Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Сквозь тернии к сестрам...

Сообщений 461 страница 480 из 564

1

... или Приют "У погибшего контрабандиста"

    Время: Начало февраля 1665 года
    Место действия: дороги Франции и Савойи
    Действующие лица: маркиз дю Плесси-Бельер, графиня де Суассон и другие маски

    В полях, под снегом и дождем,
    Мой милый друг, мой бедный друг,
    Тебя укрыл бы я плащом
    От зимних вьюг, от зимних вьюг.
    А если мука суждена
    Тебе судьбой, тебе судьбой,
    Готов я скорбь твою до дна
    Делить с тобой, делить с тобой.

    Роберт Бернс

     https://d.radikal.ru/d40/1902/cf/6761effecabd.jpg

461

Голос Олимпии, если и не отрезвил Франсуа, то отвлек от намерения придушить наглеца собственными руками. Он застыл на мгновение, чем тут же воспользовался Дюссо, который встал между ним и Годаром, тяжело дыша винными парами в лицо маркиза: - Ежели что, всегда успеется, - повторил он и, обернувшись к Годару, показал тому жестом, что именно его ждало.

- Вы не так поняли, господин маркиз, - прежняя самоуверенность оставила истопника, но желание довести до конца начатое не пропало. Он вскинул голову, горделиво сверкнув глазами в сторону все еще полыхавшего гневом Виллеруа и продолжил, обращаясь уже не к нему, а к самой графине.

- Мадам, записка, которую я посмел оставить при себе, касалась моей матери. И моих родичей, которые оставались в Париже. Если Вам знакомо понятие о семье, мадам, если Вы любите свою кровь, - в дерзком взгляде младшего Годара вспыхнул огонек, напомнивший Франсуа тот взгляд, с которым встретила его супруга версальского егеря.

Почувствовав в этих словах новый вызов, обращенный к нему, маркиз вспыхнул и вскинул брови, намереваясь пресечь откровения Годара, как видно, вознамерившегося шантажировать его. Но, заметив застывшую в дверях Симонетту, он отступил на шаг, поняв, что если продолжит в том же духе, то лишь привлечет ненужные расспросы, с чего ему вдруг вздумалось заткнуть рот этого наглеца, а вслед за тем и ненужные выводы. Эта мысль отрезвила Франсуа. Он хмуро переглянулся с Симонеттой и опустил голову, бросая испепеляющие взгляды исподлобья на Годара.

- Эта записка касалась семьи моей матери. Им нужна была помощь и только моя мать, точнее, мой отец мог спасти их от ужасной участи. Ему нужно было лишь замолвить за них слово перед королем. И возможность была. Но, они не знали того, что произошло в павильоне. И не знали, что моя мать умерла и больше ничего не могла для них сделать.

- К делу, сударь, к делу, - потребовал Дюссо, не слишком вникнув в суть рассказа.

- Я уже близок к тому. Зная, что господин маркиз спас почтовых голубей, которых держала моя матушка на чердаке павильона, я выкрал двух птиц. И с ними отправил весточку родичам.

Глаза Виллеруа вспыхнули и он снова двинулся было к Годару.

- Ты посмел?

- Да, месье. Я посмел. Что мог знать я, оставшись сиротой без матери, о том, в чем на самом деле она была замешана? - воскликнул Годар и сунул руку запазуху, откуда вытащил стопку засаленных и пожелтевших от времени бумажек. - Вот. Это записки, которые я нашел в вещах матери. Я хранил их в память о ней. Сейчас они ничего собой не представляют. Вашим Милостям давно известно, как использовали павильон Гонди. Но, Вы и понятия не имеете о том, что там творится сейчас. Король собрал строителей, чтобы строить новый дворец в Версале, а заодно перестроить сгоревший павильон. Но, ни он, ни его архитекторы не знают, кого именно они наняли. И что там строят помимо дворцов. А мне это известно. Не далее как месяц тому назад здесь проезжал один из сородичей моей матери, сбежавший с марсельских доков каторжник. Он сказал, что все наши люди собираются там, в Версале. Что будет большая месть. Не знаю, помните ли вы, господа, такое местечко Барбизон. Наверное нет. А вот мои сородичи помнят его. И за каждый железный обруч, одетый на шею цыгана, отправленного на каторгу, за каждую пеньковую веревку на шее висельника, они готовы отплатить.

