почетном эскорте, сударь. Я, все таки, всего лишь супруга савойского принца, а не особа королевской крови, чтобы отправляться ко сну под охраной столь высокопоставленных военных.

- Смею заметить, что во дворце Его Высокопреосвященства кавалерам не подобает появляться на отведенной дамам половине, - заволновался вспомнивший о своих правах церемониарий, которого маршал со свойственной ему бесцеремонностью оттеснил в сторону.

- Вот именно, не подобает! - радостно подхватила графиня. - Симонетта, дорогая, идемте. Господин полковник еще успеет поделиться с вами своим мнением об итальянской музыке завтра утром. Или в полдень, в зависимости от того, когда проснется.

552

- Как... завтра утром? - в голосе маркиза прозвучали такие же нотки, как у графини де Суассон всего минуту назад.

Легкий румянец от выпитого вина на щеках молодого полковника разлился по лицу, а в голубых глазах блеснуло самое неподдельное разочарование. Заметив усмешку в улыбке Симонетты, он недовольно покосился на брата-церемониария, посмевшего напомнить о непреложном правиле разделения покоев для кавалеров и дам в архиепископском дворце.

- И все же, мадам, Вы наша почетная гостья, и как вице-губернатор Лиона я не могу позволить себе проявить столь чудовищную неучтивость, оставив Вас в обществе одного брата-церемониария.

Встав лицом к лицу с щуплым и тщедушным на вид вчерашним семинаристом, Франсуа жестко сжал губы, глядя прямо в его глаза. Красивая линия бровей сдвинулась вниз, перекрестившись у переносицы в виде глубоких бороздок.

- Право же... господин полковник...

- Вице-губернатор сам пожелал проводить наших прекрасных гостий к их покоям, - за секунду до того, как могла вспыхнуть вероятная ссора, на выручку подоспел де Мелансон. Он мягкой походкой по-кошачьи проскользнул между Виллеруа и церемониарием, и повернулся к архиепископу и графине.

- Ваше Высокопреосвященство как раз пожелали рекомендовать господина вице-губернатора, не правда ли? Ваше Превосходительство, Ваше Светлость, - де Мелансон с проворством многоопытного танцмейстера ловко составил пары для выхода из Малой Приемной, так что, ни у кого из присутствовавших не было даже времени возразить.

- Доброй ночи, дорогой дядюшка! - Виллеруа склонился к протянутой ему руке и приложился лбом к архиепископскому перстню с аметистом. - Доброй ночи всем вам, дамы и господа!

- Прекрасно! - он хлопнул дважды в свои пухлые раскрасневшиеся ладони и двери зала тут же распахнулись, пропуская составленные им пары - сначала Великую графиню де Суассон под руку с маркизом де Виллеруа, а следом за ними мадемуазель ди Стефано под руку с маршалом дю Плесси-Бельером.

- Ступайте вперед, брат-церемониарий, - тоном, не предполагавшим возражений, распорядился де Мелансон. - Кто-то должен показать дорогу. И возьмите канделябр, в Средней галерее перед апартаментами, отведенными для Ее Светлости, темно хоть глаз выколи. Сестра-ключница трижды докладывала мне о том. Но, не время... поспешите же!

Слыша этот короткий реприманд краем уха, Франсуа с улыбкой обернулся к Симонетте и подмигнул ей с мальчишеским озорством в голубых глазах. От только что пережитого им разочарования не осталось и следа - молодой полковник уже складывал в уме стратегический план захвата вражеской территории. Его забавляло то, как хмурил густые брови папский нунций, склонившийся в прощальном поклоне перед выходившими из зала почетными гостями.

- Неужели Вы полагаете, что я способен проспать заутреннюю и упустить такую прекрасную возможность поделиться мнением о прекрасной музыке за завтраком, дорогая графиня? - в игривом вопросе слышались нотки веселья и предвкушения, и маркиз то и дело оборачивался назад, чтобы обменяться взглядами с Симонеттой. - А Вы, маршал? Вы намерены выспаться до полудня или же проявите стойкость и дисциплину? Кстати, предупреждаю вас, друзья мои, завтрашнюю утреннюю службу будет вести монсеньор Роберти, а он страшный... - предупредительный кашель церемониария напомнил Франсуа, что они были не одни, и он с тихим смехом закончил фразу. - Монсеньор Роберти страшный любитель долгих и поучительных цитат из Писания. Будьте готовы к настоящему испытанию. Он способен продержать прихожан во время заутренней, пока урчание голодных животов не сделается громче пения хористов.

