Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Сквозь тернии к сестрам...

Сообщений 481 страница 500 из 577

1

... или Приют "У погибшего контрабандиста"

    Время: Начало февраля 1665 года
    Место действия: дороги Франции и Савойи
    Действующие лица: маркиз дю Плесси-Бельер, графиня де Суассон и другие маски

    В полях, под снегом и дождем,
    Мой милый друг, мой бедный друг,
    Тебя укрыл бы я плащом
    От зимних вьюг, от зимних вьюг.
    А если мука суждена
    Тебе судьбой, тебе судьбой,
    Готов я скорбь твою до дна
    Делить с тобой, делить с тобой.

    Роберт Бернс

     https://d.radikal.ru/d40/1902/cf/6761effecabd.jpg

481

Дю Плесси-Бельер пытался заговорить о чем-то, перекрикивая ветры, завывавшие все громче и громче подобно стае голодных волков. Франсуа несколько раз оглянулся, с опаской всматриваясь в белоснежные просторы раскинувшихся перед ними полей. Всюду, сколько хватало глаз, белел белый снег, сверкавший в лучах солнца, временами выглядывавшего из-за проносившихся в голубом небе облаков. Яркий контраст этой сияющей белизны слепил глаза, так что пришлось надвинуть шляпу до самых глаз и стараться смотреть только вперед, как бы скучно не выглядели длинные хвосты бежавших впереди лошадей и красные мундиры всадников.

"Мы бы могли вас спрятать до самой перемены лошадей" - многозначительный намек то и дело звучал в голове маркиза, повторяясь точь-в-точь голосом графини де Суассон. Нередко этот голос перебивал веселый смех и шутливые упреки Симонетты, замечавшей, как и все женщины, когда ее любовник оказывал чрезмерное внимание другой. Но разве же это было так? - задумывался Франсуа и в который уже раз пытался потереть затылок задубевшей от ветра и мороза перчаткой. Один раз из-за неловкого движения он едва не лишился своей шляпы, которую чуть не унесло ветром. Вот была бы потеха - гоняться по глубоким сугробам, наметенным в полях, в попытках поймать шляпу.

Полуденное солнце, сместившееся на юго-запад било прямо в глаза, лишая возможности смотреть на дорогу. Гвардейцы, ехавшие впереди всей процессии, закрывали лица шелковыми платками, чтобы смотреть сквозь полупрозрачную ткань, а заодно и защищаться от ветров, которые несли с собой одиночные снежинки, предвестницы прибывающей метели. В последний час перегона минуты текли так медленно, что Франсуа казалось будто бы невидимая рука отодвигала линию горизонта все дальше и дальше от них, а вместе с ней и надежду увидеть крыши маленького селения, где им предстояло остановиться для смены лошадей. Он даже с удивлением задумался о том, какое же невероятное чудо пронесло его по этой же самой дороге навстречу графине и сопровождавшему ее маршалу. Может быть, это и было то самое "излишнее" внимание, в котором упрекала его Симонетта? Но ведь он стремился и к ней. При этой мысли улыбка тронула губы молодого человека. Он вспомнил жаркий шепот в ночи в комнате, освещенной пламенем, горевшим в камине, будто бы наяву ощутил прикосновения ласковых губ, произносивших его имя, певуче и мелодично, пробуждая в его воображении картины жаркого полудня под сенью виноградных лоз...

- Э, месье полковник, эдак и замерзнуть прямо в седле можно! - раздался грубоватый голос Дюссо, и тут же маркиз ощутил на своем плече увесистый кулак сержанта. - Не поддавайтесь дремоте, господин полковник. А вот хотите, так пускайте свою кобылку в полный галоп. А что, скоро уж прибудем, она и взмылиться не успеет толком.

- Спасибо, сержант. Я и так неплохо себя чувствую, - ответил Франсуа и оглянулся на ехавшую за ними карету.

- Что мадам графиня, ей не нужно чего-нибудь? - спросил он у сержанта, который наверняка проехался перед окнами кареты, не преминув перемолвиться словечком другим с очаровательной субреткой графини.

- Так а чего ж надобно двум прекрасным женщинам в такой-то глуши? Внимания и разговоров да и только-то, - рассмеялся Дюссо, но тут же закашлялся, как видно, наглотавшись ледяной пыли, которую ветер нес с полей.

Не отвечая сержанту, Франсуа дернул повод лошади, заставив сбавить темп бега, и направил к обочине дороги, заметенной высокими сугробами. Попав в глубокий снег, лошадь тревожно всхрапнула, начав спотыкаться и вязнуть. Похлопав ее по холке ладонью в замерзшей перчатке, Франсуа нагнулся к уху и прошептал нежно и убедительно:

- Ну же, всего лишь несколько лье, и ты будешь в тепле лакомиться отборным овсом, моя хорошая. Ну, сделай усилие, проскачи рядом с каретой, чего тебе стоит, а? Ты же моя легконогая, смотри, как на крыльях лететь можешь...

Говоря это, маркиз и не заметил, как заколыхалась занавеска, прикрывавшая окошко кареты.

482

Легкая карета раскачивалась на заснеженной дороге подобно кораблю - до того, как заснуть, Симонетта не раз зеленела и высовывалась в окно, глотая ледяной воздух, чтобы не пасть жертвой этой бесконечной качки. Но сон, в конце концов, сморил бедняжку, за плечами у которой явно осталась бурная и совсем не отдохновенная ночь, и из густого меха торчал только остренький носик синьорины, да копна рыжих непослушных кудрей, даже в пасмурные дни окружающих чело Симонетты сияющим ореолом.

Олимпии не спалось. Напрасно она закрывала глаза, надеясь на милосердие Морфея - сон приходить к ней не желал. Должно быть, легкокрылого посланника богов пугала темнота в душе графини. Обида колыхалась морем мрака в такт неровным скачкам кареты, и вместо желанных сновидений перед сомкнутыми веками плясали, насмешничая, слова, складывающиеся из холодных льдинок, барабанящих в тонкую стенку кареты.

Любовь мою укутал белый снег,
Все тише сердце, и тоска все глуше.
На ледяных ресницах капель нет -
Мороз к слезам преступно равнодушен.

Сквозь грохот колес донеслось лошадиное фырканье, и Олимпия, не открывая глаз, поглубже втиснулась в угол, надеясь на то, что заглядывающий в окно кареты всадник - она отчего-то была абсолютно уверена, что это назойливый, как голодная блоха, дю Плесси - сочтет ее спящей и проедет вперед. Или отстанет, не решившись потревожить дам.

Уловка сработала - тень, легшая на окно, скользнула мимо, и через пару минут откуда-то спереди послышались голоса. Ветер уносил их прочь, да графиня и не вслушивалась. Зачем, если она и так знала, что они нашептывают ей?

Я помню, но зима кладет печать
На губы, вымораживая слово.
В рождественский мороз легко молчать,
Тоске поддаться не рискуя снова.

Жаровня почти остыла - ноги начали замерзать. Ползучий холод потихоньку обнимал ледяными пальцами ступни, и Олимпия сонно думала о том, что скоро он доберется до лодыжек, потом до коленей, а потом эти стылые пальцы доберутся и до сердца. Быть может, оно, наконец, перестанет болеть? За столько лет Луи из смысла жизни превратился в неизлечимую болезнь, но увы, эта болезнь не была смертельной. Интересно, Мария так же мучается там, в своем Риме? Вряд ли - ей не пришлось все время оставаться рядом и изводиться от бессильной ревности. И обиды.

Любовь мою одел прозрачный лед,
И холод, холод... боже, как мне стыло.
Зима пройдет, и с ней любовь пройдет,
Растаяв по весне...

Быть может, в этой ссылке и ее спасение? Вдали от двора, вдали от Него - как знать, вдруг...

Но я забыла,
Как цепка память и какой в ней след
Оставил тот, кого со мною нет.

Где-то совсем близко вновь захрапела лошадь - нервно и испуганно. Волки?
Открыв глаза, Олимпия чуть отвела кожаную занавеску и вновь зажмурилась, на этот раз от слепящей яркости снежного пейзажа за окном. Глаза в одно мгновение наполнились слезами, и она заморгала, привыкая к этой белизне и неделикатно шмыгая носом.