Когда Годар замолчал, в комнате воцарилась такая тишина, что слышно было как тихонько звякнули ударившиеся друг о друга стаканы, задрожав от тяжелых шагов, гвардейцев, проходивших в коридоре.

462

- Ранкур! Где Вы? Скорее одевайтесь, мы идем во двор!

На лице дю Плесси-Бельера играла улыбка торжества и предвкушения, от возбуждения он жестикулировал руками, словно указывая невидимым полкам их места перед решающей атакой. Пораженный такой разительной переменой произошедшей в маршале всего за несколько минут, не привыкший рассуждать о полученных приказах, де Ранкур в ту же минуту поднялся из-за стола, поправил камзол и перевязь, набросил на плечи дорожный плащ и на бегу схватил шляпу.

- Эй, человек! - дю Плесси-Бельер уже отдавал распоряжения прислуге. - Весь багаж из этой комнаты, а также из комнаты господина полковника погрузить в мою карету. И смотрите, не перепутайте!

- Никак нет, господин маршал, - не слишком-то привычные к таким энергичным постояльцам, слуги вялой походкой на заплетающихся спросонья ногах прошли в указанные им комнаты, чтобы взять багаж господ.

Франсуа-Анри не обращал на эту вопиющую медлительность никакого внимания, ведь энтузиазма и вдохновения, зажженного в его душе, хватило бы и на целый полк, что там какая-то прислуга в заштатной гостинице. Он слетел вниз по ступенькам, не удержавшись от искушения скатиться по перилам с нижнего пролета до первого этажа. Влетев, таким образом, в трактирный зал, он произвел немалый фурор среди девиц, обслуживавших столики самых ранних постояльцев. Поднялся визг, и громкие девичьи восторги тут же привлекли внимание хозяина гостиницы и главного повара, выглянувших из кухни. Ожидая увидеть гвардейцев или, на худой конец, солдат городской стражи, осаждавших служанок своими непристойными ухаживаниями, два почтенных мэтра кулинарного и гостиничного дела были поражены увиденным. Как раз в ту самую минуту господин маршал с легкостью, словно у него за спиной развевались крылья, а не зимний дорожный плащ, слетел с лестничных перил и в три прыжка оказался у дверей на каретный двор.

- О, господин маршал! Месье! Вы уже? Так скоро? А как же завтрак? А знаменитые дижонские пироги с заправкой на горчичном соусе? - возопил удивленный не менее остальных хозяин гостиницы, но его крик даже не был услышан - через распахнутую дверь в трактирный зал влетел веселый морозный ветерок, затушивший сразу несколько свечей и заставивший огонь в камине задохнуться в дымном чаду.

- О боже... истопника сюда! Зовите этого малого, пока он не подорвался напрашиваться в услужение мадам графине! - вскричал мэтр, всплеснув руками, в которых к несчастью была открытая бутылка превосходного красного вина, расплескавшегося на белоснежный фартук, одетый им в то утро в честь именитых столичных гостей.

- Гвардейцы, к бою! - весело выкрикнул дю Плесси-Бельер, оказавшись во дворе, где их слуги во главе с Шабо проверяли упряжь обеих карет и подтягивали подпруги у оседланных лошадей.

- К бою-то, может, и не готовы еще. А вот к выезду вполне, - ворчливым тоном ответил на этот призыв Шабо и придержал дернувшего мордой вороного жеребца. - Смотрите, какого молодца для Вашей Милости нашел. А? Хорош? А тот белоснежный, он для месье полковника. Ежели он верхом намерен ехать. Да вот только надо ли, месье маршал? Метель собирается. Верховым будет невесело.

- В моей карете поедут двое - тот раненый гвардеец и сержант Дюссо, чтобы присматривать за ним, - отдал приказ дю Плесси-Бельер и подошел ближе к вороному. - Хорош, ей-богу. Это, случаем, не из личного выезда графа де Суассона? Слишком уж хорош, чтобы просто так на почтовом дворе держать такого.

- Так и есть, Ваша Милость. Этого красавца сюда прислали с другими лошадьми для смены лошадей для Ее Светлости. Ну, ей-то в такую метель не с руки ехать верхом. А я и подумал, не пропадать же красавцу. А в упряжь такого, да никогда!