553

- Весь почет и удовольствие достанутся лишь мне, дорогая графиня, - с улыбкой парировал Франсуа-Анри, предлагая руку Олимпии, невзирая на недовольно вскинутые брови и улыбку, не сулившую обмена любезностями.

И все же, помощь кавалерии подоспела как раз вовремя. Не успел брат-церемониарий воспользоваться преимуществом, которое давали ему внутренние правила архиепископского дворца, как Виллеруа с неожиданной для него суровостью  жестко осадил церемониария, заявив свои права на проявление должного гостеприимства в отношении почетных гостей.

"И прекрасные гостьи Лиона не останутся без провожатых" - констатировал про себя маршал, с тонкой улыбкой наблюдая за своеобразным противостоянием между представителями губернаторской власти и архиепископской. Де Мелансон подоспел вовремя, чтобы успеть спасти ситуацию, прежде чем были высказаны роковые слова или произошло нечто такое, за что добродушному архиепископу Лионскому пришлось бы краснеть вдвойне. Не слишком-то с руки иметь в племянниках столь щепетильного и галантного в отношении к женщинам вице-губернатора.

Двери зала уже распахнулись, и процессия почетного сопровождения Великой графини и ее компаньонки была готова покинуть Малую Приемную. Все произошло настолько быстро и стремительно, что дю Плесси-Бельер не успел воспользоваться подвернувшейся удачей. Рука графини уже покоилась на локте Виллеруа, а самому маршалу представилась честь вести под руку мадемуазель ди Стефано.

- Надеюсь, Вы не настроены настолько же скептично в отношении моего сопровождения, дорогая Симонетта? - со смехом, плескавшимся в синих глазах, спросил Франсуа-Анри, наклонившись к ушку своей спутницы.

Виллеруа то и дело оборачивался к ним, бросая на Симонетту взгляд, полные предвкушения и призыва. Трудно было не заметить то нетерпение, с каким полковник желал поскорее довести процессию до дверей в покои графини. И, конечно же, дело было вовсе не в благочестивом уважении к правилу разделения дворца на женскую и мужскую половины. Скорее наоборот, и этот вывод напрашивался само собой, стоило Франсуа-Анри обратить внимательный взгляд на Симонетту.

- Неужели наш маркиз и впрямь любитель утренних месс? Вот уж никогда не подумал бы, - шутливо прокомментировал он речь Виллеруа, снова наклонившись к Симонетте, так что, его губы коснулись шелковистых завитков рыжих волос, весело покачивавшихся над ушком мадемуазель.

- Готов поспорить, нашему другу не составит труда терпеливо высидеть всю мессу под заунывное чтение монсеньора, - в синих глазах блеснули огоньки. - Мирные сны - лучшее лекарство от скуки на утренних мессах. А что Вы скажете, милая Симонетта, застану ли я мадам графиню на мессе? Ее Светлость серьезно желает проснуться в такую рань? - как бы невзначай поинтересовался он, про себя обдумывая план, как вытащить из постелей маэстро Кавальканти и его музыкантов, чтобы устроить задуманный им маленький утренний концерт в честь прекрасных глаз графини де Суассон.

554

Неизбежную стычку за право провожать мадам де Суассон в ее покои Симонетта предвидела, однако не ожидала, что в нее так решительно вмешается ее любовник. Да еще и останется с трофеем, обведя вокруг пальца и щуплого церемониария, и пухлого Мелансона и на диво нерешительного Плесси-Бельера.

Ну вот, синьора опять увела у нее кавалера. Точнее, кавалер увел синьору, а все из-за того, что некоторые оказались недостаточно быстры.

- Ну что вы, синьор маршал, откуда же во мне скептичность, - кладя руку на предложенный локоть, вздохнула Симонетта, стараясь выглядеть не слишком недовольной. - Я всего лишь самую капельку удручена вашей нерасторопностью, и только.

"Этак вы скоро дождетесь, что мону Олимпию уведут у вас из под носа не только в прямом, но и в переносном смысле", - договорили полные укоризны карие глаза, но вслух она, ясное дело, ничего подобного не сказала, ограничившись еще одним печальным вздохом. Тут же, впрочем, сменившимся призывной улыбкой и томным взглядом, стоило идущему впереди Виллеруа обернуться к ним с дю Плесси.