- Что с вашей лошадью, маркиз? - воззвала графиня, стараясь перекричать ветер.

В заметенном снегом всаднике, склонившемся к уху бьющегося в снегу коня, с огромным трудом можно было признать щеголеватого молодого полковника от инфантерии, покинувшего этим утром Дижон. Шляпа, воротник плаща - все было белым, и даже волосы Виллеруа побелели от инея. Только лицо осталось по-юношески румяным, еще больше раскрасневшись на морозе.

- Неужто выдохлась, бедняжка? Или подкову потеряла? - в голосе Олимпии зазвучали тревожные нотки - оказаться с раскованной лошадью посреди снегов было бы совсем некстати.

483

- Ну же, не упрямься... - пыхтел Франсуа, пытаясь уговорами и энергичным понуканием коленями по бокам заставить свою лошадь подняться из сугроба.

Горячая волна страха за то, что животное могло увязнуть в снегу без единого шанса на спасение, обожгла затылок и шею. Захлебнувшись в снежных хлопьях, налипших на конскую гриву, которая хлестала по его лицу, маркиз выпрямился в седле. Испуганный вскрик долетел до его ушей, заставив зардеться так ярко, будто бы их обдало горячим кипятком.

- О, все хорошо, дорогая... - ответил Франсуа, но ветер унес его крик далеко назад.

- Что такое, господин полковник? - ехавший позади экипажа слуга, вывел своего мерина на обочину дороги. - Не приказать ли остановиться? - спросил он, но, видя полный отчаянья взгляд молодого человека, и сам догадался о беде.

Он проскакал вперед и крикнул что-то дю Плесси-Бельеру и Дюссо. Те немедленно остановили лошадей. Над заснеженным полем прокатилась громогласная команда: "Стоять!" - это Дюссо, выкрикнул впередсмотрящим, приподнявшись в стременах.

- Эх, бедняжка, кажется, увязла в снегу. Надо посмотреть, ноги-то целы, - заговорил гвардеец, первым подъехавший на выручку к маркизу.

Франсуа спешился, спрыгнув в снег, оказавшийся не много, не мало, а почти по пояс, так что, для того, чтобы выйти на обочину, а потом и к дороге, ему пришлось грудью пробивать себе путь через сугробы. Гвардеец, чья лошадь оказалась более выносливой и сильной, объехал вокруг споткнувшейся лошади и потянул ее за повод, который перехватил под самой ее мордой. Поднявшись на ноги, лошадь сумела выбрести вслед за ним по уже проторенной тропе, спотыкаясь и припадая на заднюю ногу.

- Кажется, тут дело в подкове, господин полковник. Мне придется немного отстать, чтобы довести ее под уздцы. Бегом она уже не пройдет, даже такое недалекое расстояние.

Франсуа вздохнул и ласково потрепал горестно всхрапывавшую лошадь по холке, пока Дюссо отдавал приказы еще одному гвардейцу ехать вместе с товарищем, чтобы не пропасть.

- Дорогая графиня, - маркиз заговорил издалека, так он меньше опасался, что замнется и вместо того, чтобы напроситься проехаться до следующей остановки в карете вместе с ней, заявит какую-нибудь глупость о том, что прогуляется пешком.

- Моя лошадь и впрямь потеряла подкову в снегу. Увы, найти ее не будет возможности до самого апреля. А потому, - он достиг дверцы кареты и заглянул в окошко, впустив порыв свежего морозного ветра внутрь. - Простите, дорогая графиня, но не позволите ли Вы мне составить Вам компанию? До следующей смены лошадей. А потом я лично прослежу за подковами. Обещаю, - он пытался говорить как можно веселее, но ветер уносил большую часть звука его голоса и вместе с ним и бодрые нотки, так что, вовнутрь кареты долетали лишь просительные и подозрительно похожие на горечь интонации дрожащего на холоде голоса. Чтобы произвести хотя бы чуточку улыбательное впечатление, маркиз нагнулся и захватил пригоршню снега, чтобы вытереть якобы распаренное лицо. - И я готов поменять жар своего сердца на чуточку прохлады, если у Вас ее достанет. Я согрею карету своим обществом, если Вы позволите, Ваша Светлость.

484

Вместе с проснувшейся от резкой остановки Симонеттой графиня прильнула к окну, с тревогой наблюдая за тем, как Виллеруа борется с лошадью и сугробом, и только когда спасательная операция закончилась успехом, почувствовала и ледяной ветер, и бьющий в лицо снег. Каково же было всадникам в такую погоду, даже если широкие поля шляп и укрывали их хоть немного?

- Помилуйте, маркиз, я согласна на вашу компанию совершенно бескорыстно, - воскликнула она, когда Виллеруа, больше похожий на оживший сугроб, чем на офицера, подошел к карете. - Звезды, да весь ваш жар понадобится вам - у вас же губы совершенно белые от холода. Садитесь, и к жару вашего сердца мы с радостью прибавим тепло наших жаровен и медвежьих шкур.

Пока она говорила, Симонетта уже успела распахнуть дверцу и протягивала маркизу руку помощи, выпростанную из беличьей муфточки.

- И бога ради, оставьте эти глупости про следующую перемену лошадей, - Олимпия укоризненно качнула головой, глядя на то, как Виллеруа, сняв шляпу, пытается стряхнуть с нее снег, чтобы не тащить в карету сырость. - Я прошу... нет, требую, мой друг, чтобы вы не лишали нас вашей компании до самого Лиона. На таком ветру никакие светские беседы невозможны, так что дю Плесси не слишком огорчится утрате собеседника. К тому же, готова биться об заклад, что он и сам скоро напросится на тепло и сухость. Это же надо, какая глупость - отослать свой экипаж обратно!

Они с Симонеттой переглянулись и дружно подняли очи к небу, молча сетуя на то, что оно позабыло вложить в мужские головы хотя бы толику практичности и благоразумия, пока Виллеруа устраивался на сидении против графини.

Не дожидаясь, пока он избавится от остатков снега, Олимпия поторопилась захлопнуть дверцу и задернуть занавес, чтобы не выстудить карету окончательно. Хотя втроем им всяко будет теплее - надышат. Да и веселее тоже. Хотя, судя по виду маркиза, ему еще предстояло оттаять, прежде чем дамы могли бы рассчитывать на светскую беседу, не говоря уже о большем.

485

Два дня спустя, на закате.
В одном лье от Лиона.

Тяжелые снеговые тучи медленно затягивали собой все небо, оставляя только тонкую полосу над горизонтом, где небо алело в лучах закатного солнца. Северо-восточный ветер усиливался, подгоняя лошадей и раскачивая все сильнее карету. Лошади были измучены дорогой, не смотря на то, что их сменили всего два часа назад, им приходилось продвигаться сквозь наметенные сугробы, в которых едва угадывалась колея, почти заметенная отбушевавшей на днях метелью.

Ехавшие впереди кортежа всадники то и дело останавливались, чтобы дождаться, когда лошади вытянут карету, колеса которой застревали в снежном плену.

- Не застрять бы нам здесь.

- Ох, только не накаркайте, Дюссо! - дю Плесси-Бельер довольно грубо осадил пустившегося в ворчания сержанта. - До Лиона осталось всего около лье, и мы преодолеем его во что бы то ни стало.

- Да. Давно бы взяли женщин на лошадей и доехали б сами. А карета уж как-нибудь, - бурчал сержант, хотя, половина его слов утопала в густой шевелюре лошади, к шее которой он прижимался, чтобы согреть лицо.

- Не ворчите, старина. Это и в самом деле не так далеко, - смягчился маршал, понимая, что страдавший от лихорадки сержант давно уже истратил способность видеть жизнь с солнечной ее стороны.

- Стойте! - закричали сзади, и маршал поднял руку, дав ехавшим рядом с ним всадникам сигнал остановиться. - Не можно дальше! - хрипло пробасил кучер.

Развернув свою лошадь против ветра, Франсуа-Анри тут же почувствовал, как ледяной ветер пронизал все его тело. Он поравнялся с каретой, так что лошадь под ним увязла в придорожном сугробе почти по колени.

- Что случилось?

- Колеса... черт их раздери по осям! - выругался кучер и спрыгнул с козел вниз, чтобы оценить ситуацию. - Ну, так я и думал. Снег-то рыхлый нынче. Так и липнет к колесам, вот и застряли. Лошадям не вытянуть.

