Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Сквозь тернии к сестрам...

Сообщений 521 страница 540 из 577

1

... или Приют "У погибшего контрабандиста"

    Время: Начало февраля 1665 года
    Место действия: дороги Франции и Савойи
    Действующие лица: маркиз дю Плесси-Бельер, графиня де Суассон и другие маски

    В полях, под снегом и дождем,
    Мой милый друг, мой бедный друг,
    Тебя укрыл бы я плащом
    От зимних вьюг, от зимних вьюг.
    А если мука суждена
    Тебе судьбой, тебе судьбой,
    Готов я скорбь твою до дна
    Делить с тобой, делить с тобой.

    Роберт Бернс

     https://d.radikal.ru/d40/1902/cf/6761effecabd.jpg

521

Ее рука покоилась на его локте, когда они вошли в роскошный обеденный зал. Всего лишь минута счастья, а может быть и меньше того, досталось Франсуа-Анри в качестве ответного подарка за букетик скромных пролесков. Но, даже в эту короткую минуту он успел ощутить перемену в том, как перестала дрожать доверенная ему рука, успокоившись и, как будто отдавшись под его надежную защиту.

Вот только ответить словами он так и не успел. Едва лишь они оказались в зале, как пышная фигура епископа де Мелансона стремительно подплыла к ним, словно огромный перехватчик. Оттесненный на задний план, маршал почувствовал легкий укол ревности - Мелансон хоть и не выделялся ни статью, ни общепринятой красотой, но в галантности не желал уступать даже признанным придворным сердцеедам. Вон как ловко обставил того же Виллеруа, оказавшегося также оттесненным в сторону словно неопытный школяр.

- Я повинуюсь лишь выбору дамы, месье епископ, - сказал маршал, хотя, видно было, что Мелансона мало интересовало его мнение. Другое дело, мнение графини - этот толстяк даже наклонил голову, чтобы услышать что-то, сказанное Олимпией. А вот туго закрученные локоны, свисавшие над плечами графини, дрогнули и весело закачались - это, должно быть, был ее смех в ответ на любезность. Шутку? О ней? Или о маршале? Неужели его попытки очаровать и склонить к милости мадам де Суассон были настолько очевидными?

Чтобы не показаться излишне заинтересованным, Франсуа-Анри тут же отвернулся, придав своему взгляду самое легкомысленное выражение, на которое был способен. А, оглянувшись, он встретился взглядом с шедшей вслед за ними мадемуазель ди Стефано.

- Пожалуй, нам лишь остается составить друг другу партию, - прошептал маршал, но тут же снова оказался оттесненным - на этот раз маркизом. Виллеруа ловко подскочил к Симонетте и шепнул ей банальнейший комплимент, подав при этом руку. Ну, конечно же, приятнее составить пару молодому полковнику, любимцу не только своего дядюшки, но, и судя по одобрительным возгласам в зале, и всего лионского двора.

Отставленный дважды маршал прошел к столу, где почтенный епископ уже суетился с другой стороны, отодвигая стул для Ее Светлости, чтобы усадить ее на почетное место рядом с архиепископом. Для Виллеруа и Симонетты были приготовлены места напротив графини, тогда как дю Плесси-Бельеру пришлось довольствоваться соседством с епископом по одну руку и папским нунцием напротив.

- Купальни, - послышался скорее ворчливый, нежели заинтересованный возглас монсеньора Роберти, после того как Виллеруа позволил себе произнести целую речь во славу подземных источников, при этом как-то по-особенному переглядываясь с соседствовавшей с ним мадемуазель ди Стефано.

- Да, кстати, и в самом деле дар божий, - подтвердил его слова Франсуа-Анри, не спуская глаз с лица Олимпии. - Если бы в этот дар еще не вмешивались руки человеческие. Впрочем, мы прекрасно отдохнули и отогрелись с дороги. И я благодарен Вашему Высокопреосвященству за приглашение. Чувствую себя не просто гостем у Вас, - он улыбнулся и поднял вдруг оказавшийся у него под рукой бокал. - А долгожданным крестником... почетным и дорогим гостем. Позвольте предложить тост за нашего дорогого архиепископа!

Ну что же, если обмениваться шпильками и ядовитыми любезностями с Олимпией ему уже не светило, так отчего бы не налечь на превосходное вино, которое подавали к трапезе в архиепископском дворце, и не блеснуть остроумием в шутливых тостах.

- За Его Высокопреосвященство! - тут же загремели отодвигаемые стулья и табуреты, все гости, приглашенные на торжественный ужин, встали со своих мест, салютуя бокалами в сторону де Невиля.

522

Усаживаясь на стул, собственноручно отодвинутый для нее галантным маркизом, Симонетта оглядела собравшихся за столом гостей и весело подумала про себя, что для бедной римской сироты она сумела сделать недурственные успехи, будучи принятой в столь изысканном обществе, как знатная дама. Если в Дижоне перед ней лебезили дворяне мантии и богатые буржуа, то за столом у монсеньора Лионского собралась местная знать - голубая кровь, не чета таким, как скромная синьорина ди Стефано, лишь милостью ее госпожи поднявшаяся от камеристки до компаньонки Великой графини, да и то, скорее всего, лишь на время этого путешествия, потому что в Париже (куда синьора контесса непременно должна была вернуться, то было лишь вопросом времени) у графини де Суассон был свой собственный "двор" из знатных дам и девиц, как и полагалось супруге иностранного принца.

Но здесь и сейчас Симонетта с достоинством восседала бок о бок с Виллеруа и гордилась тем, что даже после нескольких дней утомительного путешествия выглядит свежее и изящнее лионских аристократок. Не в последнюю очередь, благодаря купальням, о которых ее соотечественник был столь неважного мнения. Она мило улыбнулась суровому нунцию и гораздо откровеннее - маркизу, с жаром бросившемуся отстаивать достоинства горячих источников. Хорошо, что без подробностей. Симонетта с удовольствием поддержала бы его восторги, но, подумав о неизбежном направлении, которое примут мысли папского посланца, узнай он о том, что гости архиепископа оказались в горячих водах все вместе, решила придержать язычок, оставив защиту купальни мужчинам.

Набожно перекрестившись, когда их хозяин начал читать благодарственную молитву перед трапезой, Симонетта вместе со всеми подняла бокал в честь Его Высокопреосвященства и с наслаждением пригубила вино, перебившее, наконец, привкус крови, оставшийся во рту от железистых вод из подземной пещеры.

- Отчего это монсеньор Роберти так невзлюбил купальню? - шепотом поинтересовалась она у опустившегося на свой стул Виллеруа. - Неужели ему тоже составила компанию какая-нибудь русалка? А может...

Шутница, прищурившись, окинула нунция изучающим взглядом и позволила себе тонкую усмешку:

- А может, он и вовсе не рискнул совершить омовение? Среди святых отцов бытует странное мнение насчет вреда воды для здоровья, хотя монсеньор и выглядит достаточно опрятно. Нет, не понимаю. По-моему, это чудеснейшее место, вы не находите? Жаль только, что мы так мало времени провели в воде. Я бы с удовольствием искупалась в источнике еще раз, но только без всей этой толпы. Надеюсь, по ночам там никого не бывает? Скажем, около полуночи? Вы же должны знать, как завсегдатай дворца.

Тон у нее был самый смиренный, но в карих глазах, обращенных на Виллеруа, читался откровенный вызов.

523

Голод сильнее всех даже самых испепеляющих взглядов, и Франсуа был тому живейшим примером. Не обращая внимания на сидевшего напротив него папского нунция, который пристально изучал его и Симонетту, молодой полковник набросился на еду с аппетитом голодного льва. Он ловко насаживал на вилку куски жаркого из молодого барашка и тончайшие ломтики индейки, которые подкладывал на его тарелку усердный лакей, выбранный, кстати, де Мелансоном специально, чтобы прислуживать молодым гостям, не страдавшим отсутствием аппетита в разгар зимы.

- Что? - услышав шепот Симонетты, Франсуа оторвался от еды. - А, это Вы о нем, - он выразительно приподнял брови, чтобы не произносить всуе титул и имя сидевшего напротив отца Церкви. - Да проще спросить, что этот месье успел полюбить за время своего пребывания в Лионе.

Улыбнувшись милейшему де Мелансону, с любопытством взиравшему на шептавшуюся о чем-то своем парочку, Франсуа взял в руку бокал и отпил несколько глотков, слушая Симонетту не только ушами, но и всем своим пылким воображением.