Шутливое предупреждение маркиза рыжая кокетка встретила тихим смехом, как и обоснованные сомнения маршала в том, что его молодой друг внезапно загорелся любовью к ранним службам.

- Да отчего же синьору марчезе не любить утренние мессы? - игривым тоном осведомилась она, достаточно громко, чтобы Виллеруа мог ее услышать. - Это если спишь всю ночь, к заутрене проснуться трудно, а если и не засыпать вовсе...

Симонетта скромно потупилась, продолжая улыбаться.

- А отоспаться и на службе можно, это вы верно заметили. Само собой, про синьору контессу этого не скажешь, она привыкла вставать рано и в церкви не заснет. Как и я. Мы, итальянки, все добрые католички, синьор. Особенно когда некому мешать нам спать.

И она вновь одарила дю Плесси полным укоризны взглядом.

Отредактировано Симонетта ди Стефано (2019-05-13 23:33:28)

555

- Уж не пытаетесь ли вы запугать меня, - Олимпия понизила голос, наклоняясь ближе к своему спутнику, - занудством монсеньора Роберти, господин вице-губернатор?

Вслед за Виллеруа она обернулась, чтобы взглянуть на шепчущуюся сзади парочку, и благоухающие фиалками локоны мимолетно скользнули по щеке маркиза.

- Или же надеетесь отделаться от соперника за внимание синьорины ди Стефано? - теперь в ее голосе звучала открытая насмешка, и пламя свечей из канделябра, торжественно вздымаемого идущим впереди братом церемониарием, весело заплясало в бездонных очах Ее Светлости.

- На самом деле, я бы тоже предпочла послушать вашего дядюшку, мой милый друг, но раз ему хочется сделать приятное папскому посланцу, нам с вами остается лишь смириться с неизбежным.

И постараться не слишком явно клевать носом в церкви.

- Боже, - произнесла графиня чуть громче. - Мне кажется, что архитекторы, планировавшие этот дворец, явно опасались, что Лион может стать жертвой нашествия варваров. Или лотарингцев, что немногим лучше. Здесь все спланировано для того, чтобы заманить врага в лабиринты коридоров и оставить блуждать до неизбежной смерти от голода и жажды. Я бы никогда не нашла дорогу в наши покои без помощи опытного проводника. О, не улыбайтесь, маркиз. Я знаю, что вам эти коридоры хорошо знакомы. Вы ведь раньше тоже жили на этой половине? Но неужели ваш дядя в самом деле селит теперь вас отдельно от вашей супруги? Представляю, как это неудобно - пробираться через весь дворец Его Высокопреосвященства сначала в одну сторону, а поутру - в другую.

556

- Запугать? Вас? - веселье, и без того, наполнявшее сердце маркиза в течение всего вечера после их прибытия в Лион, было готово выплеснуться наружу в серии шаловливых розыгрышей и шуток. Его так и подмывало подговорить друзей на какую-нибудь дерзкую выходку. К примеру, спуститься глубокой ночью в дворцовую часовню и подменить именную подушечку для моления, принадлежавшую папскому нунцию на мешок, набитый толченым горохом. То-то же искренними будут его разглагольствования о терпимости к страданиям и стойкости перед лицом испытаний, посылаемых судьбой.

- О нет, дорогая графиня, я даже и в мыслях такого не допущу. Если мы пережили заунывные мессы в исполнении личного духовника короля, то кто сумеет перещеголять его?

Он снова обернулся, чтобы встретиться взглядом с Симонеттой и получить одобрительную улыбку в ответ.

- И да, - шепнул он таким же игривым тоном, снова наклонив голову к Олимпии. - Я намерен отделаться от соперника. Но, мне кажется, или у нашего маршала на уме совсем другие планы на предстоящее утро? - он прищурился, ловя усмешку во взгляде черных глаз. - Вы тоже заметили этот полный предвкушения вид Его Превосходительства? Хотел бы я знать, что он задумал. Но, кажется, он предпочтет оставить это в секрете, чтобы сюрприз был тем веселее и значительнее для всех нас.