Франсуа-Анри кивнул ему, подумав про себя, что из соображений скорости их путешествия графиня, скорее всего не станет возражать против того, чтобы он воспользовался предусмотрительностью графа. Он обернулся к окнам гостиницы. А вдруг? Хотя, на что можно было надеяться, когда графиня была занята, принимая прошение того молодого человека. И завтраком с Виллеруа, подсказал внутренний голос. Но, к этому меньше всего хотелось прислушиваться. Так что, Франсуа-Анри улыбнулся той, Кого так и не увидел в окне, взмахнул шляпой и тут же отвернулся, чтобы не смотреть на пустовавший оконный проем... ведь если он не заметил ее, это не означало, что она не подошла и не взглянула на него после.

463

Тишина, повисшая в комнате, не давала дышать, тяжелым обручем стянув грудь. Побелев до синевы в губах, Олимпия с ужасом смотрела на Годара-младшего, больше цыгана, чем доброго француза, и напрасно пыталась сделать хотя бы вдох застывшими, непослушными губами.

- Гвардейцы, к бою! - веселый клич, донесшийся снизу со двора, разрезал эту невыносимую тишину, будто взмах кавалерийской шпаги.

Холодный воздух обжег горло, глаза заволокло слезами, и она закрыла лицо руками, простонав чуть слышно:

- Луи! О Луи!

Версаль, куда Людовик наведывался чуть ли не по два раза в неделю, чтобы лично наблюдать за тем, как растет и расширяется его обожаемый дворец, оказавшийся непростительно крошечным, чтобы вместить в себя всех гостей, приглашенных в прошлом мае полюбоваться на "Утехи Очарованного острова". О, праздник удался, без всякого сомнения, но Луи, убедившись, что его игрушечный дворец безнадежно мал, кинулся в новое строительство с таким рвением, что не заметил бы и армии турок, подступи она к Версалю с намерением захватить короля Франции в плен. Что же говорить о цыганах? Пистолет, спрятанный под лохмотьями каменщика, нож, вытащенный из голенища и посланный в цель меткой рукой... Звезды, даже кусок отесанного камня, неудачно сорвавшийся с лесов легко мог сделаться смертоносным оружием в жаждущих мести руках.

Надо было бросить все и мчаться обратно, чтобы успеть... успеть что? Дать королю повод не поверить ей и обвинить в поиске любых поводов для возвращения ко двору, где ее не желали больше видеть?

Олимпия отняла ладони от лица и, не взглянув на Виллеруа, ошарашенного словами Годара не менее ее, поднялась из-за стола.

- Сержант, - взгляд влажных от непролитых слез глаз остановился на посеревшем лице Дюссо. - Приведите сюда месье дю Плесси-Бельера. Он должен услышать это. Сам.

И где-то в самой глубине души мелькнула вдруг злорадная мысль, что если кому и возвращаться в Париж, то, несомненно, месье маршалу, который просто обязан лично доставить к Его Величеству такого важного свидетеля. Непременно же лично!

464

Давно забытое ощущение холода, повеявшего в затылок, оставило гусиную кожу на шею, пробежало по спине, заставив сжать кулаки в безмолвной ярости. В его присутствии только что прозвучала открытая угроза в адрес короля. И куда только делась бесшабашная удаль, веселье и радужные надежды? Вместо них в душе маркиза разливалась черная как сажа завеса, закрывавшая все кроме страха и ужаса перед тем, что грозило королю.

Чуть слышный стон Олимпии привел его в чувства. Франсуа посмотрел на нее, пытаясь разглядеть лицо сквозь прижатые к глазам ладони. Ее плечи едва заметно подрагивали и за одно только это маркиз был готов собственными руками разорвать горло сына предательницы, цыганки, вкравшейся в доверие к почтенному человеку, служившему верой и правдой своему королю.

- Она использовала вас, сударь. И вашего отца. И вашего брата, - проговорил Франсуа, подойдя вплотную к Годару-младшему. - Если то, что вы только что рассказали нам, правда, то всех сообщников ждет участь, которой позавидуют те, кто пережил разгром табора в Барбизоне.

- Я это знаю, месье. Но, вопрос сейчас не об участи сообщников. А об участи тех, против кого они замышляют месть, - ответил тот, выдержав испепеляющий взгляд молодого полковника. - Что вы намерены делать?

- Во-первых, я заключаю вас под стражу. Именем губернатора Лиона и именем короля, - жестко ответил ему Виллеруа, и властно махнул рукой Дюссо, чтобы тот, не мешкая, исполнял приказ графини. - И позовите сюда де Ранкура!