- Да, уж, не думаю, что он рискнет. По его мнению, все во дворце архиепископа достойно анафемы, - и он закатил глаза, шутливо изображая страх перед гневом господним. - Скоро моему почтенному дядюшке и цирюльник не понадобится для бритья, этот суровый месье проест ему тонзуру быстрее и чище, чем куафер, и даже без бритвенного ножа.

Хихикнув над этой шуткой, не слишком уважительной к сану святых отцов, Франсуа опустил руку под стол и украдкой коснулся складок на юбке Симонетты. Пальцы легко скользнули по гладкой ткани, очертив соблазнительную форму, спрятанную под ней. Он ответил на вызов во взгляде карих глаз, обращенном к нему, премило улыбнувшись при этом, и прошептал:

- До сих пор мне не приходилось бывать там ночами... так что, это будет весьма интересным опытом. И новым. Думаю, что по ночам все эти святые отцы коротают время если не за молитвами, то в глубоких снах. Конечно же, весьма святого и праведного содержания... о кущах райских, каплунах, запеченных в яблоках, лучших итальянских винах и всем, что обещано им за столь ревностное соблюдение обетов.

Оба хихикнули, но, Франсуа тут же отвернулся в сторону де Мелансона, улыбнувшись ему с видом нашкодившего мальчишки.

- Ну, мы-то обетов не давали, так что, нам что соблюдай, что не соблюдай их, а райские кущи лучше навещать в земной обители. Подземные источники вполне сгодятся вместо райских садов. Как Вы думаете, моя милая Симонетта? - его рука снова оказалась под столом и как будто бы случайно коснулась бедра шутницы, со смиреннейшим видом внимавшей его речам. - Я знаю дворец как мои пять пальцев еще с детства. В полночь я сам приду за Вами, и мы вместе спустимся. Почти как Орфей и Эвридика... только, мне кажется, что нас ждет куда более гостеприимное место, чем их... Правда, же? - он не удержался от лукавого взгляда в карие глаза, после чего, снова взялся за бокал, чтобы спрятать за ним чувственную улыбку, обращенную к Симонетте.

524

- Я думаю, что Ваша Милость - изрядный озорник, - Симонетта с невиннейшим лицом опустила руку под стол и, легонько шлепнув по не в меру предприимчивым пальцам, переложила руку маркиза на его собственное колено. - А я девушка приличная, так что вы бы с поисками райских кущ не торопились так.

Она едва заметно усмехнулась, когда Виллеруа чуть не поперхнулся вином, не то от смеха, не то от изумления, и тут же снова сделала самое скромное лицо, поймав на себе изучающий взгляд итальянца, явно подозревающего, что молодежь ведет беседу не самого добродетельного свойства. Но монсеньор Роберти мог хмуриться сколько угодно: Симонетта вовсе не собиралась благочестиво скучать ему в угоду, предоставив сию малоприятную обязанность госпоже, которой выпало делить общество двух святых отцов. Правда, в отличие от папского посланца, оба француза отличались не только добродушием, но и чувством юмора, так что серебристый смех графини то и дело заставлял всех сидящих за столом мужчин оборачиваться в ее сторону. И это было хорошо, потому что на них с маркизом внимания почти никто не обращал.

- Так вы хотите сделаться мне провожатым? - рыжая кокетка изящным движением наколола на двузубую вилочку кусочек сочного кроличьего мяса, не поднимая глаз на все еще пытающегося беззвучно откашляться Виллеруа. - Право, синьор маркиз, я бы и сама сыскала дорогу, по которой прошла уже два раза, но коли вам так хочется, извольте. Я видела в коридоре против наших дверей нишу с большой китайской вазой, вот у нее мы с вами в полночь и встретимся. Только...

Она задумчиво проследила взглядом за тарелкой, исчезнувшей у нее из под носа, чтобы смениться новой, для следующей перемены блюд.

- Только что же вы, выходит, будете бродить по дворцу ночью в халате и тапочках? Да еще и по женскому крылу? Смотрите, как бы не заметили вас да не подумали чего дурного про синьору.

525

Ее смех звучал серебристой мелодией среди казавшегося таким далеким гула голосов, перезвона бокалов и столового серебра, гомона пересуд и негромких команд, отдаваемых мажордомом целой армии лакеев, выстроившихся в очереди с новыми блюдами ко второй перемене. Он слышал только ее голос и смех, не слыша при этом ни слова из того, что говорили сидевшие по обе стороны от нее архиепископ и епископ. Да и так ли это важно слышать слова, если смысл их все равно понятен любому - вежливые расспросы о путешествии, любезные общие ответы с наигранной легкостью и флером пренебрежения к тяготам долгого пути, которые были уже позади.

Стараясь не выдать своего внимания к графине, дю Плесси-Бельер не смотрел прямо в ее лицо, отводя взгляд каждый раз, когда она поворачивалась в его сторону. Хотя, скорее всего Олимпия вовсе не искала его лицо, а смотрела на де Мелансона, который наседал на нее с расспросами с напором истинного ценителя новостей из первых рук, сырья, из которого можно месяцами готовить анекдоты и сплетни. И он умел это как никто другой, смакуя по десятку раз одни и те же события, пересказывая их каждый раз под новым углом зрения, высвечивая все новые разнообразные детали, выхваченные из подслушанных им историй.

Несколько раз взгляд маршала привлекала прелюбопытная перестрелка глазами, происходившая с другой стороны стола, где сидели мадемуазель ди Стефано и маркиз де Виллеруа. Молодой племянник архиепископа нисколько не стеснял себя ни по части утоления голода, ни по части ухаживания за предметом своего истинного интереса - сидевшей бок обок с ним Симонетты. По взглядам, которыми они обменивались, можно было безошибочно угадать намерения этой парочки испытать, насколько строгой была охрана коридоров архиепископского дворца в ночное время. И эта догадка вдруг заставила дю Плесси-Бельера улыбнуться. Он и сам был бы не прочь прогуляться по залитым лунным светом коридорам этого бесконечно перестраивавшегося дворца, похожего на лабиринт. Вот только, в отличие от Виллеруа, его вряд ли будет ждать горячий прием. Или же прием будет настолько горячим, что испепелит его в прах на пороге... отчего-то эта мысль заставила его улыбнуться и посмотреть в лицо Олимпии...

Секундная встреча взглядов - черные глаза и синие, в одних горело пламя нескрываемого отказа, в других же искрился лед, тающий от невысказанных желаний. Читала ли она его сердце, как когда-то, через глаза? Видела ли? Или, следуя неистребимому упрямству, запирала в себе любую возможность увидеть и прочесть? Секунда... другая... а они все еще смотрят друг на друга... Или это уже кажется только ему?

Нет, это он смотрел на нее с рукой застывшей в воздухе, так и не поднеся кусок прожаренного кроличьего мяса ко рту... А она вновь улыбалась де Мелансону, отвечая на какую-то безделицу серебристым смехом и улыбкой... с теми очаровывавшими собеседников милыми ямочками на щеках...
Губы сами вытянулись в ответной улыбке, пока Франсуа-Анри не поймал себя на том, что вот уже несколько минут держал остывший кусок мяса на вилке прямо перед собой.

- Попробуйте вот это блюдо, месье маршал. Оленина, прекрасно замаринованная и изжаренная на открытом огне, - последовал совет мажордома, внимательно следившего за участниками застолья. - И к нему я очень рекомендую вот это красное бургундское.

- Благодарю, - сухо ответил маршал, жуя холодную крольчатину без всякого аппетита. - Это все прекрасно, - он улыбнулся повернувшемуся в его сторону де Мелансону и отсалютовал ему и смотревшей поверх него Олимпии поднятым вверх бокалом с бургундским.

Решительно, когда же, как не во время этого путешествия они наконец-то услышат друг друга? Он. Он услышит ее. Услышит ли, или снова перепугает до смерти своим упрямым напором и признаниями в том, что это он собственными руками разрушил все ее счастье?
А что если добиться разговора с ней? Раз и навсегда...
Нет, не навсегда, возразил неуступчивый к сердечным порывам голос разума. Навсегда не выйдет, потому что, если она вновь отвергнет его признания, он все равно не отступит.

526

- Все вздор, вздор полнейший, мой дорогой Монсеньор Роберти, - приговаривал архиепископ, успевая поймать на серебряную двузубую вилочку несколько кусочков вымоченных в сахарном сиропе груш. - Купальни, источники - суть одна, это природное явление, данное нам свыше. Не нам, не нам грешным судить о целесообразности этого дара. Вот что я скажу Вам, мой дорогой, вот что я скажу.