Шутливые сетования графини в адрес архитекторов, спланировавших самые запутанные лабиринты коридоров, какие только можно было замыслить, вызвали очередной приступ веселья в душе маркиза. Он тут же вспомнил юношеские годы, когда ему доводилось спасаться бегством от чрезмерно строгой опеки дядюшки, и спасением для него были именно эти коридоры, которые он теперь пересекал под руку с красавицей Олимпией де Суассон. А чуть погодя, эти же коридоры приведут его к свиданию с его очаровательной рыжеволосой пассией, ночи с которой затмевали все прошлые месяцы смертной скуки, в которой ему пришлось прозябать со времени венгерского похода из-за злополучной раны, полученной им при Сен-Готарде.

- О да, я здесь как рыба в воде, - не без самодовольства ответил Франсуа на шутливые расспросы Олимпии, пока беседа не затронула семейные вопросы.

- Я никогда не задумывался, как бывает иначе, - признался он, слегка покраснев при упоминании о походах сначала в одну сторону, а поутру - в другую. - Ведь и всем супругам приходится... - он осекся на полуслове и покраснел еще гуще, вспомнив, как, будучи пажом, сопровождал в почетном пажеском эскорте короля перед полуночью или с наступлением утра. А ведь Людовику тоже приходилось пробираться через весь дворец - сначала туда, а потом... О, трудно забыть счастливое выражение лица и яркий блеск в глазах короля, когда он возвращался на свою половину. Не потому ли, что на самом деле он спешил на другое свидание, более желанное, с той, к которой он испытывал истинное влечение, а не долг, навязанный супружескими узами?

- На самом деле, моя супруга редко появляется в Лионе, - вдруг вырвалось с языка Франсуа в момент откровенности, возможной только между друзьями, какими они всегда оставались с Олимпией.

- Она предпочитает тишину нашей загородной резиденции, а там... там нет надзирающего взора дядюшки. Да и коридоры куда прямей и короче. Все гораздо проще, когда мы не обременены дворцовым этикетом и приличиями, - с легкой улыбкой он посмотрел в глаза графини.

Конечно же, он не знал, что все это сделалось возможным именно с подачи самого же архиепископа и не без подсказки герцога де Невиля, озабоченного своевременным появлением наследников их славного рода.

Опасные воспоминания о лабиринтах Лувра и Фонтенбло, казалось, не испортили благодушного настроения их беседы. И все же, Франсуа с удвоенным вниманием смотрел в лицо графини, стараясь убедиться в том, что его невольные признания не омрачили ее мысли и не повернули их к воспоминаниям о былом.

- О, а вот и та самая ваза! - воскликнул Франсуа, когда процессия вошла в широкую галерею, украшенную гобеленами с одной стороны и широкими окнами в массивных золоченых рамах с другой.

- Мы уже у цели! - он постарался говорить как можно громче, и даже обернулся к Симонетте, чтобы убедиться в том, что она тоже заметила условное место, которое сама же назначила ему для свидания.

После полуночи... как же сладостно и многообещающе прозвучала эта фраза в его голове. Голубые глаза засияли ярче и вовсе не из-за отблесков от огня свечей в канделябре, который нес их провожатый брат-церемониарий.

- Прошу вас, дамы, - сухо произнес тот, остановившись перед дверьми в покои, отведенные для графини де Суассон. При этом и лицо его, и выражение глаз говорили о вечном осуждении, которое он был готов низвергнуть на головы сопровождавших графиню и ее компаньонку мужчин. Будь молодой полковник хоть трижды вице-губернатором Лиона, а уж церемониарий видел его насквозь, как ему казалось.

557

И снова эти намеки на его неуклюжее обхождение. Франсуа-Анри мило улыбнулся, пряча сожаления за лукавой усмешкой в синих глазах. Ответом ему послужила лучезарная улыбка, сопровождаемая томным взглядом, так что даже снискавший славу прожженного разбивателя женских сердец маршал оторопел и смутился. Однако же, не успел он отыскать в своем арсенале подходящую случаю шутку, как заметил, что и призывный взгляд, и милая улыбка мадемуазель ди Стефано были адресованы вовсе не ему, а обернувшемуся в их сторону маркизу.

- Да, действительно, - проговорил дю Плесси-Бельер, скрывая за веселой усмешкой легкую досаду, царапнувшую его изнутри. - Почему бы и нет, наш разудалый маркиз всюду поспеет. А если не спать всю ночь... О, - на этом месте он едва не поперхнулся и закашлялся. - О, - все еще кашляя в кулак, повторил он. - То можно и вовсе лишиться сна, - он лукаво подмигнул обернувшемуся к ним церемониарию. - Предвкушение новых впечатлений и побед, - он тихо рассмеялся и наклонил голову к Симонетте, так что бедняга церемониарий в смущении едва не споткнулся о полы своей сутаны.