- Но, сударь, послушайте, - не ожидавший такого поворота в собственной судьбе, Годар дернулся было бежать к маленькой дверце, выходившей в коридор для прислуги, но, Виллеруа, презрев свой высокий чин и положение вице-губернатора, навалился на него, схватив за плечи и повалив на пол.

- Нет, сударь, это вы послушайте, - проговорил он ему в ухо. - У вас было четыре года на то, чтобы доложить обо всем королю. Хотите сказать, что только вчера узнали обо всем? Нет, сударь, все будет не так, как вы себе возомнили. Вы под конвоем поедете в Париж. Вашу участь будет решать король. После того, как все будет доложено. И проверено.

- Но, я говорю правду!

- Я тоже, - Франсуа поднялся, отряхивая колени, тогда как явившиеся по приказу сержанта гвардейцы скрутили Годара и связали ему руки за спиной.

Покрасневший из-за драки маркиз тяжело дышал. Он оглянулся к Олимпии и по ее лицу и глазам, понял, что она, также как и он, восприняла все сказанное всерьез. Может быть, даже слишком.

- О, мадам, - на побелевших губах Виллеруа не было и тени от прежней ребяческой улыбки. - Мне очень жаль, что я привел к Вам этого негодяя. Но, я клянусь именем, я прослежу, я докопаюсь до истины. Я обещаю это Вам.

- Увести его? - спросил один из гвардейцев, но, посмотрев в глаза Олимпии, Франсуа качнул головой.

- Нет, оставайтесь здесь, пока не явится маршал.

Его трясло от случившегося и от осознания, насколько реальной могла оказаться угроза жизни короля. Подойдя к столу, маркиз трясущимися руками плеснул вина в стаканы, но пролил добрую половину на скатерть. Красное пятно быстро расплывалось на белой ткани, чудовищно похожее на алую кровь.

- Прошу Вас, - глухо прошептал Франсуа, протянув один из бокалов Олимпии.

465

- Месье маршал! Месье! - раскрасневшийся почти до багрового цвета сержант вылетел во двор, глотая морозный воздух ртом, продолжая выкрикивать на бегу: - Ваша Милость, месье маршал! Мадам... графиня... - он остановился перед дю Плесси-Бельером, набирая изрядную порцию воздуха в легкие: - Мадам графиня изволила...

- Что такое, Дюссо? С каких это пор супруга генерала начала впадать в панику при звуках военных сборов? - насмешливо спросил его маршал, отряхивая перчатки от снега: - Вы только посмотрите, какого красавца мне седлают, сержант! Клянусь честью, во всем Дижоне, да что там, даже в Лионе не найдется такого второго.

- Вас просят наверх, месье, - прохрипел осипшим голосом Дюссо и глянул в сторону окон на втором этаже. - Это чрезвычайно важно.

Не требуя повторять дважды, Франсуа-Анри тут же сорвался с места, побежав к крыльцу прямо через сугробы снега, сваленного после чистки двора. Он не замечал ни забивавшихся под опущенные голенища сапог комья снега, ни бивших в лицо острых снежинок, поднятых порывом ветра. Его просят наверх - только эта мысль билась в его голове, пульсируя ритмичным тактом в висках, отдаваясь в груди. Его просили. И неважно, зачем и отчего. Все причины этого мира были неважны перед простым и таким долгожданным призывом.

- Месье маршал, - гвардейцы, столпившиеся перед дверьми в комнаты Олимпии, выглядели взбудораженными, но вовсе не утренними сборами перед отъездом. Эти взгляды, Франсуа-Анри прекрасно помнил их, так на него смотрели его солдаты, ожидая приказа: "В бой!"

- Что произошло? Мадам, я готов явиться по первому Вашему зову, - с этими словами дю Плесси-Бельер вошел в комнату.

Представившееся его взору зрелище было вопиюще красноречивым - истопник со связанными за спиной руками стоял в окружении двух гвардейцев. Виллеруа трясущимися руками наливал вино, а сама графиня сидела за столом, и в ее блестящих глазах застыли... слезы?

- Мадам? - глухо произнес дю Плесси-Бельер и вызывающе посмотрел в побелевшее лицо полковника, в глазах которого полыхала самая настоящая ярость: - Виллеруа? Что здесь произошло? В чем провинность этого молодого человека?