Но, вместо того, чтобы повернуться к злопыхавшему на протяжении вот уже трех перемен блюд нунцию, архиепископ повернулся к сидевшей рядом с ним графине де Суассон.

- Мы ведь не можем оставить этот вопрос открытым, не так ли, моя дорогая? Монсеньору нужны доказательства более существенные, нежели наши добрые советы, - получив поддержку в улыбке графини, которую Монсеньор архиепископ со свойственной всем де Невилям самоуверенностью принял на свой счет, он повернул улыбающееся лицо к нунцию со словами, вызвавшими постепенное изменение цвета лица у последнего от ярко розового до темно багрового.

- Вам просто необходимо побывать в купальне, Монсеньор. И увидеть собственными глазами. Ах, если бы моя память не подводила меня намедни... - он закатил голубые глаза к потолку с выражением школяра, тщетно пытавшегося воспроизвести содержание прогулянной им лекции.

- Это звучит так, Монсеньор, - назидательным тоном перебил его Роберти. - Videre ad ipsum. Иными словами, Вы приглашаете меня в эти самые термы, купальни. Не так ли? В самую низину того, что некогда служило капищем для язычников.

- О, я бы не сказал столь же красноречиво, - пробормотал де Невиль, чувствуя себя несправедливо пристыженным, - То есть... столь же поэтично.

- О нет, нет, какие же язычники в Лионе, Монсеньор! - пришел ему на подмогу де Мелансон и тут же сделал глазами знак стоявшему за спиной у нунция лакею, чтобы тот не мешкая, подлил вина в золотой кубок гостя. - Это же оплот христианской веры Европы! За исключением разве что Ватикана, конечно же.

- Да, да. Оплот. И я о том же. Да если бы сам господь побывал здесь со своими учениками, он непременно бы спустился в эти же купальни. Я уверяю Вас, - вторил восторженному тону епископа и сам де Невиль, расправляясь с очередной переменой блюд, так что, от дышавшего еще паром и масляным жаром карпа в считанные мгновения остался лишь жалкий остов.

- Но, право слово, что же мы все про эти купальни. Мальчик мой, что же Вы не расскажете нам о Ваших приключениях в дороге? Я получил известия с гонцом из Дижона. И право слово, это, - он обеспокоенно повернулся к графине. - Моя дорогая мадам, я право же, не склонен верить слухам. Но, это был гонец от самого прокурора дижонского магистрата. И вот же, до нас долшли слухи о том, что Вашим спутникам удалось схватить главарей мятежной банды, терроризировавшей дороги в Шампани. Это так? Но, как же... как же все обошлось? Ведь, как я вижу, Вы и Ваша компаньонка, совершенно невредимы. Вы должны рассказать нам обо всем! - он с жадностью воззрился в темные глаза Олимпии де Суассон, решив довериться ее рассказам, нежели племянника, которого он успеет расспросить и после.

527

- Ба, быстро же путешествуют новости по Франции, - тонкие брови мадам де Суассон взлетели вверх в веселом изумлении. - Но право же, Ваше Высокопреосвященство, вам следовало бы расспрашивать не меня, ведь я - всего лишь женщина, и тонкости блистательной военной операции, победоносно проведенной моими спутниками, в моем изложении наверняка потеряют большую часть своей гениальности.

Чуть повернув голову, она скользнула насмешливым взглядом по полускрытому объемистым епископом герою шампанской кампании, приподнявшему в ответ бокал с вином, и снисходительно усмехнулась. Пусть - в конце концов, дю Плесси заслужил свою минуту славы.

- Что же до нас с синьориной ди Стефано, то мы во всей этой истории сыграли не самую завидную роль приманки, - Олимпия в свою очередь пригубила вино, наслаждаясь тонким букетом, и отставила в сторону хрупкий бокал. - Полагаю, в полученных вами донесениях вряд ли говорилось, что шайка дезертиров собиралась ограбить именно меня. Разбойники нарочно указали нам неправильную дорогу и устроили засаду, но, к несчастью для себя, они не знали, что Его Величество дал мне в сопровождение целый отряд королевской гвардии во главе с лучшим стратегом Франции - или тактиком? Ба, я никогда не запомню, в чем отличие.

В этот раз она уже откровенно отсалютовала бокалом Плесси-Бельеру, на которого обратились все любопытствующие взгляды.

- Месье маршал быстро разгадал злодейские помыслы, - продолжала меж тем Олимпия, безмятежно улыбнувшись взволнованно пыхтящему архиепископу. - И конечно же, разбил негодяев в пух и прах, как и положено истинному герою. Мы же остались целы и невредимы и прибыли к месту засады, когда все уже было кончено. Половина бандитов была перебита, остальные - взяты в плен подоспевшим отрядом королевских драгун. Но это, увы, был не конец - стоило нам прибыть в Труа, как история с бандой получила продолжение. Эти мерзавцы и бунтовщики дерзнули похитить командующего гарнизона вместе с дочерью и имели наглость потребовать за них выкуп. Само собой, когда мои спутники - да-да, к тому времени к нам присоединился и ваш отважный племянник - не смогли оставить подобное беззаконие без ответа и, взяв с собой драгун, ночью напали на логово разбойников и освободили несчастных пленников. Вот после этого разгром был полным, но, как видите, монсеньор, я тут совершенно не при чем.

Она взяла почти полный бокал и добавила:

- Однако же, пользуясь случаем, хочу предложить тост за доблестных офицеров Его Величества, защищающих мир и покой королевства с риском для жизни. За маршала Плесси-Бельера и полковника Виллеруа!

Взгляд черных глаз вновь пересекся с устремленными на нее голубыми глазами, и вишневые губы итальянки дрогнули, изогнувшись в насмешливой улыбке.

528

Даже если бы мадемуазель Симонетте и вздумалось пресуровейшим образом прекратить не в меру и не к месту настойчивые ухаживания маркиза, в ее упреках слышались смешинки, а в бархатном взгляде плясали те самые огоньки, за которые ее непременно причислили бы к тем роковым красавицам, которых так часто поминают в церковных проповедях в назидание другим.

- Провожатым, спутником, факелоносцем - выбирайте, моя милая Симонетта, кем Вы пожелаете видеть меня сегодня, - также шепотом и не поднимая глаз от своего бокала, произнес Франсуа и тут же закашлялся, поперхнувшись вином.

- Сами отыщите дорогу? О, нет, только не в этом дворце. Тут настоящий критский лабиринт, доложу я Вам! И даже с Минотавром, - он посмотрел на насупленное лицо папского нунция и едва не прыснул от смеха.

Вновь уткнувшись носом в бокал, маркиз сделал вид, что вдыхает букет изысканного вина, которым их угощали.

- У большой китайской вазы? О, я знаю, о чем Вы говорите! - обрадовано прошептал он, пьянея от радостных мыслей и предвкушения ночного приключения, переполнявших его настолько, что он не сразу расслышал, как почтенный архиепископ позвал его, задав вопрос об их дорожных приключениях.

- Только что же Вы, выходит, будете бродить по дворцу ночью в халате и в тапочках?

- Ой, милая Симонетта! Ну, Вы тоже выдумаете! - под вопросительным взглядом дядюшки Виллеруа изо всех сил напрягся, чтобы не издать ни звука и не рассмеяться, но душивший его смех был готов вырваться наружу. К счастью, архиепископ воспринял его молчание как скромность и повернулся к графине де Суассон, обратив все свое внимание и красноречие к ее особе.

- Нет, я буду одет, - шепнул Франсуа. - И поверьте, если меня и заметит кто, то они ничего не подумают обо мне. И тем более о мадам, - он повернулся к Олимпии и улыбнулся в ответ на ее тост.

- О, мадам, могли ли мы действовать по-другому? И к тому же, Вы тоже проявили изрядную смелость, согласившись продолжить Ваше путешествие, не взирая на все опасности, которые могли поджидать в пути.

- Да, да, дорогая графиня! - с энтузиазмом пылкого поклонника подхватил его слова де Мелансон и взмахом руки дал знак ожидавшим на балконе для музыкантов скрипачам. - Музыку! В честь наших гостей, - он перехватил грозный взгляд нунция и с улыбкой миротворца кивнул и ему тоже.