- Надо расчищать. Эх, сюда бы подводу с бревнами, да свежих лошадей в упряжь. Вмиг колею расчистили бы, - деловитым тоном проговорил один из форейторов, слезая с передней левой лошади.

- Подводы у нас нет, - заметил ему маршал и с опасением посмотрел на окошко кареты. - Зато, руки, чтобы снег с колес счистить, имеются. Господа, за дело! Живее! Надо успеть до новой метели, - скомандовал он, сам соскочив с лошади, чтобы приняться за дело.

Длинные тени от лошадей и кареты легли темно фиолетовыми полосами на сверкавшем в последних лучах солнца снегу. Гвардейцы и слуги поспешили выполнять приказ маршала, а сам он, воспользовавшись остановкой, отошел к Виллеруа, ехавшему последний отрезок пути верхом.

- Маркиз, Ваш гонец, посланный еще вчера, наверняка уже домчался до Лиона. Но, я предлагаю послать еще одного. Может статься, что на этом наши злоключения не закончатся. Будет хорошо, если нас встретит карета со свежими лошадьми, чтобы доставить Ее Светлость и мадемуазель Симонетту вперед нас.

- Я только за, - вставил свое весомое слово Дюссо, мнения которого не спрашивали, но он того и не замечал, пользуясь привилегией больного лихорадкой и, следовательно, слегка рассеянного человека. - Отправим кого-нибудь из гвардейцев!

- Нет, лучше кого-нибудь из слуг. Ваш человек может заблудиться на улицах Лиона, тогда толку от этого маневра не будет, - возразил дю Плесси-Бельер, когда к ним присоединился де Ранкур.

- Я знаю дорогу, Ваши Светлости! - выкрикнул он, чтобы перекричать ветер. - Позвольте мне, господа. У меня выносливая лошадь. К тому же, один я и в самом деле домчусь скорее, чем весь кортеж.

Дружный победный выкрик гвардейцев озвучил их успех в освобождении колес из снежного плена, так что, они могли продолжить свой путь. Пока маршал садился в седло, а гвардейцы выстраивались в маршевый порядок, де Ранкур нетерпеливо кусал посиневшие от холода губы, одергивая повод коня, так же как и он ожидавшего команду пуститься в полный галоп.

- Что скажете, маркиз? - Дюссо, которому понравилось предложение маршала, посмотрел на маркиза таким умоляющим взглядом, что впору было послать его самого.

- Быть посему, не так ли? - приняв секундную заминку с ответом за согласие, дю Плесси-Бельер кивнул де Ранкуру, и тот, не дожидаясь повторного приказа, подстегнул свою лошадь, помчавшись в сторону уже видневшихся огоньков славного города Лиона.

486

Они не провели в дороге и недели, а Олимпии казалось, что она уже целую вечность трясется по бесконечным дорогам, стуча зубами от холода и зевая от тоски. На лице Симонетты читалась такая же бесконечная усталость, а глаза камеристки в те редкие минуты, когда она встречалась взглядом с госпожой, были полны невыразимого упрека. Пожалуй, графиня и сама готова была упрекнуть себя за опрометчивое решение своими глазами увидеть знаменитый венецианский карнавал, о котором ей так красочно писала Мария и не менее красочно рассказывал Фелипе. Если бы знать, каким кошмаром обернется дорога после внезапных снегопадов! Тринадцать с лишком лет тому назад путь от Рима до Парижа вовсе не показался юным мазаринеткам ни долгим, ни тяжелым, но в ту пору они были детьми, да и ехали не в конце зимы, а летом.

Сегодняшнее утро начиналось вполне бодро: лошади резво неслись по хорошо накатанной дороге под ярким февральским солнцем. Но после обеда в придорожном трактире все изменилось к худшему - потеплело, и снег начал таять, сделавшись рыхлым и липким. Они уже столько раз останавливались, чтобы освободить от тяжелого снега колеса и дать передохнуть лошадям, что Олимпия начала всерьез опасаться вынужденной ночевки в какой-нибудь деревушке на подъезде к Лиону. Не то, чтобы это рисковало сильно задержать путешественников, просто вместо обещанных маркизу двух ночей они остались бы в Лионе всего на одну ночь. Но мысль о ночевке даже не в гостинице, а на каком-нибудь постоялом дворе, а то и хуже, в крестьянском доме, приводила молодую женщину в ужас. Она чувствовала себя измученной, грязной и глубоко несчастной и боялась не выдержать, сорваться и выместить всю накопившуюся досаду на ни в чем не повинном Виллеруа. Нет, лучше уж на виноватом во всем Плесси-Бельере! Второй вариант был определенно соблазнителен, но все равно, жертвовать ночью в комфортной резиденции семейства де Невилей не хотелось даже ради возможности устроить маршалу особенно веселый вечер.

- Смотрите, город! - ахнула Симонетта, высунувшись в окно несмотря на холод. - Вон же он, я его вижу! Наконец-то!

Олимпия тоже выглянула из кареты и радостно вздохнула, разглядев на фоне сумеречного неба зловещий силуэт круглой башни замка Пьер-Ансиз, охранявшего Лион с высоты нависшей над Соной скалы. Лучи заката окрашивали стены и башенки замка в кровавый цвет, а внизу, в тени холма Фурвьер, призывно поблескивали огни города. Прищурившись, она разглядела четыре высоких башни кафедрального собора, а затем, когда дорога сделала поворот, и вздымающиеся чуть ли не прямо из черной речной воды стены архиепископского дворца и прилегающих к нему монастырей.

- Мы уже совсем близко. Если бы еще лошади не тащились так медленно.

Олимпия потерла начавшую замерзать щеку и нехотя спряталась в карете. Счастье было так близко - кажется, вот еще четверть часа - и они покатятся по мощенной площади Белькур к мосту через реку. А на самом деле... Она снова выглянула в окошко в надежде разглядеть Виллеруа - он лучше других мог оценить, сколько им еще осталось времени.

487

Чем ближе они подъезжали к Лиону, тем сильнее билось сердце в груди, Франсуа ощущал волнение едва ли всем своим телом, не смотря на одолевавший его холод. Он никогда еще не принимал Олимпию де Суассон в своих владениях и в городском особняке, пусть и являвшегося формально резиденцией пресвятого архиепископа Лионского. Приемы в парижской резиденции де Невилей были не в счет, ведь их затевал его батюшка герцог де Невиль, а уж он-то знал, как дать бал или импровизированный театральный дивертисмент, или званый ужин, или бал-маскарад, или карточную игру, да так, чтобы об этом заговорил весь Париж в ближайшие несколько недель. У Франсуа не было еще такого опыта, не смотря на то, что за время своей жизни при дворе он с раннего детства не пропускал ни одного хоть сколько-нибудь значимого события. Он просто не знал, с чего начать и с трудом признавался себе в том, что был совершенно растерян. И все же, рассказать по совести о своем затруднении графине он не мог, ведь это означало бы, что он отказывается от приема в ее честь, более того, сама Олимпия могла неверно истолковать его затруднения, сочтя себя обузой. Погруженный в эти невеселые мысли, маркиз с трудом осознавал присутствие рядом с собой Дюссо и дю Плесси-Бельера, а лишь с все возраставшим волнением наблюдал за тем, как приближались огоньки Лиона. Поначалу, они лишь мерцали в отдалении - один, два, с десяток, а потом их число все разрасталось, пока не стали видны островерхие крыши домов и силуэт высокой башни замка Пьер-Ансиз.

- Мы подъезжаем! - хриплым голосом выкрикнул Дюссо, знакомый с этими местами еще с тех времен, когда маркиз был всего-навсего лейтенантом одной из четырех рот королевской гвардии.

- Да, - едва слышно выдавил из себя Франсуа, подумав про себя, что теперь его провал неминуем.

Он с сожалением посмотрел назад в сторону кареты. Его лошадь вдруг замедлила ход и поехала по обочине дороги, постепенно равняясь с каретой с левой стороны. То ли умное животное почувствовало невольное движение коленей всадника, то ли по неведомому наитию поняла, что всаднику непременно нужно было поравняться с окошком кареты. Но, когда кожаная занавесь, закрывавшая карету от мороза и холодных ветров, дрогнула, Франсуа во все глаза смотрел в ее сторону и даже склонился вниз.