- Дело в том, месье маршал, - кашлянул за его спиной Дюссо и протиснулся в двери, чтобы войти: - Этот юнец вздумал тут пугать мадам графиню и месье полковника небылицами. Хотя, может быть, то и не небылицы вовсе. Я вот почти поверил бы. Но, черт подери, где-то я уже слышал эту историю.

- Какую историю, Дюссо? - смутное подозрение, что все это могло каким-то образом касаться двора, а точнее, самого короля, закралось в сердце Франсуа-Анри. Он еще раз посмотрел в лицо Олимпии, найдя лишь подтверждение своей догадке в ее полном непролитых слез взоре и в выражении на побледневшем лице.

- Это касается Версаля, Ваша Милость, - заговорил Дюссо, после того, как глянул в сторону графини, будто испрашивая разрешения: - На строительные работы были приглашены каменщики и поденщики из мастеровых. Но, то ж давняя история! Недели три назад было дело, да. Но, разрази меня гром, дважды в одно и то же место даже молния не бьет. А эти заговоры, куда уж. Нет. Не может быть. Этот юнец или нагло лжет, или я не знаю.

- Быть может, лучше будет, если он сам расскажет обо всем? - спросил маршал, внимательно вглядываясь в лицо молодого человека: - С Вашего позволения, мадам. Маркиз, плесните и мне тоже, - ему было не до улыбок, но, повисшая в воздухе угроза чего-то неизбежного и ужасного, требовала разрядки: - На улице жутчайший мороз. Кстати, я велел добавить еще угольев для печки в Вашей карете, мадам. Я ведь помню, как Вы теплолюбивы, - добавил он невзначай и его взгляд потеплел, остановившись на губах Олимпии - дрогнут ли в насмешливой улыбке? А вдруг? Не мог же этот провинциал так перепугать ее, чтобы графиня позабыла про арсенал своих шпилек, заготовленных на каждую встречу с ним?

466

Олимпия, шокированная разыгравшейся на ее глазах короткой схваткой, почти не слышала, что говорил ей Виллеруа. Кажется, он извинялся - но за что?

- Вы все сделали правильно, Франсуа, - бесцветным голосом прошептала она. - Кто знает, что могло бы случиться, не вздумай этот юноша открыться нам, пусть даже и с корыстной целью. Все правильно. Все к лучшему.

Пальцы сами сомкнулись вокруг ножки вложенного ей в руку бокала, но глоток вина показался графине безвкусным - да что там, она и не угадала бы, что это вино, если бы не видела, как Виллеруа разливал его из кувшина. Она с трудом заставила себя проглотить эту кисловатую жидкость, но допивать не стала, отставив почти полный бокал в сторону при появлении дю Плесси.

Слезы, мешающие глотать, не давали и говорить - Олимпия даже не попыталась ответить на сыпавшиеся из маршала вопросы, зная, что перехвативший горло спазм не позволит ей вымолвить ни слова. И лишь когда Дюссо в очередной раз попытался убедить дю Плесси (а скорее всего, самого себя), что слова Годара-младшего были обычной ложью, к ней от возмущения вернулся голос.

- Да, маршал, будьте так добры, послушайте сами, что рассказывает этот молодой человек. Ручаюсь, вам, в отличие от сержанта, слова его не покажутся небылицами, - губы обиженно дернулись в ответ на злую шутку дю Плесси, посмевшего сравнить ее с оранжерейной неженкой, но сейчас было плохое время для словестных баталий с маршалом. Меньше всего Олимпии хотелось отвлечь его внимание от возможной угрозы Людовику. Напротив, она готова была приказать дю Плесси перестать смотреть на нее и думать только о том, что ему должны рассказать.

- Это именно то, ради чего я приказала вас позвать. В конце концов, кому, как ни маршалу двора, знать, что творится в Париже и вокруг него. Вы ведь наверняка в курсе всего, что происходит в Версале, не так ли. А... что, собственно, происходит?

Только теперь до нее в полной мере дошел смысл оброненных сержантом слов, и графиня снова побледнела - нет, почти посерела, такими бесцветными сделались ее губы.

- Что-то случилось три недели назад? Уже случилось? В Версале? Звезды, меня не было при дворе чуть больше месяца, и вот, пожалуйста... отчего вы ничего не рассказали мне, сударь?