- И в честь Его Святейшества Папы, от которого мы получили приветственное послание в честь... - он повернулся к архиепископу, явно не смея выдумать то, с чем мог поздравить его Святой Папа. - Кажется, в честь Ваших именин, Ваше Высокопреосвященство?

- Ну все, если будут музыканты, то непременно захотят и певцов... - шепнул Франсуа на ушко Симонетте. - Дядюшка страсть как любит музыку. И оперу, кстати, тоже. У него во дворце гостят несколько певцов, приглашенных из Неаполя. Они дают концерты в магистрате, а по воскресеньям поют на мессах. Конечно же, только духовная музыка, не иначе. Только кто ж разберет - поют ведь на итальянском, - протянул он, сдерживая смех.

529

Кажется, спор о купальнях в подземелье архиепископского дворца дошел до своего апогея. Мелькнувшее скорбно-сочувственное выражение на лице де Мелансона красноречивее всех слов свидетельствовало о том, что вот-вот терпение одного из почтенных прелатов лопнет. И тут же, словно в противовес догадкам Франсуа-Анри, архиепископ вдруг резко сменил тему разговора от горячих источниках к зимнему путешествию его гостей.

- Помилуй бог, вот это стратегия, - с легкой усмешкой проговорил маршал, пригубив вино.

- Тактика, мой милый маршал, - поправил его де Мелансон и с видимым облегчением принялся наверстывать упущенное за время беседы с почтенным нунцием. - Тактичность, если так можно сказать, - добавил он уже с набитым трюфелями ртом.

Какое удобство, однако же, смотреть с самой почтительной миной в сторону епископа, когда при этом можно без зазрения совести ловить взгляды черных очей, обращенные мельком в его сторону. Не упуская ни одного момента, Франсуа-Анри успел лишиться и перемены с трюфелями, к которым по рассеянности так и не притронулся, и блюдо с устрицами - они проплыли мимо него, обретя благодарного ценителя в лице де Мелансона. Да что там - маршал не чувствовал прилива аппетита даже при виде дымящегося холодным паром замороженного десерта из засахаренных в сливках фруктов.

- Мадам, право же, я могу лишь повторить слова нашего дорогого друга, полковника, - и Франсуа-Анри отсалютовал бокалом в сторону Виллеруа. - Мы не могли действовать никак иначе - ведь речь шла о мерзавцах... -

Он осекся, запоздало заметив, как лицо де Мелансона покраснело, а рука, сжимавшая вилочку для устриц, напряглась,  не то, от чересчур острого соуса, поданного к устрицам, не то, от непривычного для его слуха бранного словца.

- Прошу простить мне мои армейские манеры, - улыбнулся маршал, про себя подумав, что не так уж и кривил душой - за последний год он провел куда больше времени в армейских гарнизонах, чем при дворе, хоть и носил звучный титул Маршала Королевского Двора.

Сам же епископ вовсе не был намерен отмечать такие мелкие казусы, как бранные словечки за архиепископским столом, он отдал приказ музыкантам играть в честь именин Монсеньора де Невиля с таким видом, словно только что над его ухом пел ангельский хор.

- А я в свою очередь желаю произнести тост за Ее Светлость, Великую графиню, - заявил маршал и поднялся со своего места с бокалом в руке.

- Если бы не ее самоотверженность и чувство долга, то наш кортеж проследовал бы мимо Труа, и мы так ничем и не помогли бы, более того, не сумели бы раскрыть заговор дезертиров.

Он бы добавил еще кое-что, но случай с разоблачением младшего сына четы Годаров, некогда служившей в версальском охотничьем замке, был настолько щекотливого свойства, что не терпел раскрытия. Не тогда, ни даже после, никто кроме самого короля не имел права раскрыть все, что касалось ареста и допроса того молодого человека. А ведь именно ей он обязан раскрытием заговора. И возможно, даже жизнью, подумал Франсуа-Анри, глядя в глаза Олимпии, на этот раз улыбнувшейся ему, пусть и с долей усмешки.

530

- Ах, Боже правый! - то и дело восклицали по очереди то архиепископ, то его друг де Мелансон, то кто-нибудь еще из приглашенных гостей. - Помилуй Бог, да неужели? О, всевышние праведники!

Впрочем, никого из слушателей, внимавших рассказу Великой графини, нельзя было обвинить в лукавстве. Возгласы удивления, ужаса и восхищения были искренними, а сам архиепископ даже забыл о тарелке с любимыми трюфелями, поставленной перед ним еще в самом начале рассказа.

- Эм... стратег или тактик? - он переглянулся с де Мелансоном, и тонкая улыбка скользнула по моложавому лицу архиепископа. - Скорее уж тактик, не так ли?

- Какая похвальная находчивость! - воскликнул епископ, обращая внимание собравшихся за столом гостей на покрасневшего от удовольствия и смущения молодого полковника. - Браво, господа! Месье полковник, месье маршал! Вашей беспримерной храбрости мы обязаны счастьем лицезреть улыбки наших очаровательных гостий, - его взгляд скользнул по лицу сидевшей напротив него мадемуазель ди Стефано. - И Вам Шампань и Труа обязаны спасением от мародерствующей банды дезертиров. Ура господину маршалу и господину полковнику! Ура королевским гвардейцам!

Оба прелата дружно обернулись к монсеньору Роберти, насуплено смотревшему поверх своего бокала. В выражении лица почтенного прелата читалось явное осуждение подобным тостам - еще немного, и в архиепископском дворце будут чествовать солдатню, как в какой-нибудь заштатной таверне.

Не успели прозвучать ответные здравницы от Франсуа и маршала, как де Мелансон потребовал музыку, а потом с хитрой улыбкой повернулся к де Невилю, оправдывая свое рвение тем, что у того были именины.

- Да... именины... святого Стефана, к тому же, - чуть не заикаясь от того, что ему приходилось на ходу сочинять подобные оправдания, отозвался архиепископ и повернулся к графине. - Кстати, у нас во дворце гостят певцы, актеры оперной труппы. Из самого Неаполя. Чудо, как хорошо поют. Может быть, Вы пожелаете поучаствовать в маленьком, почти домашнем концерте, дорогая графиня? Если Вы не слишком устали после дороги, конечно же, - и монсеньор де Невиль приподнял брови с самым очаровывающим выражением. - А может быть, Вам самой захочется помузицировать? Это будет незабываемо.

- А я в свою очередь желаю произнести тост за Ее Светлость, Великую графиню, - дю Плесси-Бельер даже поднялся со своего места, объявляя новый тост. И тут же в зале раздался грохот отодвигаемых стульев и табуреток - все гости поднялись из-за стола, салютуя бокалами в честь Олимпии де Суассон.

- За нашу прекрасную гостью! - подхватил общий порыв де Невиль и подскочил с места, спеша поднять свой бокал. - За Вас, дорогая графиня!

531

- Ба, Ваше Высокопреосвященство, неужели вы всерьез предлагаете мне с моими скромными музыкальными талантами соперничать с голосами из оперы вице-короля Неаполя? Да еще и в присутствии столь тонких ценителей, как вы и монсеньор де Мелансон?

Олимпия скромно потупилась, мысленно радуясь тому, что французские отцы церкви, в отличие от их римских собратьев, не видели ничего дурного ни в театре, ни в опере, ни в женском вокале, изгнанном из Рима в пользу певцов-кастратов.

- Позвольте и мне присоединиться к просьбе нашего гостеприимного хозяина, - проскрипел внезапно голос нунция. – Мне доводилось слышать в гостях у синьора коннетабля, как музицирует ваша сестра, уверявшая меня, что в вашей семье талант к музыке и пению имеется у всех.

Заявить, что супруга коннетабля явно переоценила способности сестер, Олимпия не успела – дю Плесси вскочил на ноги с дурацким тостом за ее здоровье, и вслед за ним начали подниматься все собравшиеся за столом архиепископа французы, включая и самого хозяина. Один монсеньор Роберти остался сидеть против графини, всем своим видом осуждая столь неподобающее проявление легкомыслия со стороны примаса галликанской церкви.

Осушив бокал, почетная гостья с улыбкой дождалась, пока окружившие ее мужчины вновь усядутся: Невиль с удивительной для его почтенных лет грацией, а Мелансон – пыхтя и покряхтывая.

- Право же, после такого приема я просто обязана отблагодарить вас в меру моих скромных возможностей, Ваше Высокопреосвященство. Если для меня найдется инструмент, я с удовольствием спою для вас – и даже дуэтом, - Олимпия ответила легким кивком на вопросительно взметнувшиеся брови Симонетты, на мгновение прекратившей безбожно кокетничать со своим соседом. – Но сначала дадим вашим музыкантам возможность блеснуть их мастерством и доставить нам удовольствие прекрасной музыкой.