- Так вот значит, каков он рецепт благочестивого внимания на мессах, - из-за смеха и охватившего его приступа веселья эти слова прозвучали еще громче, так что эхо раздалось в ответ откуда-то из дальней галереи. - Как жаль, что мне покуда не доведется испытать этот метод. Жаль. Однако же, - чуть сдержанней произнес он, обратив долгий взгляд на Олимпию, которая тоже громко заговорила о лабиринте коридоров и о том, как легко потеряться в них бедным супругам, окажись их покои разделенными между мужской и женской половинами архиепископского дворца.

- А вот и та самая ваза! - воскликнул Виллеруа, и дю Плесси-Бельер с интересом посмотрел в лицо Симонетты - если это восклицание не относилось к Олимпии, то уж наверняка же к ней, он был готов поклясться, что услышал скрытый намек на какой-то уговор между ними. Но, ведь это было между ним и Симонеттой - в глазах маршала сверкнула короткая молния зарождавшегося подозрения. Но, стоило ему взглянуть в сторону маркиза, и все недобрые мысли тут же растворились в новом приступе веселья, так заразителен был энтузиазм молодого полковника, словно речь шла не о прощании на ночь, а о новом свидании.

- Ну, что же, в такой очаровательной компании даже самый долгий путь покажется мимолетным, - улыбнулся маршал своей спутнице и склонился к ее руке для поцелуя. - Спасибо, что Вы подарили мне эти несколько минут веселья, дорогая Симонетта. Я очарован. И даже окрылен. Ваши замечания, - он задержал руку девушки в своей ладони, а его губы скользнули по ее пальчикам. - Я приму их к сведению. Я обещаю.

- Прошу вас, дамы, - голос церемониария прозвучал так сухо, словно они были и не во дворце вовсе, а в стенах монастыря одного из самых строгих орденов.

- Мадам, - отпустив Симонетту, маршал почтительно поклонился графине, стараясь не замечать, смотрела ли она в его сторону, и с улыбкой, счастливой, словно это ему, а не Виллеруа было назначено таинственное свидание возле Той Самой вазы, произнес: - Я желаю Вам доброй ночи. И самых благозвучных снов.

558

Чем оживленнее делалась беседа между Олимпией и Виллеруа, тем быстрее несся вперед по сумеречным коридорам их провожатый, видно, изо всех сил стремясь положить конец неподобающим беседам. Не удивительно, что путь до отведенных графине де Суассон покоев они проделали в два раза быстрее, чем добирались отсюда до трапезной. А может, Олимпии это только показалось, потому что она от души веселилась всю дорогу. А как мило смущался маркиз, говоря о своей жене – будто новобрачный. Так и подмывало подразнить его, как в былые времена, или хотя бы невинно поинтересоваться, когда в семействе де Невилей ожидают очередного пополнения и назовут ли следующего отпрыска в честь доброго дядюшки архиепископа, раз наследнику достались имена Его Величества и дедушки Невиля.

При мысли о Луи-Николя де Невиле, представлявшемся Олимпии крепеньким розовым малышом, улыбчивым, белокурым и голубоглазым, вдруг сделалось грустно – она уже почти неделю не видела детей. Но затосковать ей не дали. Нарочито громкий возглас Виллеруа, отчего-то обрадовавшегося при виде громоздкой китайской вазы, украшающей нишу против их дверей, прогнал все непрошеные мысли прочь. Графиня с подозрением взглянула на своего спутника, а затем на довольно улыбающуюся Симонетту и быстро сложила два и два. Звезды, и этого ловеласа она собиралась смутить расспросами о молодой жене? Олимпия невольно фыркнула, но тут же прикусила губу, заметив, как обиженно насупился их проводник. Должно быть, принял ее смех на свой счет, бедолага.

- Благодарю вас, - начала она любезно и запнулась, обнаружив, что не помнит имени этого щуплого монашка. Непростительное упущение. – Желаю вам доброй ночи, господа, и надеюсь, что на вашу половину вы доберетесь так же быстро.

Руку свою у маркиза она отняла, пожалуй, чересчур поспешно, но даже банальные знаки учтивости под осуждающим взглядом святого отца казались настоящим святотатством. Так что маршалу она и вовсе руки не протянула, да еще и взглянула недобро, процедив сквозь зубы.