- Мы уже подъезжаем, дорогая графиня, - улыбнулся он выглянувшей наружу Олимпии. Вдруг все сомнения, одолевавшие его весь последний день пути, исчезли сами собой. Стоило ему увидеть радость в черных глазах, обращенных к нему, и ямочки на щеках, самые очаровательные на свете, как он понял, что никакие балы и приемы не обрадовали бы его спутниц настолько же, насколько ожидавшие их уют и тепло в гостеприимном дворце де Невилей.

- Я счастлив, сообщить вам, сударыни, что не пройдет и часа, о нет, даже меньше, и вам больше не придется терпеть тесноту и холод в тряской карете. По совету маршала я послал еще одного гонца вперед. Если нас не встретит карета Его Преосвященства со свежими лошадьми, то уж точно мы опередим ее, а во дворце все будет готово для вашего отдыха.

От этих слов, как и от воображаемой картины покоев, согретых жарким огнем огромных старинных каминов, и огромных ванн, высеченных в мраморе специально по заказу герцога, наполненных дымящейся от пара водой с розовым маслом и ароматными эссенциями, маркиз и сам уже почувствовал неописуемую радость от скорого прибытия. Теперь он уже окончательно распрощался с мыслью о фиаско, которого так боялся. Даже если ему не удастся собрать в резиденции архиепископа весь цвет лионской знати, что с того!

488

Вопреки своему обыкновению разговорчивый и веселый, несмотря на ледяные ветры, продувавшие даже подбитые мехом зимние плащи насквозь, и высокие сугробы, которые им приходилось штурмовать во главе кортежа, Виллеруа был молчалив и даже угрюм весь последний день их путешествия. Подозревая банальную простуду или, что еще хуже, лихорадку, которую маркиз мог подхватить от расхворавшегося сержанта, дю Плесси-Бельер уже несколько раз порывался предложить Виллеруа пересесть в карету и доехать последние лье до Лиона в относительном тепле и безветрии. Но, каждый раз, маршала останавливало предчувствие, что его предложение будет расценено, как вопиющее неуважение к решимости молодого полковника выказать свое мужество перед лицом всех невзгод. И конечно же, он не мог не заметить то чувство стыда, которое испытал Франсуа, когда два дня назад ему пришлось пересесть в карету из-за того, что его лошадь потеряла подкову.

- Мы подъезжаем! - послышался хрип сержанта, и Франсуа-Анри отвлекся от своих мыслей.

Он вгляделся вдаль и к своей радости увидел очертания возвышавшегося на скале замка. Действительно, до цели оставалось меньше лье, а то и вовсе половина того. Ведь проезд по мощеным и, он надеялся, что и расчищенным к их приезду, улицам можно было уже не считать. Этот путь они преодолеют на одном дыхании, окрыленные мыслью о скором отдыхе и, главное, о тепле возле растопленных каминов в покоях, отведенных для каждого из них. В отдельности. Впрочем, гостеприимный и любознательный до всего, что творилось в столице и при дворе, архиепископ вполне мог пригласить дорогих гостей к общей трапезе. Отчего-то Франсуа-Анри даже потянуло на смех при мысли о трапезе в компании с почтенным архиепископом, остававшимся, несмотря на сан, одним из де Невилей по части здорового аппетита и любви к изысканным блюдам. Ну, конечно же, там будет кто-нибудь из местных дворян или духовенства, но, сомневаться не приходилось в том, что это общество будет также изыскано, как и подаваемые к архиепископскому столу блюда.

Вот только сам де Виллеруа, отчего же он так молчалив? Даже ответить толком не сумел. И где же он?

Обернувшись, маршал увидел, как маркиз замедлил ход и поравнялся с каретой. Ага, значит, он хотел обрадовать путешественниц скорым прибытием. Усмехнувшись про себя, Франсуа-Анри с теплом подумал о том, что на самом деле и сам был рад тому, что эту ночь они проведут не на постоялом дворе. И уж точно не в крестьянской хижине, как случилось в одну ночь, еще до прибытия в Дижон.

- Стой! Кто едет? - грозный окрик встретил их на первой заставе еще до того, как они въехали в предместье Лиона. - Доложитесь. Кто и кого везете?

- Маршал дю Плесси-Бельер! - отозвался Франсуа-Анри, подняв голову, не смотря на ветер, задувавший целые хлопья снега, под поля его шляпы. - И маркиз де Виллеруа. Мы сопровождаем в пути Ее Светлость Великую графиню де Суассон.

Представлений лично и тем более вручений грамот не потребовалось - караульные у выкрашенной в черные и белые полоски будки и сами успели заметить чуть заметенные снегом гербы на карете Великой графини, а также и самого молодого Виллеруа, подъехавшего рядом с каретой.

- Добро пожаловать, господа! - караульный офицер отдал честь проехавшей мимо него карете и добавил, скорее для проформы, чем адресуясь к кому-то конкретно. - Ваши гонцы уже давно прибыли. Вас должно быть ждут, не дождутся во дворце архиепископа.

- Вот и славно, - подытожил этот своеобразный доклад маршал и улыбнулся в сторону колыхнувшейся занавеси на окошке кареты - а вдруг она смотрела на него? Или все-таки на Виллеруа? А может быть, это вовсе была не она, а Симонетта, и теперь обе они смеются над глупо улыбавшимся неизвестно кому маршалом. От этой мысли ему сделалось весело и тоже захотелось рассмеяться над самим собой. Франсуа-Анри снова улыбнулся и даже отсалютовал задвинутой наглухо занавеске, приподняв шляпу над головой.

489

Олимпия отшатнулась от окна, закусив губу. Показалось ли ей, что они встретились взглядом, или дю Плесси действительно улыбнулся ей? Интересно, что он себе возомнил, в самом деле? Решил, что она любуется его военной выправкой, глупец?

Досадный момент, глупый, но умудрившийся испортить молодой женщине всю радость от прибытия в долгожданную столицу края, второй по величине город Франции. Симонетта, припав к противоположному окошку, жадно рассматривала проносящиеся мимо дома, мало уступающие парижским в попытке угадать в увиденном достопримечательности Лиона, про которые им прожужжал все уши Виллеруа.

- Сона! Мы уже приехали!

Радость в голосе рыжей камеристки эхом отозвалась в сердце Олимпии, но, чуть отодвинув занавеску, она покачала головой.

- Нет, это только первый мост, через Рону. Смотри, сейчас будет самая большая площадь Франции. А за ней - второй мост через Сону.

Симонетта восторженно заахала и завертела головой, пытаясь охватить взглядом бескрайнее пространство огромной площади Белькур, а Олимпия смотрела на окружающие опустевшую под вечер площадь и вспоминала, как четырнадцать лет назад по этой булыжной мостовой грохотала другая карета, и мадам де Ноайль назидательным тоном пересказывала историю Лиона трем девочкам и одному мальчику, прилипшим к окну кареты с точно такими же восклицаниями. А сегодня она ехала в противоположную сторону одна, тогда как близнецов Паоло и Лауры давно не было в живых.

Графиня прикрыла глаза, не желая больше вспоминать, но голоса брата и сестры все равно звенели в голове - такие живые и близкие, словно они снова были здесь, в карете, рядом с ней. И тысячи вопросов, сыпавшихся, словно горох, и доброе, усталое лицо их попечительницы, не успевавшей отвечать всем четверым сразу...

- Приехали, - голос Симонетты развеял морок, и Олимпия вздрогнула и открыла глаза, осознав, что больше не слышит стука колес и не чувствует качки. - Палаццо монсиньоре де Невиля.

490

О, какой огромной показалась ему площадь Белькур, когда всем сердцем, всей душой и каждой частичкой своего тела Франсуа стремился скорее преодолеть последний отрезок пути. Вот-вот уже покажется дворец архиепископа Лионского, и он с гордостью представит графине и Симонетте свою временную резиденцию. В том, что его пребывание в Лионе было ограничено лишь периодом, потребовавшимся для полного восстановления его здоровья после ранения в руку при Сен-Готарде, маркиз ни разу не сомневался. Теперь же, когда графиня дала ему обещание остановиться в лионском дворце де Невилей и на обратном пути из Италии, он и вовсе не думал торопиться с возвращением в Париж.