- Но отчего же вам, как нашей драгоценной гостье, не открыть музыкальный вечер. По всему это право принадлежит вам, мадам, - возразил отдышавшийся де Мелансон.

- О нет, позвольте мне насладиться десертом под музыку, монсеньор, - мурлыкнула графиня, поддевая ложечкой горку пышно взбитых сливок. – К тому же, я надеюсь, что брат кравчий, что так усердно наполняет наши бокалы, будет усердствовать и далее, так что к тому времени, когда подойдет моя очередь, слушатели будут ко мне более снисходительны.

Нунций, слушавший их с кислой миной, возвел глаза к небу, и Олимпия, чуть усмехнувшись, зачем-то взглянула на притихшего с бокалом в руках Плесси-Бельера. Вот уж кто наверняка не проявит ни капли снисхождения – ей уже казалось, что она слышит его язвительный голос, разбирающий все неверно взятые ею ноты и не удавшиеся фиоритуры.

532

- Да уж, именины самого Святого Стефана не почтить нельзя, - проговорил монсеньор Роберти и сокрушенно опустил осушенный до дна бокал перед собой.

- Моя дорогая графиня, ну о каком соперничестве можно говорить? - де Невиль улыбнулся гостье чарующей улыбкой и, прежде чем его слова были истолкованы превратным образом, продолжил. - Наших неаполитанских певцов мы можем слышать не только каждое воскресенье во время мессы, но и едва ли не ежевечерне. А уж когда репетиции начнутся во дворе, - закатив голубые глаза к потолку, архиепископ с комичным видом состроил страдальческую мину. - Только представьте себе, эти святые люди не знают устали - репетируют с самой зари и до заката. И этот их главный тенор, - он посмотрел на де Мелансона.

- Синьор Кавальканти, - подсказал тот.

- Да, да, синьор... - даже не пытаясь воспроизвести это труднопроизносимое имя на память, де Невиль обратил многозначительный взор в сторону гостей, которых рассадили за столы поменьше в зале.

Тут же из-за одного из дальних столов поднялся невысокий человек весьма внушительной фигуры, за которой могли бы спрятаться двое взрослых мужчин. Он широко улыбнулся почетным гостям Его Высокопреосвященства и поклонился, широко расставив руки. Его черные глаза блеснули, встретившись на мгновение с улыбкой синьорины ди Стефано.

- Да, так вот, при всем моем почтении к таланту, несомненно, от Господа, не иначе, - говорил тем временем де Невиль. - Но, месье Кавальканти нашел внутренний дворик моего дворца весьма подходящим для распевки. Особенно по утрам. Уж не знаю, выдержу ли я снова те же рулады по утрам, которые нам доводилось слышать прошлой осенью.

- О, монсиньоре... как можно! Если бы я знал, если бы этот иль болвано импресарио рассказал мне, что окна опочивальни Вашего Высокопреосвященства выходят в тот дворик, - звучным голосом и с широкой улыбкой на лице извинялся Кавальканти, впрочем, не выказывая слишком глубокое сожаление из-за вызванных его репетициями неудобств.

- И молитвенной комнаты также, - чуть менее страдальческим тоном добавил де Невиль и тоже улыбнулся, не выдержав суровую мину дольше пяти минут.

Улыбка архиепископа послужила своего рода сигналом к веселой кутерьме - тут же раздались приглушенные и даже не очень разговоры о предстоящем оперном представлении с участием неаполитанских певцов, о гостях, прибывших из Парижа, о пении самой Великой графини.

- И все-таки, моя дорогая графиня, - повторяя свою просьбу, де Невиль смотрел в глаза Олимпии тем проникновенным взглядом, который был в семействе Виллеруа фамильным отличием. - И все-таки, Вы гостите у нас всего лишь второй раз, и когда еще Вы осчастливите нас визитом? Я прошу Вас. Я готов приложить к своей просьбе и голоса других Ваших почитателей. Вы же не огорчите нас отказом?

О, он был готов на все, и не потому, что выступление, пусть и при закрытых дверях в сугубо узком кругу ближайших к ним людей, надолго запомнилось бы лионцам как невероятный успех и честь. Ему и в самом деле хотелось получить удовольствие от этого вечера в полной мере, и как человек чуткий к переживаниям других, он чувствовал, что и самой графине не хватало небольшой разрядки и хотя бы маленького триумфа.

- Я готов покаяться, дорогая графиня, - де Мелансон решил присовокупить свой голос к просьбам архиепископа и даже привстал. - Я уже распорядился принести в Малую приемную лютню, - он перехватил удивленный взгляд рыжеволосой компаньонки графини. - И гитару. Их одолжили нам господа музыканты, сопровождающие неаполитанских певцов.

533

Даже в самых смелых своих мечтах Франсуа-Анри не грезил услышать пение Олимпии. Подняв тост за ее здравие, он с улыбкой встретил ее насмешливый взгляд и продолжал смотреть в сиявшие торжеством черные глаза, пока архиепископ в дуэте с де Мелансоном уговаривали прекрасную гостью почтить их своим пением.

Пение... о да, он хотел бы услышать ее голос под тихую мелодию струн, в то же время он опасался, что пение может вызвать в душе Олимпии образы из прошлого, не желавшие стираться из памяти. Что если случайно, или же в память о былом она выберет что-то из тех песен, которые она пела для короля? Что последует за этим, Франсуа-Анри мог с легкостью представить себе - слезы, проглоченные ради великолепия и безмятежности устроенного в ее честь вечера, задавленная в глубине души боль пережитых ошибок - своих и чужих. Его. И ведь он тоже бывал на тех вечерах, когда мадемуазель Манчини исполняла итальянские канцоны, аккомпанируя себе на любимой гитаре. Не будет ли это жестокостью, заставлять ее вновь окунуться в омут воспоминаний?

Он хотел было присоединить свой голос к попытке Олимпии отказаться от предоставленной ей чести, но к уговорам де Невиля и де Мелансона ко всеобщему удивлению присоединился и сам папский нунций. Отказать ему - нет, конечно же, Олимпия не пойдет на это. И, пожалуй, даже не из заискивания перед ватиканским двором, а из желания доказать, что она ничем не уступала той, другой Манчини. Марии.

И она согласилась.
В глазах дю Плесси-Бельера вспыхнул холодок, когда он поймал ее взгляд на себе. Что же, она приняла решение. Он не улыбнулся, но и не стал смотреть слишком сурово в ответ. Только приподнял бокал, приветствуя ее согласие доставить удовольствие всем гостям вечера.

Но, какой же ценой обернется это согласие? Неужели она готова рискнуть?
Франсуа-Анри снова повернулся к Олимпии, а по залу, между тем, пронесся веселый смех и разговоры о нравах и пении неаполитанских певцов. В отличие от остальных, маршал не улыбался, его вовсе не веселила маленькая шутливая выволочка, которую архиепископ устроил для не в меру усердных певцов. Мысленно он видел перед собой совсем другой вечер - люди в масках, напоминающих карточных валетов, дам и королей. Нарочито веселый смех Пастушки, бравурные шутки мадьяр, которых легко было узнать даже под масками, Черная Тень, преследовавшая Даму под белой маской, одетую в платье, украшенное черными пиками и горностаевым мехом... Таинственная Незнакомка в маске Дамы Пик... Как же гармонично они смотрелись рядом - он в костюме Пикового Валета и она под маской Пиковой Дамы... И все же, тот вечер не только не сблизил их, но и развел по разным дорогам. Надолго. Если не навсегда.

Помнила ли она его и тот маскарадный вечер? Но, даже если и не помнила, то трудно было бы винить ее в пренебрежении или забывчивости, ведь тот вечер едва не обернулся катастрофой, в которой повинен был и он сам, поскольку привлек ненужное внимание и ревность со стороны Черной Тени к таинственной незнакомке. О, она была пленительна и желанна, даже тогда, когда восхищенным глазам поклонников были открыты лишь ее черные как омуты глаза. Месяцы и годы спустя, после того, как он убедился в том, что узнал ее, маршал задавался вопросом, а что изменилось бы, узнай они тогда друг друга на маскараде в особняке Нинон де Ланкло? Доверяла бы она ему после того, как он доказал, что способен не только хранить ее тайну, но и защищать со шпагой в руке?