Господи, сделай так, чтобы то, о чем хотел предупредить Годар-младший, уже произошло! Пусть, пусть его предупреждение запоздает, пусть все негодяи будут схвачены и повешены, а Луи - в безопасности! Господи, я так мало прошу!

467

Его просили! О, это было бы значительным продвижением в их отношениях, если бы не обстоятельства, вынудившие Олимпию просить. Обиженная усмешка на ее губах не позволила Франсуа-Анри заблуждаться на собственный счет дольше мгновения. Нет, просили его всего-навсего выслушать рассказ молодого человека, который, насколько мог помнить маршал, служил истопником в этой захолустной гостинице. Что ж, это было приятное заблуждение. Пусть оно и продлилось всего лишь мгновение, но жаркая волна, разлившаяся в его груди еще долго будет согревать его, и уж куда эффективнее, чем то кислое вино, которым потчевали высоких гостей в Дижоне.

- Вы правы, моя... - он прикусил губу, едва лишь в глазах Олимпии вспыхнули гневные искорки. Как он мог позабыть, что ему было запрещено обращаться к Ее Светлости подобным образом!

- Вы правы, мадам, - твердо отчеканил он и обратил, наконец, взгляд, холодный без какого-то намека на снисходительность, на молодого человека, стоявшего в окружении гвардейцев с понуро поникшей головой.

То, что Дюссо мельком упомянул недавние события, происходившие на строительных работах в Версале, пролило свет на сумятицу, устроенную этим молодым человеком. Но, Франсуа-Анри решил все-таки выслушать его, чтобы не делать поспешных выводов, упуская, возможно новые для себя и для следствия сведения. Он медленно, снял одну за другой кавалерийские перчатки, успевшие задубеть на морозе, затем взял в правую руку свой бокал с вином и неторопливо отпил несколько глотков. Все это он делал под испепеляющими взглядами, обращенными в его сторону Олимпией и юнцом, которому, как видно, не терпелось поделиться своей правдой со столь важным лицом, как маршал королевского двора.

- Какая... удача, а? - произнес, наконец, дю Плесси-Бельер, не прекращая делать вид, что смаковал вино. - Удача для Вас, сударь, что в Вашей гостинице в одно прекрасное утро оказалась сама графиня де Суассон. И я - скромный маршал двора Его Величества. Подумать только, Вам пришлось ждать нашего появления... сколько? Дюссо, что этот человек сказал, когда он узнал о готовящемся покушении на Его Величество?

- Около месяца тому назад, - сержант зыркнул на юнца и сжал кулаки, как видно, также как и де Виллеруа, он сгорал от нетерпения начистить морду и молодому человеку, посвятившему их в тайну заговора, и всем его сородичам-заговорщикам.

- Около месяца, а? - дю Плесси-Бельер устремил леденящий душу взгляд в лицо юноши, но лицо его по-прежнему выражало вежливый интерес. - И Вы держали втайне этот секрет целый месяц, сударь. И наверняка молчали бы и дальше, а? То, есть, Вам даже не пришло в голову, пойти к начальнику дижонской полиции Его Величества, к интенданту, к своему хозяину хотя бы, - все так же вежливо продолжал маршал, между тем, как воздух в комнате накалялся с каждой минутой. - Вы не подумали о том, чтобы предупредить короля. Вы решили предупредить мадам де Суассон. Это интересно. Или это странная забывчивость. Или Вы желали воспользоваться женской слабостью для собственной же выгоды?

С этими словами он подошел вплотную к Годару и смерил его взглядом. Теперь на лице его было такое выражение, будто бы он примерял про себя, какое наказание назначить ему за молчание.

- Но, вернемся к рассказанной Вами истории, - маршал вдруг переменил тон и тему разговора. Он отпил еще один глоток вина и слегка поджал губы, словно оценивая вкус. - Итак, расскажите мне подробнейшим образом то, что Вы только что рассказали Ее Светлости.

Смуглое лицо Годара за время этого недолгого импровизированного допроса от вызывающе решительного сделалось вдруг бледным и испуганным. Словно, он только что осознал, какое преступление ему вменялось человеком, во власти которого было судить его именем короля прямо на месте, даже не обращаясь за судом в магистрат.

- Я рассказал Ее Светлости, - хрипло заговорил Годар, но от неуверенности в своем положении и от страха перед неизвестностью, голос его сорвался и он умолк.