И вот наконец-то они проехали второй мост, и река Сона осталась позади. Впереди уже замаячили огни в окнах архиепископского дворца. А вскоре, как только шум приближавшегося кортежа огласил близлежащие улочки и площадь перед дворцом, на ступеньках широкого крыльца появились люди с факелами в руках.

- Палаццо монсиньоре де Невиля, - раздался голос Симонетты, радость в котором была полностью созвучна радости, переполнявшей сердце маркиза.

Подъехав к ступенькам крыльца, Виллеруа легко спрыгнул на землю, словно вместо плаща за спиной у него были крылья, и он был готов влететь в родовое гнездо. Однако же, вместо того, чтобы бежать наверх для приветствия дядюшки, Франсуа подошел к карете и сам открыл дверцу.

- Месье маркиз, позвольте... не извольте беспокоиться, - слуга в ливрее с эмблемой в виде лилий дома де Невилей под архиепископской шляпой подбежал к нему и услужливо выдвинул замерзшие до льда ступеньки. - Ох, совсем ледяные. Скользко будет, - с сомнением проговорил он, но Виллеруа решительно отодвинул его и встал у раскрытой дверцы.

Он протянул обе руки к графине и с жизнерадостной улыбкой на раскрасневшемся от волнения и мороза лице заглянул в ее глаза.

- Я счастлив, пригласить Вас во дворец де Невилей, дорогая графиня! - и как он только не задохнулся от распиравшей его радости, он и сам не знал, но было ли до того, когда видения, которыми он грезил последние два дня их путешествия, сбывались прямо на глазах.

- Ступеньки очень скользкие, - сказал он, нисколько при этом, не лукавя. - Позвольте, я пронесу Вас на руках. Только до верхней площадки. Там уже расстелили ковровую дорожку для Вашей Светлости.

491

Вблизи архиепископский дворец не казался столь уж грандиозным, каким описывал его маркиз, надо полагать, что всему виной было освещение, точнее, его недостаток. Чем ближе они приближались к главному крыльцу, тем более явно вырисовывались в темноте силуэты окон, освещенных ярким светом десятков свечей. Видимо, к их прибытию готовились заранее, и об этом свидетельствовало и то, что полукруг перед подъездом к парадной лестнице был полностью расчищен от снега, а на верхних ступеньках крыльца был выстелен широкий ковер.

Едва только первые всадники их кортежа появились на площади перед дворцом, как на крыльце показались люди с факелами в руках. Их было около десятка, и все они выстроились в две шеренги на ступенях, так что весь подъезд и крыльцо были освещены теплым мерцающим светом от факельного огня.

- Скользко будет, - сказал один из лакеев, успевший подбежать к карете Ее Светлости еще до того, как они с Виллеруа соскочили с лошадей.

И куда только подевалась меланхоличная рассеянность маркиза! Дю Плесси-Бельер весело переглянулся с сержантом Дюссо, который, хоть и страдал от душившего его кашля, однако же, все еще был способен с улыбкой замечать чисто мальчишеские выходки господина полковника.

- Он еще лейтенантом был таким же, - нотки почти отеческой гордости мелькнули в его голосе, когда Дюссо смотрел с высоты, сидя в седле, на то, как Виллеруа, едва ли не пританцовывая, подбежал к дверце кареты. - Уж любит наш полковник галантным показаться. Да что там, ему и казаться нет надобности. Он сам таков.

Не желая отставать от друга, Франсуа-Анри тоже подошел к карете, но ему досталось лишь наблюдать за успехом показательных маневров Виллеруа. Впрочем, в карете ведь были две дамы - и дю Плесси-Бельер весело кивнул Симонетте, чье лицо мелькнуло из-за плеча графини.

- Сударыни, маркиз говорит истинную правду, - подтвердил он слова Виллеруа и поклонился под взглядом Олимпии, чтобы не показать легкую усмешку во взгляде, которая могла бы выдать его друга, да и его самого.

- С Вашего позволения, мадам, если маркиз вызвался доставить Вас до верхних ступенек, то я предложу свои услуги мадемуазель Симонетте. Ведь не годится вам идти по этому льду. А наши сапоги как раз на то и рассчитаны.

Поверят ли его словам? Скорее нет, чем да - восемь к десяти, подумал Франсуа-Анри, невольно вспоминая азарт ставок возле биллиардных столов, когда зрители, делавшие ставки на игроков, порой входили в больший раж, чем сами игроки. Но, с ним был Виллеруа - а вот против его обаяния не могла бы устоять даже ледяная статуя Дианы. Значит, шансы увеличивались до шести к четырем, или даже...

Он не успел додумать, когда с верхних ступенек раздался громкий голос человека, привыкшего зачитывать Писание с амвона.

- Господа! Мадам графиня! Как же я рад! А уж как радуется Его Высокопреосвященство! Уже ждет. Ждет вас всех!

Это был аббат де Мелансон, точнее, уже полгода как епископ де Мелансон, стараниями своего патрона архиепископа Лионского. Франсуа-Анри узнал его по жизнерадостному голосу и примечательной фигуре, которая с годами сделалась еще внушительнее.

- Ваше Преосвященство! - сорвав с себя шляпу, дю Плесси-Бельер поклонился епископу и так без шляпы и подошел ближе к карете, позволяя снежным хлопьям украшать его густые волосы причудливым покровом.

- Вы уже готовы, Ваша Светлость? - спросил он Олимпию, обмениваясь лукавыми улыбками с Симонеттой, кажется, более заинтересованной в помощи Виллеруа, нежели его.

492

Пауза после озвученного обоими мужчинами приглашения несколько затянулась - и не мудрено, ведь обе дамы судорожно кусали перчатки, чтобы, не приведи господь, не расхохотаться прямо в лицо соперничающих в галантности кавалеров. Наверное, они еще долго бы морозили двух маркизов, не раздайся откуда-то сверху хорошо поставленный (и хорошо знакомый) голос преданного друга и помощника архиепископа Лионского.

Молодые женщины переглянулись, уже не пряча улыбок, и Олимпия, взяв себя в руки и надеясь, что ее голос не задрожит, выдавая душившее ее веселье, попыталась как можно любезнее ответить на назойливую вежливость дю Плесси, каким-то чудом умудрившегося оттеснить более молодого и неискушенного соперника от кареты. Чувствовался, чувствовался немалый опыт.

- Господа, ваша галантность делает вам честь, - графиня кивнула Симонетте и та, чуть нахмурившись, но смолчав, первой протянула руку - разумеется, Плесси-Бельеру. Маленькая месть за попытку пролезть вперед.

- Однако я решительно не вижу никакой надобности в столь радикальных действиях, - продолжала Олимпия, отбросив смиренный вид и веселясь уже откровенно при виде вытянувшегося на мгновение лица маршала. Впрочем, надо отдать ему должное, он тут же заулыбался снова. - Мы с Симонеттой вполне способны подняться сами, да и не годится являться перед синьором епископом столь недостойным образом. Особенно мне. Виллеруа, друг мой, дайте вашу руку, я обещаю крепко держаться за нее и уповаю на то, что вы меня удержите, если я вдруг вздумаю поскользнуться. Да и синьорине ди Стефано ничего не грозит об руку с самым надежным и, кхм, верным кавалером Франции.

Нет, правда же, Симонетта фыркнула первой, не успев подавить смешок, но и она не удержалась от сдавленного звука в котором, увы, было мало серьезного. Зато из кареты графиня выпорхнула вслед за камеристкой самым грациозным образом и, вопреки только что прозвучавшему обещанию, лишь слегка оперлась на руку Виллеруа, здраво рассудив, что ее зимние сапожки на толстой кожаной подошве скользят ничуть не более, чем подбитые гвоздями кавалерийские сапоги господ офицеров.

- Ваше Преосвященство! - она взбежала по ступенькам, таща за собой маркиза вместо того, чтобы на него опираться, и почтительно присела перед тучным Мелансоном, целуя аметистовый перстень. - Неужели мы заставили Его Высокопреосвященство ждать нас? О, это все талый снег и дурная дорога.