- О, я охотно поделилась бы своими снами с вами, маркиз. И благозвучными, и не очень. Но я сегодня изумительно добра, поэтому пожелаю вам не видеть снов вовсе.

Поразительно, как этому человеку всякий раз удавалось задеть самое больное место. Будто он знал о мучивших ее… нет, не кошмарах – в снах, изводивших мадам де Суассон, не было ничего жуткого. Только бесконечная тоска, иногда настолько невыносимая, что она просыпалась в ночи в слезах и долго лежала с открытыми глазами, боясь снова провалиться в стылую безысходность.

Их голоса, должно быть, разбудили прислугу, потому что дверь парадных покоев распахнулась, и из нее выглянула одна из трех Парок, тут же исчезнув снова при виде блестящего общества в коридоре.

Церемониарий выразительно кашлянул, и Олимпия, вздрогнув, догадалась, что от нее ждут решающего шага – мужчины просто не могли уйти первыми, оставив дам в коридоре.

- До встречи в церкви, господа, - быстро произнесла она и, взглянув на сияющего, как новенький луидор, Виллеруа, добавила строгим тоном. – И умоляю, никаких жестокостей по отношению к подушечкам! Нам только папского интердикта не хватало. Симонетта!

Кивнув всем троим провожатым, графиня прошла к себе, а когда сзади послышался звук закрывающейся двери, обернулась к семенящей следом камеристке и перешла на итальянский:

- Так что там с этой вазой, моя милая? Сознавайся, на какое безумство ты подбила несчастного маркиза, совсем потерявшего голову от вожделения?

559

Франсуа лишь мельком поделился с Олимпией мыслью о веселом розыгрыше над монсеньором Роберти, естественно же, с благими намерениями помочь нунцию прочувствовать все то, о чем намеревался преподать им урок с кафедры во время утренней мессы. Молодого человека удивило то, как быстро графиня догадалась о его затее, лишь по вскользь оброненной им фразе.

- И как только... - прошептал он, когда неожиданно строгим тоном Олимпия предостерегла его от жестокой выходки в отношении к подушечке нунция. Это предостережение на миг погасило сияющую улыбку на лице Франсуа. Его щеки заалели, сделавшись еще ярче в свете, упавшем на него из приоткрытой двери парадных покоев.

- Клянусь моей душой, дорогая графиня, подушечки останутся целы и невредимы. И никаких шалостей! До полуночи уж точно, - пообещал Виллеруа, хотя, в голубых глазах вновь загорелись шаловливые огоньки, а пальцы спрятанной за спиной правой руки сложились в крест. Нет, конечно же, он не станет подменять подушечку для моления и вообще не станет устраивать розыгрыши над папским нунцием, как бы ему того не хотелось, но, вот пообещать от всего сердца, что полночь и ночь до рассвета обойдутся без шалостей - этого он не мог.

- До встречи, милая Симонетта, - едва дыша от волнения, вызванного близостью условленного между ними часа, он почти неслышно шепнул любовнице последнюю фразу на прощание, тщетно скрывая от наблюдавшего за ними брата-церемониария свое нетерпение поскорее обнять ее и пуститься в прочь туда, где уж точно никто и ничто не помешают им насладиться волшебством этой прекрасной ночи.

Дверь в покои графини уже закрылась перед ними, оставив компанию из трех мужчин в полутемном коридоре. С уходом их прекрасных спутниц все сделалось будто бы тусклее, даже свет от свечей в канделябре, который нес церемониарий. Франсуа переглянулся с дю Плесси-Бельером. Счастливые улыбки на лицах обоих мужчин исчезли, но, в отличие от своего друга маршала, полковник был полон решимости поскорее дойти до своих покоев, чтобы переодеться и вернуться на условленное место свидания к полуночи.

- Господа, прошу следовать за мной, - шелест подола длинной сутаны брата-церемониария послышался за спинами замерших кавалеров, которые все еще молча смотрели на запертые двери покоев графини де Суассон.

- Ах да, конечно же, - Виллеруа отозвался первым и с готовностью поспешил следом за монахом, уверенный в том, что и его друг не отстает от них, не пожелав потеряться в лабиринте самой запутанной части дворца.