Музыканты играли от души, соседи за столом смеялись и вели между собой беседы и обменивались шутками, тогда как дю Плесси-Бельер был, пожалуй, единственным, кто промолчал весь остаток вечера, медленными глотками потягивая вино из бокала, который весьма своевременно пополнялся заботами главного кравчего. Глядя в сторону Олимпии, Франсуа-Анри обратил к ней вопросительный взгляд, надеясь, что она сумеет прочесть, даже при всем своем нежелании слышать или замечать его.
Ну и пусть! Главное только, чтобы она знала - он был рядом. И если тяжесть былого ляжет неподъемным камнем ей на сердце, он здесь, у ее ног, чтобы поддержать ее, чтобы ни случилось... Знает ли она?
Нет, вопрос был не в том, подсказал ему внутренний голос. Вопрос был - верит ли она.

534

Получив шутливый пинок носком туфельки в ответ на очередное случайное прикосновение к коленке мадемуазель ди Стефано, Франсуа тихо рассмеялся и ответил рыжеволосой кокетке похожей на хищный оскал улыбкой. Впрочем, он тут же поспешил вернуть своему лицу степенный вид, уловив на себе вопросительные взгляды не только добряка де Мелансона, но и графини, и дядюшки архиепископа.

- Ух, точно без песен не обойдется. А я-то надеялся на тихий вечер... и скорую полночь, - прошептал маркиз, улыбаясь с невиннейшим выражением в голубых глазах папскому нунцию, который, как это ни странно, не только не воспротивился затее архиепископа, но даже поддержал его просьбу к графине, исполнить что-нибудь под аккомпанемент.

- Эх, плакали наши планы, - снова зашептал Франсуа. - Если начнется концерт, то эти неаполитанские маэстро примутся соперничать между собой за честь спеть дуэтом с самой мадам де Суассон. А потому будут петь трели трио... эти неаполитанские песни... Знаете, а они мне, кстати, напоминают тот вечер в Версале, - и взгляд голубых глаз затуманился. - Помните, Вы пели под скрипки маэстро Люлли? И мадам графиня пела тогда. Это было так... романтично.

Кажется, их застигли с поличным. Глядя в их с Симонеттой сторону, де Мелансон хитро сощурил глаза и качнул головой, выражая совершенную немоту. Но, лишь насчет непрестанного обмена улыбками и любезностями неразлучной парочки. В остальном же, он держался, как и всегда, позиции строгой и нерушимой поддержки своего патрона и друга, архиепископа Лионского. Он даже привстал из-за стола, чтобы громогласно объявить во всеуслышание:

- Я уже распорядился принести в Малую приемную лютню. И гитару. Их одолжили нам господа музыканты, сопровождающие неаполитанских певцов.

- Милая Симонетта, Вы ведь споете для меня?

Воспользовавшись минутой оваций в честь графини, которая согласилась почтить архиепископа и его гостей своим пением, Франсуа наклонился к кокетливо улыбавшейся ему соседке, когда та обернулась в сторону графини, и почти коснулся губами кончика ее ушка, укрытого рыжими локонами, весело вздрогнувшими под его дыханием.

- Ту песенку, которую Вы пели тогда. В Версале. Вы же помните?

Что именно он имел в виду, песенку или воистину незабываемый вояж в королевский охотничий замок, было бы сложно угадать человеку, мало знакомому с ним, но не очаровательной мадемуазель ди Стефано. Его голубые глаза ярко блестели, а улыбка сделалась настолько чувственной, что не будь она скрыта за пышной прической Симонетты, у взглянувшего в их сторону монсеньора де Невиля возникло бы множество вопросов.

Между тем, за десертом уже несли ароматные салфетки и серебряные чаши с розовой водой для омовения рук. А прислуживавшие гостям слуги наливали вино для последних здравниц, которыми было принято завершать торжественные банкеты в архиепископском дворце со времен столь давних, что никто толком не помнил, ни значения их, ни имени того, кто их затеял.

- О, а вот и белое вино из Шампани, - Виллеруа приподнял свой бокал, глядя в глаза Симонетты. - За нас! И за Ваш голос, милая Симонетта. Поверьте, у этого вина есть волшебное свойство, которое превращает прекрасное пение в зачаровывающее.

535

- Хм, неужто вы так расстроитесь расстройством наших планов, синьор маркиз? - не удержалась от каламбура Симонетта, тихо хихикнув, когда дыхание любовника защекотало ухо и висок, и тут же спрятала лицо за салфеткой, поймав на себе все понимающий (но, впрочем, и всепрощающий) взгляд круглолицего епископа.

- Но не отчаивайтесь раньше времени, - добавила она, стоило Мелансону отвернуться. - Вряд ли монсеньор Лионский будет так жесток, чтобы держать только что прибывших путников аж до самой полуночи. Сейчас и восьми еще нет, если эти прекрасные часы на каминной полке не обманывают, так что наши планы остаются в силе. Ручаюсь, больше пары часов духовной и не очень музыки святые отцы просто не выдержат. Особенно если вина будут так же хороши. У вашего почтенного дядюшки ведь нет привычки подавать с каждой переменой все более скверное вино?

Она фыркнула, вспомнив привычки парижской знати, не чуравшейся экономии на подвыпивших гостях, за которую так любил высмеивать французов покойный кардинал Мазарини, никогда не опускавшийся до дешевого вина несмотря на все обвинения в скупердяйстве (большей частью, само собой, надуманные - чего стоила одна только история про рваную простыню Его Величества, раздутая тогдашним дядькой короля, Ла Портом, до вселенского скандала и обвинений в присвоении несуществующей государственной казны).

Слова про Версаль и легкая дрожь в голосе молодого полковника заставили итальянку мечтательно прикрыть глаза. Помнила ли она? Еще как! Вот только совсем не песенку - ее слова напрочь выветрились из рыжей головы - а то, что было после. От одного воспоминания по телу пробежала сладостная дрожь, свернувшаяся тугим комком где-то пониже корсета. А до полуночи оставалось целых четыре часа!

- Я непременно спою для вас, синьор маркиз, - прошептала Симонетта так, будто обещала гораздо больше (да почему же будто?) - Но не обессудьте, если песня будет другой. Вряд ли синьора разрешит мне петь ту самую. Я и тогда не должна была, но так уж вышло.

Так вышло, да, ведь не могла же она отказать в просьбе маэстро. Ах, это было совсем другое воспоминание, отозвавшееся в сердце сладкой болью. Она опустила глаза, уставившись в золотистое зеркальце в бокале, словно надеялась разглядеть в нем жаркие черные очи маэстро, но видела лишь свое лицо, бледное и тонкое, с острым носиком и таким же острым подбородком.

Виллеруа говорил что-то о волшебных свойствах вина, и Симонетта с легкой усмешкой подумала, что он, в сущности, повторяет то же, что только что сказала графиня, и даже не догадывается об этом. А вино и вправду оказалось волшебным. И кончилось сказочно быстро - она даже не успела толком насладиться послевкусием, а все вокруг уже вставали, собираясь последовать за архиепископом и мадам де Суассон в соседний зал, из которого уже доносились звуки настраиваемых скрипок. Сердце вновь защемило. Нет, она не станет петь для маркиза ту самую песню. Даже если разрешит мона Олимпия. Даже если она вдруг вспомнит слова. Даже если сумеет сыграть. Откуда Виллеруа знать, что тогда она пела вовсе не для него. И любила совсем не его.

Нестройные звуки вдруг сменились единым, слитным голосом скрипок. Симонетта вздрогнула, возвращаясь в реальность, и, подав руку маркизу, позволила увлечь себя в Малую приемную.

536

То ли слуги монсеньора отличались редкостным проворством, то ли душка архиепископ не мог и подумать, что ему откажут в таком пустячке, как маленький домашний концерт, но в Малой приемной, куда Олимпию торжественно сопроводил сам гостеприимный хозяин, все уже было готово для полного удобства слушателей. Музыканты встретили их торжественным маршем, написанным совсем недавно маэстро Люлли, и Олимпия с улыбкой подумала о том, что почтенный архиепископ, должно быть, считает своим долгом быть светочем культуры здесь, в Лионе, и радовать местную знать последними парижскими новинками.