- Кхм, ну что вы, Ваша Светлость, - лицо Мелансона заколыхалось, расплываясь в широкой улыбке в ответ на улыбку графини, и она мысленно содрогнулась при виде ямочек на пухлых щеках епископа - если это было ее отражение, то чересчур гротескное. - Господин архиепископ готов ждать таких желанных гостей сколь Господу будет угодно. Окажите же мне честь, мадам, позвольте проводить вас к Его Высокопреосвященству.

Не желая спорить с лицом духовным, Олимпия послушно положила руку на лиловый шелк и снова улыбнулась, поймав триумфальный взгляд епископа в адрес все таки лишившегося дамы Виллеруа. А вы озорник, Ваше Преосвященство!

493

Франсуа и бровью не повел, когда из-за спины раздался голос дю Плесси-Бельера, самоуверенным тоном поддержавшего его невинную ложь, больше похожую на мальчишеский розыгрыш.

- Господа! Мадам графиня!

С верхних ступенек раздался голос, знакомый ему до дрожи в поджилках от едва сдерживаемого смеха. Франсуа обернулся, чтобы отдать честь епископу, когда маршал весьма неожиданно проявил чисто военную напористость и обошел его буквально на два шага. Всего лишь два шага, но именно это расстояние оказалось решающим - ведь теперь дю Плесси-Бельеру стоило лишь руку протянуть.

Однако же, маршальский маневр был разгадан и предвосхищен - графиня подала руку вовсе не ему, а маркизу, так что Виллеруа оказался первым счастливчиком во всех отношениях - он поднимался первой парой с графиней де Суассон по ступенькам лестницы и первым же приветствовал ожидавшего их там епископа де Мелансона.

- Ваше Преосвященство, - оставшись на ступеньку ниже Олимпии, Франсуа отвесил поклон и вслед за ней приложился губами к епископскому перстню.

Какое счастье, что он прибыл не один, а в обществе самой Великой графини - все длинные речи любителя назидательных проповедей свелись к комплиментам к его прекрасной спутнице, а досадная задержка в пути и вовсе была сметена к степени случайностей, которые, увы, неизбежны в дороге, особенно же зимой. Вот только, маркиз не учел степень галантности епископа, которая, как ему показалось, даже увеличивалась пропорционально его фигуре. Рука графини легла на шелковый рукав епископа. Молодому полковнику только и оставалось с улыбкой следовать по пятам за первой парой через вестибюль и Парадную приемную в малый зал, где архиепископ давал аудиенции особо важным гостям.

494

Едва только из распахнутых дверей в Парадную приемную послышался шум приближавшихся к малому залу, архиепископ подскочил с места, которое занимал уже без малого полтора часа, проявив при этом воистину гвардейский героизм и ангельское терпение. Как и все де Невили, порывистые и чуткие ко всему, Камиль де Невиль не любил сдерживать свои эмоции и порывы, особенно же в отношении тех, кого безмерно уважал и чтил. И если это была к тому же еще и дама, прекрасная и известная, и не только благодаря положению при дворе и титулу мужа, то ничто не могло удержать почтенного прелата в рамках холодного гостеприимства, предписанного невесть кем и когда, и на каких основаниях.

- О, моя дорогая графиня! Какое счастье видеть Вас! И подумать только, мои мечты, мои смелые чаяния, которые я даже господу в молитвах не отваживался выразить, сбылись! Вы - здесь! В нашей скромной обители!

Эта пылкая приветственная речь прозвучала из уст де Невиля еще до того, как он приблизился к мадам де Суассон. Успев пройти до середины зала, прежде чем они оказались в шаге друг от друга, архиепископ в порыве отеческих и, надо полагать, искренних чувств первым протянул руки к графине. Но, заметив, а точнее почувствовав укоризненный взгляд монсеньора Карло Роберти, папского нунция, он отступил на шаг назад и немедленно служил руки на груди, придав своему лицу и всему облику вид степенный и благочинный, как и надлежало главе французской католической церкви.

- Моя дорогая графиня, - повторил он снова, не удержавшись от улыбки, прежде чем спрятать ее под степенной миной безукоризненной официальности. - И маршал дю Плесси-Бельер! Как же, как же! Мы здесь наслышаны о Ваших подвигах. Да-да! И вот, Вы здесь! Собственной персоной!

Заметив шедшего за графиней и епископом племянника, де Невиль снова просиял в улыбке и поманил Франсуа, чтобы тот подошел ближе.

- Ах, если бы я только знал, моя дорогая графиня, - после обмена поклонами, полагавшимися его сану и положению Великой графини, архиепископ принял руку мадам де Суассон у епископа и лично повел ее к креслам, расставленным возле огромного зева камина.

У самого камина стояли два глубоких кресла с удобными высокими спинками, а рядом с ними, образуя полукруг, были расставлены четыре стула, не менее роскошные, но поскромнее. На одном из них восседал человек в лиловой мантии, с подвижным лицом и живыми черными глазами, постреливавшими в сторону прибывших гостей с нескрываемым любопытством.

- Монсеньор Роберти пожаловал к нам в Лион и уже две недели, как гостит у нас, - представил сидящего прелата архиепископ, хоть это и не требовалось для лиц, прекрасно знавших друг друга.

- Ну, так я и говорю, - устроившись в любимом кресле, архиепископ безмятежно продолжил свою речь. - Когда мы обнаружили пропажу, - красноречивый взгляд в сторону младшего из де Невилей подчеркнул, кто именно являлся источником беспокойств в архиепископской резиденции. - Ох, как же мы волновались! И ведь метель! Метель-то, какая началась. А он... ну как мальчишка... как мальчишка! Пустился один верхом. И в одном дорожном плаще!

Закатив голубые глаза, такие же ясные и живые, как у его племянника, де Невиль состроил страдальческую мину на лице, но тут же это выражение сменила радостная улыбка.

- Но, когда мы узнали, что маркиз помчался на встречу к Вам, моя дорогая графиня... о, какие же тут могут быть разговоры! Ну, конечно же, он же де Невиль!

495

Автор "Государя" кроме прочего, в своих письмах к принцу учил о том, что прежде чем пытаться кого-то убедить, нужно представить самому себе, что веришь в этот предмет даже больше, чем требуешь от других. В книге это звучало весьма занимательно, хоть и было написано на латыни, но вот на практике Франсуа-Анри терялся. Ведь ступеньки, по которым он поднимался, ведя под руку мадемуазель Симонетту, были на самом деле тверды и надежны, а на каждом шагу он чувствовал, как под подошвами его кавалерийских сапог неприятно хрустел песок, которым архиепископ велел посыпать все ступеньки крыльца и даже площадь перед дворцом. Поверить в то, что на них можно было поскользнуться даже в кромешной тьме, не имея ни толики возможности видеть их под ногами, оказалось куда труднее, чем живописать перед двумя очаровательными женщинами в надежде, что они согласятся принять руки помощи.

- Вот и выходит, что услуги рыцарей нынче вовсе не в почете, - с преувеличенной грустью промолвил маршал, наблюдая за тем, как глаза его спутницы загорались все ярче при виде почетного приема, который был уготован для них в архиепископской резиденции.

Проходя по ковровой дорожке, которая была расстелена еще на верхних ступеньках, и тянулась через вестибюль до входа в огромный зал Парадной приемной, дю Плесси-Бельер с легкой усмешкой наблюдал за маневром епископа де Мелансона, заменившего собой маркиза де Виллеруа и теперь с неописуемо торжественной осанкой вел графиню де Суассон под руку.

В Приемном зале было немного народу, или так показалось из-за размеров самого зала, в котором терялась группа из двух десятков дворян из самых почетных лионских семей, ожидавших представления Великой графине, прибывшей с визитом всего на два дня.

- Надо же, к нашему приезду и в самом деле готовились. Не удивлюсь, если скромная трапеза почтенного архиепископа продлится не много не мало а далеко за полночь, - с веселой усмешкой шепнул дю Плесси-Бельер на ушко Симонетты, улыбнувшись еще шире, когда из-за внезапного движения рыжие локоны девушки щекотнули его по щеке. - И конечно же, все это время будут вестись сугубо душеспасительные беседы... о высоком. Или, душещипательные? О главном, о любви?