- А где же господин маршал? - удивленно спросил его церемониарий, когда они достигли дверей галереи, выходившей к покоям, отведенным для дю Плесси-Бельера.

- А? Разве он не шел за нами? - Франсуа удивленно обернулся, тогда только заметив, что все то время он не замечал, что шел следом за их провожатым один. Занятый радужными мечтами о предстоявшем свидании и последующим днем, который он намеревался превратить в непревзойденное приключение, он не заметил, когда и где маршал отстал от них. И вышел ли он из женской части дворца вовсе.

560

Ответное пожелание доброй ночи прозвучало несколько натянуто, а фраза, оброненная Олимпией в адрес маршала, и вовсе показалась двусмысленной. Но, он не успел задуматься над скрытым в ней смыслом, заметив, как побелели прикушенные от досады губы графини.
Опять. И снова он задел ее сердце против собственной воли. Это уже становилось наваждением, но, если бы маршал дал себе время обдумать все, не пускаясь в самобичевания, то, наверняка заметил бы, что причиной было его странное везение появляться в неподходящий момент и затрагивать самые неподходящие для разговоров вещи. Впрочем, окажись на его месте Виллеруа, и, возможно, ответ графини был бы менее недобрым, хоть, и с той же долей горечи.

- Вы поделились бы со мной Вашими снами? - Франсуа-Анри смотрел в ее глаза, пытаясь прочесть хотя бы единственный раз за весь вечер - "Да", пусть даже сны, которыми она поделилась бы с ним, оказались кошмарными видениями из тех, после которых просыпаешься мокрый от липкого ощущения безысходности. Но, она не ответила ему, а лишь обронила общую фразу, обращаясь ко всем трем сопровождавшим ее мужчинам, остававшимся в коридоре.

- До встречи в церкви, господа.

- Помилуй бог, а я чуть было не подумал, что грежу, - усмехнулся Франсуа-Анри и негромко произнес вслед удалявшейся графине. - До встречи, моя дорогая графиня! И если пожелаете, то так тому и быть - в церкви!

Он повернулся к Виллеруа, который с озадаченным лицом смотрел вслед графине. Шутка о встрече перед алтарем, которую назначает невеста своему нареченному, так и растаяла непроизнесенной вслух - по виду маркиза, маршал понял, что тому было не до случайно произнесенных вслух пожеланий или ошибочных толкований тому. О нет, взгляд голубых глаз уже вновь горел воодушевлением и предвкушением новых встреч. И что-то подсказывало дю Плесси-Бельеру, что маркиз вовсе не собирался дожидаться утра и начала мессы. А скрещенные пальцы правой руки, столь своевременно спрятанной за спиной, говорили о куда большем, чем просто ночное приключение. И вряд ли мысли и намерения маркиза занимала нескромная особа папского нунция, подумал про себя маршал, во многом, судя о планах своего друга по собственным желаниям. Разве стал бы он дожидаться отъезда из Лиона ради свидания с возлюбленной, будь он на месте Виллеруа.

Эти мысли неведомым образом помогали ему избавиться от собственной тоски, затаившейся в глубине души еще со времени встречи с Олимпией у дверей в приемную архиепископа. Маленькое согласие, короткое перемирие, достигнутые ими перед ужином, уже были погашены и позабыты. Он снова сделался врагом номер один, нежеланным и нестерпимо нелюбимым ей. Ему бы выместить досаду на одном из тех вазонов, что украшали балюстраду на лестнице, но, приходилось держать себя в руках и с каменным лицом шагать вслед за братом-церемониарием и Виллеруа, чье воодушевление, как видно, превосходило окружавшую его реальность.

- Месье маршал! Месье!

Услышав собственное имя, дю Плесси-Бельер остановился и прислушался. Откуда-то из-за гардин, закрывавших оконные ниши, доносился тихий, похожий на свист шепот. Звавший его человек не желал быть замеченным, не иначе. Но, для того, чтобы разглядеть, где именно он скрывался, маршалу пришлось пристально вглядеться в темноту, пока он не разглядел легкое движение гардины в трех шагах от себя.

- Не стойте здесь, дорогой маршал, - говоривший с ним человек, выпростал руку из-за гардины, и Франсуа-Анри узнал епископский перстень на указательном пальце. - Пройдите во вторую от Вас дверь и, когда окажетесь в коридоре, зайдите в первую же дверь по левую руку от входа. Я прошу Вас об этом. Поверьте, это важно.