Гости не спеша занимали приготовленные для них кресла, стулья, банкетки и табуреты согласно рангу, и графиня, устроившись в первом ряду между двумя отцами церкви, будто сговорившимися не выпускать ее из рук - фигурально, конечно же - с радостью обнаружила перед собой узорчатый столик из флорентийской мозаики со свежей порцией десерта. В углу тихо звенели бокалами разливающие вино слуги, а трио итальянских певцов, дождавшись окончания марша, затянуло довольно мелодичный, но слишком уж меланхоличный мотет на латыни. Голоса у них оказались подобраны на диво удачно, и Олимпии даже подумалось, что маленький оркестр был в их случае излишним - неаполитанцы смело могли бы петь a capella, и слушатели все равно были бы в восторге. По крайней мере, на лице монсеньора Роберти нарисовалось истинное блаженство.

Что же до графини, то она честно вытерпела четыре мотета, но когда толстяк Кавальканти, выпрямился после очередного поклона под шелест деликатных аплодисментов и начал промокать блестящий от пота лоб, спросила:

- Скажите. синьор Кавальканти, знают ли в Неаполе мадригалы моего соотечественника Стефано Ланди? Мне бы хотелось порадовать монсеньора Роберти знаменитой пассакальей Ланди.

- О... - опешив на минуту, певец оглянулся на своих товарищей и, после безмолвного обмена взглядами, вновь поклонился. - Я восхищен вашим вкусом, bellissima madonna, и, с вашего позволения, исполню два мадригала Ланди, чтобы доставить удовольствие уроженцам Великого Города.

Олимпия откинулась на спинку кресла с довольным видом и, переглянувшись с также воспрявшей духом Симонеттой, бесшумно захлопала, приветствуя первые такты любимой с детства песни.

Концерт для архиепископа Лионского

537

- Стефано Ланди, это кто? - шепотом спросил де Невиль у де Мелансона, с удобством устроившегося на стуле между креслами архиепископа и папского нунция.

- О, монсеньер, - епископ красноречиво воздел глаза, но тут же поспешил ответить на вопрос, чтобы не слишком щепетильному архиепископу не вздумалось уточнять эти сведения у сидевшей по другую сторону от него графини.

- Это знаменитый капельмейстер при папском дворе. Он написал множество мадригалов, музыку к псалмам и вообще...

- Он написал и первую оперу, - неожиданно для всех вставил свое слово монсеньер Роберти, так что все обернулись в его сторону.

Польщенный высочайшим вниманием к его исполнению Кавальканти рассыпался в благодарностях на смешанном неаполитанском и римском наречиях, которые удачно перемежевывались с французским. Вытирая взмокший не то от волнения, не то от пения лоб, певец еще раз поклонился, пока музыканты спешно листали ноты и настраивали инструменты.

- Они не знают наизусть? - де Невиль приподнял в удивлении правую бровь, словно только что обнаружил разгадку чудодейственного секрета, таившуюся в простейшем решении. - Играют по нотам... а-ха... так значит, неаполитанцы могут далеко не все.

- Это сложные партии, монсеньер, - глубокомысленно изрек де Мелансон, чтобы хоть как-то загладить удручающее впечатление от наивной бестактности, которую, впрочем, не многие из гостей заметили. - Тут требуется расстановка сил, понимаете ли, ноты одни и те же, но исполнение для каждого голоса и инструмента...

- Да, да, да, - с таким же серьезным челом подтвердил его слова архиепископ и приготовился слушать, подперев подбородок рукой.

- Божественно, - прошептал он после первого куплета песни, исполненной Кавальканти и его собратьями с таким чувством, что у некоторых из гостей даже слезы проступили на глазах. – Эх, знать бы, о чем поют, – снова прошептал де Невиль, но тут же смиренно улыбнулся и прикрыл ладонью нижнюю часть лица.

- Так вестимо о чем, - хотел было пояснить ему де Мелансон, но, негромкое «шшш» папского нунция поймало его врасплох. – Простите, - шепнул он, обернувшись к монсеньеру Роберти, а потом приглушенным голосом прошептал. – Это все о любви, конечно же.

- Воистину так, надо полагать, - философски отозвался де Невиль и обратил взгляд блестящих от переполнявших его чувств глаз к графине де Суассон. – Все-таки, Великий Город хранит не только столпы нашей веры, но и самое сердце великого искусства – музыки. Она бесподобна. Вряд ли кто-нибудь из нас уснет сегодня тем же человеком, что был еще за час до этого.

538

Пение неаполитанского трио и впрямь оказалось достойным внимания. Хотя бы, оно не было столь же скучным и заунывным, как ожидал дю Плесси-Бельер, после того, как певцы были рекомендованы почтенной публике архиепископом. Если этих теноров и можно было в чем-то упрекнуть, так это в излишней чувственности выбранных им мотетов. Не смотря на то, что среди слушателей присутствовали те, кто понимали итальянский язык и даже южный его диалект, маэстро Кавальканти умудрился выбрать произведения, которые мало чем напоминали о высшем предназначении, о душевных муках или о грядущем тысячелетнем царстве, которыми полнились латинские и французские тексты, исполняемые во время месс и на церковных праздниках. Маршала приятно удивила благосклонность архиепископа ко вполне себе светской музыке, хотя, в глубине души он подозревал, что почтенный монсеньер де Невиль просто не утруждал себя вслушиваться в смысл исполняемых произведений, наслаждаясь музыкой и безупречным исполнением всех трех партий, на которые были разделены все исполняемые номера.

Краем глаз маршал изредка ловил довольный взгляд Олимпии, наслаждавшейся этим маленьким концертом безо всякого напряжения. Казалось, будто бы и она сама желала и ждала этого вечера именно так, как его приготовил для них архиепископ. Ничто не тревожило ее и не сердило...
Или ему это только казалось? Франсуа-Анри повернул голову чуть назад, и посмотрел в лицо Олимпии более внимательно, пытаясь разгадать, что же крылось в довольном взгляде и в улыбке графини. Вот она тихо захлопала в ладоши, когда после короткой паузы для настройки инструментов и тихих переговоров между певцами о разделе партий в новых мадригалах, вновь полилась музыка. Первые же такты новой песни показались знакомыми ему. Франсуа-Анри чуть прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, где именно мог услышать эту мелодию... и пела ли ее она?
Наверное, да. Скорее всего, да, чем нет... Он мысленно перебирал в памяти все случаи, когда графиня де Суассон исполняла на публике что-нибудь из любимых ею итальянских мадригалов... но нет же, эта песня никогда не звучала на публике.
Почти разочарованный из-за невозможности вспомнить, когда и где, он еще сильнее зажмурил глаза, и вдруг перед мысленным взором всплыла картина, давно  забытого происшествия... настолько давнего, что оно могло легко затеряться среди других... но, неординарного, а потому, вспыхнувшего в его памяти еще ярче, стоило ему подумать о нем.

Темный коридор потайного лабиринта в Фонтенбло, каменная кладка стены, мокрой от осенней сырости. Гулкое эхо от малейшего его шороха... тускло мерцающий огонек свечи, воткнутой в железное кольцо в стене перед потайным входом в комнату... это была Ее комната. Людовик был у нее. Он потребовал, чтобы маршал сопровождал его, так как визит предполагался скоротечным и быстрым, как это бывало всякий раз перед вынужденным отъездом короля...
Он не помнил, сколько времени пробыл в том коридоре под дверью, дожидаясь, когда любовники простятся. Свеча погасла задолго до того, как Людовик вышел из комнаты графини, осторожно тронув уснувшего стража за плечо. Но, что Франсуа-Анри запомнил, так это убаюкивающие нежные звуки гитары, и голос... Это была Олимпия. Это она пела для короля эту самую песню. Вот почему он запомнил ее.

- О, дорогой маршал, как видно, военные не слишком ценят высокое искусство, - насмешливо проговорил монсеньер Роберти, заметив, как голова сидевшего рядом с ним дю Плесси-Бельера почти безжизненно повисла, наклонившись к плечу.

- О нет-нет, - попытался оправдать столь вопиющее невнимание маршал, тут же встрепенувшись на своем месте. - Я просто потерялся в воспоминаниях, монсеньер. Я уже услышал эту мелодию раньше.

- И она прекрасна настолько, что пробудила в Вас приятные воспоминания, как я вижу, - в улыбке Роберти была толика самодовольства и гордости за соотечественников, сумевших затронуть самые глубинные струны в душе сурового военного, каким показался ему маршал с первых минут их знакомства.