В синих глазах давно уже веселье сменило рассеянную грусть, Франсуа-Анри чувствовал с каждым шагом, что не только оттаивал телом после трехчасовой верховой езды под ледяным ветром, но и душой также. Как будто бы огромная ледяная глыба, сковывавшая его душу, вдруг дала трещину. От того ли это, что уже несколько раз ему удалось мельком заметить улыбку на губах Олимпии и даже дать ей повод рассмеяться? Или же от того, что, будучи приглашенным к обеду в качестве почетного гостя и спутника Великой графини он справедливо рассчитывал провести все время за столом рядом с ней?

Шум и неразбериха, которые так любил устраивать Виллеруа, воистину были всего лишь цветочками, весенними пролесками в сравнении с тем, что был способен устроить его дядюшка. Ринувшись навстречу гостям, Его Высокопреосвященство презрел и собственный сан, и все правила, упорядочивавшие подобные встречи. Он пронесся почти до середины зала, смешно поддерживая полы своей сутаны и кружевного передничка под верхним ее слоем, похожий на огромный лилово-розовый вихрь.

- Ваше Высокопреосвященство, - дю Плесси-Бельер склонился в почтительном приветствии перед прелатом, успев при этом весело подмигнуть Симонетте, когда у той на глазах лиловая нижняя часть сутаны архиепископа задралась настолько, что показались чулки нежно розового цвета.

Все собравшиеся в малом приемном зале заулыбались, за своей спиной Франсуа-Анри услышал, как в Парадной приемной заговорили о гостеприимстве и неистребимой любви к историям почтенного прелата. Сам же архиепископ пригласил дорогих гостей расположиться в приготовленных заранее креслах возле огромного зева камина, в котором жарко полыхали три похожих на бревна полена.

Монсеньор де Невиль не переставал говорить, тогда, как его гостям оставалось лишь улыбаться в ответ. Не улыбался и не пытался заговорить лишь один человек из всей компании - монсеньор Роберти, папский нунций, пожаловавший в Лион ко дню начала Великого Поста. Франсуа-Анри почтительно кивнул и ему, усаживаясь на стул. Он был много наслышан о посланце Ватикана, но никогда не стремился узнать его лично.

496

Вот уж где можно было не опасаться скучных церемоний, так это в жилище почтенного архиепископа. Из всех Невилей, он, пожалуй, был самым тяжелым случаем - не дамским любезником, как глава семьи, не бесхитростным шалопаем, как самый младший представитель рода. Нет, монсеньор де Невиль был гремучей смесью всех отличительных семейных качеств, и эта смесь, как ни странно, делала его одним из самых обаятельных людей королевства. К тому же, бьющее ключом воодушевление добрейшего прелата было так заразительно, что на какое-то время Олимпия даже позабыла про накопившуюся за эти дни усталость. Архиепископ сиял знаменитой улыбкой де Невилей, и не улыбаться в ответ было просто невозможно.

Обменявшись любезностями с нунцием, графиня с удовольствием опустилась в предложенное ей кресло. От огромного камина душевно тянуло жаром, фонтан пастырского красноречия и не думал утихать, и единственной проблемой, способной сейчас озадачить молодую женщину, был выбор момента для того, чтобы вставить в речитатив монсеньора хотя бы пару слов.

- Вы правы, Ваше Высокопреосвященство, маркиз - истинный де Невиль, - воспользовавшись паузой, случившейся, когда архиепископ залюбовался подошедшим племянником, быстро произнесла она и на всякий случай сопроводила сей сомнительный комплимент улыбкой. - Вы даже не представляете, как я благодарна небу за тот приятнейший сюрприз, которым стало для нас его появление. Как истинный рыцарь, маркиз буквально спас нас от смерти от скуки, голода и дорожных неудобств. А видели бы вы, как принимали его в Дижоне!

Олимпия мечтательно взглянула на потолок за неимением неба, подумав про себя, что резные балки, покрытые богатыми узорами, неплохо бы и отмыть от многолетней (а то и многовековой) копоти. Но отвлекаться на бытовые мелочи не следовало - еще секунда, и де Невиль откроет рот, а шанс будет упущен.

- И разумеется, мы просто не могли не злоупотребить тем радушным гостеприимством, который ваш племянник обещал нам от вашего имени, Ваше Высокопреосвященство, - торопливо продолжила она. - Тем более, что маркиз был так красноречив, в красках расписывая удобства вашей лионской резиденции, не уступающей королевским дворцам, а то и превосходящей их. Признаться, весь этот день я только и мечтала о том, как - и когда же! - мы окажемся в Лионе и, наконец, согреемся! В этом году на диво морозный и снежный февраль, вы не находите? Признаться, отправляясь в путь, я вовсе не ждала подобных снегопадов и метелей.

497

Оказаться дядюшкиной "пропажей" было меньшее, на что рассчитывал Франсуа, входя в малую приемную. С приходом гостей этот зал и в самом деле мог показаться маленьким, а бурный прием, оказанный им архиепископом, можно было сравнить с ураганом, захватившим в вихре всех, кто оказался на его пути.

- Право слово, Монсеньор, - буркнул Франсуа, уловив на себе насмешливый взгляд Симонетты, которую, конечно же, позабавил рассказ архиепископа о внезапном исчезновении драгоценного племянника.

Уши маркиза зарделись огнем, когда графиня присоединила свои благодарности Небесам за его появление на ее пути к похвалам, расточаемым словоохотливым дядюшкой. Можно было сгореть на месте, не будь его плащ промерзшим до такой степени, что он всем нутром своим чувствовал исходящий от него холод.

- Гхм, - монсеньор Роберти, заметивший зябкое движение плечами сначала маркиза, а затем и остальных гостей, сделал глубокомысленный жест рукой, отдаленно напоминавший жестикуляцию маэстро Люлли, когда тот приглашал своих оркестрантов взять первый аккорд марша.

- Я полагаю, монсеньор де Невиль, наисветлейшая синьора графиня будет счастлива поведать Вам интереснейшую историю о блистательных подвигах сопровождавших ее синьоров во время ужина.

О, это был первый раз, когда этот молчаливый и казавшийся ему угрюмым сухарем Монсеньор Роберти проявил толику понимания к нему самому, и к другим. Франсуа обратил благодарный взгляд на папского нунция, про себя поклявшись вести себя примерным католиком и самым заботливым племянником, если только Монсеньору удастся убедить жадного до веселого общества дядюшку отпустить прибывших с дороги гостей в приготовленные для них комнаты.

Как видно, маневр синьора Роберти был правильно истолкован и епископом. Де Мелансон проплыл за спинками стульев, на которых сидели Виллеруа и дю Плесси-Бельер, и зашел с правого бока к креслу архиепископа. Он наклонился к его плечу с таким смиренным видом, будто бы намеревался просить благословения как минимум на совершение паломничества в обитель Святой Брижит босиком и с одной лишь котомкой за спиной.

- Быть может, нас все-таки отпустят еще до торжественной трапезы, - с иронией проговорил Франсуа, обращаясь вполголоса к сидевшему рядом с ним дю Плесси-Бельеру. - Молю бога, чтобы дядюшка не стал поминать про вечерю... ох, только бы не сегодня.

498

С каждой новой похвалой в адрес любимого племянника монсеньор де Невиль расцветал в улыбке, снова и снова, поочередно обращая ее, то к мадам де Суассон, то к предмету их общего восхищения. Цветистые выражения истинной ценительницы изящной словесности покоряли слух и внимание, и архиепископ уже открыл, было, рот, чтобы продолжить этот хвалебный поток красноречия, когда послышалось глухое "гхм".

- А? - восторженное выражение на лице де Невиля медленно преобразилось в внимающее - папский нунций заговорил мягко и тихо, заставив всех прислушиваться к звукам своей плавной напевной речи.

- Ах да, ужин! - в голубых глазах архиепископа блеснул огонек, который тут же нашел отклик во взгляде де Мелансона, обрадованного новому поводу для торжественного застолья вместо скромной трапезы.

- Ужин! Конечно же, мои дорогие! - под многозначительным взглядом Роберти с одной стороны, и смиренной улыбкой де Мелансона с другой, архиепископ выпрямился в кресле и уже с более торжественной миной на лице, произнес, как это и подобало почтенному прелату. - Я прошу Вас принять участие в нашей трапезе этим вечером. Надеюсь, что Вы не откажетесь также, - пухлая ладонь епископа легла на его плечо и ощутимо сдавила его, напоминая о просьбе. - Ах да... и нам уже пора к вечере. Конечно же, я ожидал Вашего присутствия, моя дорогая графиня, но в виду долгого пути, который Вам пришлось преодолеть, - он покосился на Роберти, чей суровый взгляд выражал неодобрение маневров епископа, слишком уж мягко обходившегося с гостями архиепископа.