- Смелее, молодой человек. Я не намерен повесить на Вас обвинения в том, что Вы не совершали. Но, обещаю, - холодные глаза маршала смотрели неотрывно в глаза Годара. - Вам придется ответить вдвойне, если сейчас Вы утаите от нас хоть малейшую часть правды. И предупреждаю, я знаю больше, чем Вы думаете, и если Вы захотите солгать нам, я это пойму.

- Я не смел лгать Ее Светлости, господин маршал! - как видно, слова дю Плесси-Бельера задели остатки совести или даже чести в душе молодого человека, его голос внезапно окреп, и он заговорил громко и уверенно. - Я и сказал, что с месяц тому назад ко мне заехал один из моих сородичей. Он ехал из Марселя в Париж, - уловив угрожающий взгляд Дюссо, Годар тут же поспешил дополнить этот факт. - Это беглый каторжник. Один из тех, кого мушкетеры короля арестовали весной четыре года тому назад. Его, как и многих судили тогда за воровство, бродяжничество и за преступления, которых они не совершали, - он гордо вскинул голову и посмотрел в синие глаза допрашивавшего его маршала. - Их осудили за чужие грехи. На каторгу в марсельских доках. Многие сгнили там. А он спасся. Сумел сбежать.

- К сути, сударь, к сути! - поторопил его Франсуа-Анри, прекрасно знакомый с ложной гордостью парижского ворья, приписывавшего своим сородичам, осужденным за грабежи, чуть ли не героический образ.

- Он рассказал мне о том, что в Версале строят новый дворец, и на строительство согнали множество каменщиков и работников со всех концов Франции. В том числе и каторжных осужденных, которых держали отдельно. Он рассказал, что сам намеревался туда идти. Но, не затем, чтобы работать на короля, осудившего его сгнить в кандалах на доках. А затем, чтобы... - его лицо потемнело, а взгляд, теперь уже обращенный на Олимпию, сделался почти угрожающим. - Чтобы убить короля. И тех, кто сжег табор у Барбизона. Его солдат. Королевских мушкетеров.

- Ага. Вот как, значит, - ледяное спокойствие, с которым дю Плесси-Бельер завершил допрос, удивило Годара даже больше, чем разъяренное нападение де Виллеруа. Он непонимающе смотрел в глаза маршала, пока тот допивал вино и ставил бокал на стол.

- Так вот, мадам, - голос Франсуа-Анри потеплел также неожиданно, как и взгляд его синих глаз. Он стоял спиной к Годару и смотрел в бледное и недвижное как посмертная маска лицо графини с таким пылом в глазах, словно хотел растопить ее испуг.

- То, что этот молодой человек рассказал нам, правда. Истинная правда. Это случилось. Не совсем так, как планировали заговорщики. Три недели назад господин Ла Рейни и один из комиссаров полиции разгромили один из последних Дворов Чудес в Париже, и нашли там свидетельства о готовившемся покушении. Кстати, заговорщики вовсе не желали мстить королю - ведь это не он отдавал приказ о сожжении табора. Их целью был бивуак королевских мушкетеров, которые охраняли реконструкцию павильона Гонди. Так сказать, око за око - сжечь дотла лагерь тех, кто некогда сжег их табор. Вот только, этого не случилось. Арестованы были все. После тихого разбирательства заговорщики были отправлены в Малый Шатле. Не думаю, что они скоро почувствуют свежий воздух. Даже в каменоломнях. А на работы в Версаль были вызваны ветераны из королевской армии, недавно вернувшиеся с войны. Мадам, - прежде чем замолчать, маршал наклонил голову, в его глазах была, и мольба, и желание успокоить ее страхи. - Не было покушений на жизнь короля. И не будет. Этот заговор уже раскрыт. А с помощью этого молодого человека господин префект сможет отыскать и тех из заговорщиков, кому удалось избежать наказания. Если таковые есть.

- Но, господин маршал! - вскричал Годар, понявший, что ему была уготована самая жалкая и презираемая роль предателя. - Я рассказал вам все. Я не прошу ничего за свои сведения. Но, я же ничего не сделал против короля. Отпустите меня!

- Сударь, Вы отказываетесь послужить верой и правдой королю, который некогда оказал милость Вашей семье, невзирая на предательство Вашей матери? - дю Плесси-Бельер медленно обернулся и жестом указал гвардейцам вывести арестанта из комнаты.