- Да, Монсеньер, именно так, - Франсуа-Анри улыбнулся, на этот раз, глядя через плечо Роберти в сторону Олимпии - а заметила ли она? А помнила ли она то же, что помнил он? Хотя... может быть, тот вечер и не был особенным в ее жизни, всего лишь одно из свиданий... может быть, давно уже позабытое. Знала ли она тогда, что он ожидал короля и находился всего лишь за стеной от них?

539

Слушая почти непрерывные трели неаполитанцев, Франсуа блаженно улыбался и смотрел на мир совсем счастливым взглядом из-под полу-прикрытых век. Доставшийся ему стул был настолько удобным, что только отсутствие подлокотников удерживало молодого полковника от того, чтобы не развалиться в вальяжной позе, проявив тем самым крайнее сибаритство. Впрочем, это же спасало Виллеруа и от излишней расслабленности, которая могла привести к катастрофически курьезной ситуации. Усталость и вино вот-вот должны были взять верх даже над молодым и деятельным организмом, а высокие рулады, издаваемые певцами на все лады, усыпляли ничуть не хуже сирен. И все же, в голубых глазах молодого полковника не было и толики сна - они блестели огоньком, в котором одни увидели бы восторженное внимание к музыке, другие же нетерпеливое предвкушение продолжения вечера. Той самой полуночи, о которой столь многообещающе упомянула мадемуазель ди Стефано.

- И все-таки, моя милая Симонетта, - вдруг прошептал он, воспользовавшись минутной паузой, пока певцы и музыканты готовились к исполнению мадригалов маэстро Ланди. - Какую бы песню Вы ни выбрали, для меня она будет лучшей. Я буду помнить ее долго после, - его пальцы как будто бы случайно коснулись ее руки, отыскав тонкие пальчики, скрытые под пенным кружевом длинных манжет, которые украшали рукава ее платья. На компаньонке графини де Суассон это платье сидело так великолепно, что лионские дамы высшего света бросали в ее сторону завистливые взгляды, тогда как их мужья справедливо восхищались прекрасной фигуркой мадемуазель ди Стефано, гармонично сложенной и утонченной, как и положено настоящей столичной красавице. О, как же они ревновали в эти минуты к племяннику архиепископа, всецело поглощенного только разговорами с красавицей итальянкой, тогда как им доставались лишь изредка обращенные в их адрес случайные короткие улыбочки и обжигающие игривые взгляды.

- Ах, как жаль, что здесь так светло, обычно дядюшка не столь расточителен по части канделябров, - снова прошептал Франсуа, наклоняясь к ушку Симонетты. - Мы могли бы улизнуть прямо сейчас, пока маэстро Кавальканти в голосе. Это надолго... - он с чувством пожал ее пальчики. - Мы успели бы и вернуться... знаете, соседние покои когда-то занимал сам король. Их так и не использовали с тех пор... Со времени путешествия к границе с Испанией...

- Шшш, Ваша Милость! - почти беззвучно одними губами и выразительным взглядом из-под густых бровей призвал их порядку де Мелансон, впрочем, тут же отвлекшись на комплименты по случаю прекрасно исполненного мадригала, посвященного самой графине де Суассон.

- Браво! Браво же! - громко захлопал в ладоши Франсуа, заставив Кавальканти расплыться в самодовольной улыбке и обратить призывный взгляд в сторону графини. - О, теперь что же, Ваша очередь? - шепотом спросил маркиз, снова наклонившись к ушку Симонетты.

540

Тенор из Неаполя исполнил «Пассакалью» с таким чувством, что впечатлены были все, несмотря на то, что вместо латыни теперь звучал итальянский, и Олимпия мысленно похвалила себя за удачный выбор.

- Bravissimo, signore Cavalcanti! Benissimo! – воскликнула она, ничуть не покривив душой, когда солист с довольной улыбкой раскланялся перед растроганными слушателями.

- Какой неожиданный выбор, синьора контесса, - шепнул монсеньор Роберти, наклоняясь к своей соседке. – А ведь наши добрые хозяева полагают, что это о любви.

- Что ж, я не стану их разубеждать, монсеньор, - так же тихо ответила графиня. – А в оправдание моего выбора скажу лишь, что эта канцона настолько прекрасна, что неизбежность смерти под такую музыку перестает казаться чем-то страшным. Хотя, признаться, я все же рассчитывала на то, что хотя бы рефрен слушателям будет понятен. Однако шшш, нам пообещали два мадригала, и второй вполне может оказаться о любви, так что…

Она умолкла, чтобы не мешать первым аккордам, и вдруг почувствовала, как сердце пропускает удар. Словно в насмешку над ее просьбой, в качестве второго номера неаполитанец выбрал любимую канцону Людовика о беспечной пташке и неразделенной любви. Случайность, без всякого сомнения, но, звезды, как же больно!

Рассеянная улыбка застыла на губах, готовых повторять за певцом каждое слово. Приятны страдания и сладостны муки, что мне причиняешь ты, солнце мое…

Глаза заволокло слезами, и она быстро сморгнула, надеясь, что если кто и заметит предательский блеск, то спишет его на восхищение нежной канцоной. Но выдавить из себя хотя бы слово похвалы так и не смогла – горло словно стянуло железной петлей. К счастью, и кроме нее нашлось кому восторгаться. Но когда все, включая певцов, обратили на Олимпию полные ожидания взгляды, ей вдруг сделалось страшно. Надо было встать и петь, но она была уверена, что сейчас не сможет выдавить из себя ни звука.

И все таки, графиня поднялась. Симонетта, шептавшаяся с Виллеруа, тоже встала, и от этого стало немного легче.

- Простите, - голос дрогнул, и Олимпия сделала паузу – долгую, как учил ее дядя. – Простите, это было так прекрасно, что я растрогана до слез.

Толстяк Кавальканти с шумом выдохнул, дождавшись, наконец, заслуженной похвалы, и согнулся в поклоне, неожиданно низком для человека с таким выдающимся талантом на уровне талии.

- Но ведь это не помешает вам спеть для нас, Ваша Светлость? – с надеждой вопросил Мелансон, будто почувствовав ее желание немедленно отказаться и уйти к себе.

Олимпия взглянула в светящееся предвкушением лицо архиепископа, похожего сейчас на мальчишку, которому отец пообещал подарить на день рождения настоящего коня – и отрицательно качнула головой.

- Безусловно, не помешает, монсеньор. Мы с синьориной ди Стефано споем для вас дуэтом, а потом… потом по очереди, не так ли?

Симонетта послушно кивнула, но в карих глазах мелькнуло что-то – то ли тревога, то ли сочувствие. Разумеется, она угадала – ведь ей столько раз приходилось слышать, как госпожа поет «Пташку».

- Но мне понадобится гитара, поскольку господа музыканты вряд ли знают те вещи, которые мы будем петь.

- О, синьоре довольно только назвать… - вновь начал кланяться неаполитанец.

- Извольте. «Коронация Поппеи» синьора Монтеверди. Pur ti miro.

Музыканты зашептались, сдвинув головы, и, наконец, дружно закивали, сверкая белозубыми улыбками на смуглых, не тронутых белилами, как у певцов, лицах, и Олимпия, поманив Симонетту за собой, встала рядом с ней лицом к своей невзыскательной аудитории.

Дружно вздохнули скрипки, певицы переглянулись и…

- Pur ti miro, pur ti godo… Радость взору, чувств блаженство, пыл объятий, рук сплетенье…

Страстный дуэт Поппеи и Нерона не требовал перевода – два голоса словно ласкали друг друга, сплетаясь в тех самых объятиях, о которых пели. Пожалуй, если бы они пели на французском, архиепископский дворец не выдержал бы подобного кощунства, а так утешало то, что кроме притихшего нунция и итальянских музыкантов некому было упрекнуть мадам де Суассон в неуместности подобных песнопений в доме монсеньора де Невиля. О, это, безусловно, была шалость – и Олимпия подозревала, что в глазах у нее сейчас горят такие же озорные искорки, как и у Симонетты, старавшейся не смотреть на слушателей, чтобы не расхохотаться прямо посредине нежного дуэта.

- А теперь спой им что-нибудь духовное, - шепнула Олимпия под плеск аплодисментов и, немного подумав, повернулась к оркестрантам. – А что вы скажете о Stabat Mater маэстро Санчеса, синьоры?

- О, это прекрасная, прекрасная и возвышенная вещь, - дружно заахали неаполитанцы, и графиня шагнула в сторону, оставляя Симонетту услаждать слух почтеннейшей публики трогательной одой в честь скорбящей Богородицы.

Концерт для архиепископа Лионского. Второе отделение