- Да, я прошу вас, мои дорогие, располагайте этим скромным дворцом и нашим гостеприимством в полной мере. И я жду вас к ужину. К трапезе, - кивнул он нунцию, на что тот лишь возвел очи горе. - Будет скромный ужин в узком кругу приятнейших людей.

- Епископ, будьте любезны распорядиться, чтобы для наших гостей предоставили все, что необходимо.

- Все уже готово, Ваше Высокопреосвященство, - елейным тоном ответил де Мелансон и с грацией, неожиданной при его сложении, проплыл за спинками кресел и стульев, чтобы обойти их с другой стороны. - Ваша Светлость, позвольте Вашему скромному слуге побыть на время Вашим проводником по галереям дворца. Здесь, право же, можно с легкостью запутаться.

- Господин маршал, я доверяю Вас заботам моего племянника, - торжественно провозгласил де Невиль, но, после секундного раздумья, добавил: - И, конечно же, мой церемониарий, - он махнул рукой молодому человеку в сутане, на что тот тут же ответил низким поклоном. - Всецело к Вашим услугам, мой дорогой маршал.

Получив, наконец, одобрение папского нунция, выраженное в живейшей улыбке, адресованной, впрочем, вовсе не к нему, а к сиятельной графине, архиепископ дал знак почетной страже, караулившей у дверей, распахнуть настежь обе створки в знак окончания церемонии малого приема.

- Так я буду ждать Вас к трапезе, моя дорогая графиня, - напутствовал де Невиль, словно опасаясь, что графине может прийти в голову отказаться от ужина в его обществе.

499

Тонкая улыбка мелькнула на губах маршала. Он усмехнулся, поймав взгляд Олимпии, который из мечтательного сделался сочувственным, при виде копоти, покрывавшей резные балки потолка. Он тихо хмыкнул и заговорщически переглянулся с маркизом, с обреченным видом поделившимся призрачной надеждой на то, что добрый архиепископ забудет про приглашение к вечерней мессе.

- Может быть, нам еще повезет, - шепнул дю Плесси-Бельер маркизу и изобразил на лице почтительную улыбку в ответ де Мелансону, который как раз совершал свой обходной маневр за спинками кресел Олимпии и архиепископа.

Все обошлось даже сверх скромных ожиданий Виллеруа - их не только не стали звать к вечерне, но даже отпустили с миром привести себя в порядок перед ужином, о котором сам архиепископ с присущей его сану скромностью отозвался, как о трапезе.

- Ваше приглашение - это честь для меня, Монсеньор, - маршал поднялся со стула и почтительно поклонился святым отцам, принимая благословение от нунция, которым тот чисто машинально перекрестил его на прощание.

- Такое чувство, что Вашим познаниям в топографии дворца не слишком-то доверяют, мой друг, - шепнул дю Плесси-Бельер маркизу, когда они уже выходили из зала, ведомые щуплым высоким молодым человеком в черной сутане, наглухо застегнутой до самого подбородка.

Заметив, что из большого зала Парадной приемной их повели в правое крыло, тогда как де Мелансон повел графиню и не отстававшую от нее Симонетту в коридор с левой стороны, маршал не удержался от ироничного замечания.

- Кажется, дело вовсе не в Вашей способности потеряться. Неужели здесь весь дворец разделен на женскую половину и мужскую?

- Это приказ Его Высокопреосвященства, Ваша Милость, - ответил вместо маркиза церемониарий, обнаружив недурственный слух. - После того, как к нам приехал Монсеньор нунций, во дворце произошли некоторые перемены. Теперь господин вице-губернатор живет в правом крыле. А когда в Лион жалует его супруга с сыном, их селят в левом крыле. Так заведено теперь.

- Ага, - со скучным видом, отозвался маршал, про себя понадеявшись, что уж наверняка Франсуа успел ознакомиться с расположением комнат на женской половине еще задолго до этих перемен.

Отредактировано Франсуа-Анри де Руже (2019-03-13 01:23:32)

500

Клятвенно пообещав добрейшему архиепископу присоединиться к мужскому обществу после вечерней службы, Олимпия вновь вверила себя в руки толстяка Мелансона и лишь коротко улыбнулась, когда Симонетта ворчливо заметила (само собой, на итальянском), что синьорам офицерам достался проводник помоложе и постройнее. Самой графине было решительно все равно, кто ее сопровождает, лишь бы довел поскорее. Короткая интермедия у архиепископского камина не успела растопить лед, проникший глубоко под кожу, и она страстно мечтала о теплом халате, а еще лучше - горячей ванне. Но можно ли было рассчитывать на подобную роскошь в этой обители святых отцов?

Рассеянно кивая на воркование де Мелансона, Олимпия почти не следила за бесконечными поворотами и лестницами, соединяющими многочисленные пристройки и ярусы огромного дворца, строившегося долго и беспорядочно. И когда после бесконечных голых стен и каменных полов они вдруг оказались в покоях, обитых шелком и отделанных резным деревом, невольно ахнула от восхищения.

- Апартаменты губернатора, - гордо заявил епископ, донельзя довольный произведенным впечатлением. - Господин герцог сам отделывал их, и лучших покоев во дворце не сыскать. Даже Его Высокопреосвященство не может похвастаться такой роскошью и удобством.

В это мадам де Суассон верилось с трудом, но она, тем не менее, попросила передать гостеприимному хозяину тысячу благодарностей и заверить его, что в полном восторге. Мелансон представил ей трех горничных (самой молодой из которых было, пожалуй, не меньше пятидесяти) и скромно удалился, пожелав отдохнуть перед ужином (трапезой, как он выразился, заслужив тихий смешок Симонетты).

- Ну что ж, приятная перемена после всех этих гостиниц и постоялых дворов, - Олимпия уронила плащ на руки одной из горничных и подошла к великолепному буфету из черного дерева, любуясь тонкой резьбой и расписными медальонами со сценами из Евангелия. - Если наш багаж уже принесли, я бы хотела сменить дорожное платье на что-нибудь более удобное для ужина.

- Быть может, госпожа графиня пожелает принять ванну? - робко осведомилась самая молодая из служанок. - С дороги.

- Ванну? Здесь? - толкнув первую попавшуюся дверь, молодая женщина обнаружила еще один салон, не менее богатый.

- Нет, внизу, в купальне, - служанка засеменила вслед за ней. - Вот здесь кабинет, а там - опочивальня. И вещи госпожи графини уже здесь, но мы только начали их разбирать и еще ничего не согрелось. Но мы приготовили для Ваших Светлостей... вот.

Вкатившись вслед за Олимпией в роскошную спальню, расписанную арабесками по золоту, кругленькая старушка показала на два мужских халата из полосатого турецкого шелка, разложенных на кровати.

Через десять минут обе гостьи, раздетые до сорочек и укутанные в драгоценный шелк на стеганой подкладке, в окружении вооруженной подсвечниками маленькой свиты уже спускались вниз по узкой витой лестнице, с каждым пролетом выглядевшей все более древней, пока не оказались в помещении, которое, по мнению Олимпии, должно было быть как минимум под землей. Факелы, горевшие на стенах, освещали небольшую пещеру с круглым сводом, опирающимся на круглые колонны. Изъеденные плиты под ногами отдаленно напоминали мрамор, а воздух был теплым и сырым, и пах то ли кровью, то ли какой-то травой.

Посреди пещеры над круглой впадиной клубился пар, и все это выглядело бы таинственно и романтично, если бы не занавес из нескольких сшитых между собой простыней, натянутый поперек пещеры.

- Горячий источник? - графиня присела на истертый временем и водой край бассейна, опустила в воду руку, наслаждаясь приятным теплом, и кивнула на белые полотнища, обвисшие тяжелыми сырыми фалдами. - А это зачем?

- Так ведь.. того...  оно ж... мужчины же, - старушки заухмылялись масляно, и Олимпия, попробовав представить себе, как эта престарелая троица подглядывает за купающимися на другой половине святыми отцами, расхохоталась и принялась развязывать пояс халата.