- Итак, это все, дамы и господа, - прежним наигранно веселым тоном заявил он, взяв со стола свои перчатки. - Или у Вас будут еще просьбы ко мне, мадам? 

Ему бы хотелось сказать ей куда больше, рассказать о том, что в тот день, когда Людовик должен был лично инспектировать стройку, его по недоразумению задержали дела в Фонтенбло, а вместо него поехал он сам. И это ему едва не достался предательски сброшенный с лесов камень. Но присутствие в комнате Дюссо и Виллеруа мешало этой откровенности. Да и к чему, если самое важное было уже произнесено - Людовику ничто не угрожало. Ни тогда, ни сейчас.

468

Три недели назад. Все случилось еще три недели назад, а она ничего не знала. Если бы она была при дворе, Луи непременно рассказал бы ей, чтобы вместе посмеяться над горе-заговорщиками - Лавальер бы он пугать этой историей не стал, а вот к ней пришел бы непременно, как всегда. Нет. Как раньше. И больше никогда уже не придет, даже если разрешит ей вернуться. Их дружба умерла вслед за любовью - и по ее вине.

- У Вас будут еще просьбы ко мне, мадам? - до тошноты беспечно поинтересовался дю Плесси с таким видом, будто только что закончил пересказ забавной светской сплетни.

Олимпия сморгнула подступающие слезы и молча покачала головой, стиснув губы, чтобы не дрожали. Так же молча поднялась из-за стола и позволила подбежавшей Симонетте укутать плечи теплым плащом на меху. Хорошо, что у них были две кареты - после всего пережитого за эти четверть часа даже общество Виллеруа казалось ей совершенно невыносимым. Одной, скорее остаться одной, забиться в угол кареты, закрыть глаза и...

Слезы, которым так и не позволили пролиться, как водится, нашли другой выход, и Олимпия, не желая шмыгать носом, опустила голову и спрятала лицо в меховую оторочку капюшона. Подхватив перчатки, она быстро обошла застывшего посреди комнаты маршала и выскочила за дверь. И пусть ее маневр слишком уж напоминал паническое бегство, сейчас ей хотелось только одного - скорее добраться до кареты и покинуть Дижон.

- Ты рассчиталась с хозяином? - тихо спросила она у спешащей следом Симонетты и, получив удовлетворительный ответ, снова замолчала, боясь расплакаться прямо на лестнице. Вот было бы поводов для сплетен всему городу - мадам де Суассон покинула гостиницу в слезах после бурной сцены с участием двух... нет, трех офицеров короля.

469

Плесните и мне тоже - лучше и не скажешь после того, как Франсуа расплескал почти все вино из кувшина в попытке налить в бокалы для себя и для графини. В просьбе маршала можно было услышать и насмешку, но, не смотря на то, что его душила ярость на Годара-младшего, маркиз оставался верен своей обычной миролюбивой натуре. Дрожащей рукой он вылил остатки вина в третий бокал и передал его дю Плесси-Бельеру.

Он подошел к столу, но не стал садиться, а оставался за спиной Олимпии, готовый по первому же ее слову отдать приказ вывести Годара прочь. У него уже созрел план, как поступить с ним, но, он и не предполагал, что дю Плесси решит устроить форменный допрос и разбирательство прямо там же в присутствии графини.

- Можно подумать, мы здесь мало наслушались, маршал! - гроза еще не утихла в душе молодого полковника, и он бросил тяжелый не предвещавший ничего хорошего взгляд в сторону арестованного истопника.

Вынужденный повиноваться желанию самой Олимпии, пожелавшей услышать историю Годара вторично, Франсуа стиснул зубы и медленными глотками цедил кислое вино из своего бокала, волей-неволей прислушиваясь к допросу. Ему пришлось признать, хоть, и не вслух, что дю Плесси умел выспрашивать то, что ему было необходимо узнать.

Но, как оказалось, самое интересное ждало впереди. И вовсе не в вынужденном признании Годара, а в рассказе самого маршала. Проведя почти два месяца после ранения в сражении при Сен-Готарде в Лионе, де Виллеруа получал весьма скудные и неопределенные сведения из Парижа. В основном это были письма к дядюшке архиепископу от его отца, а герцог всегда был склонен уделять первостатейное внимание новостям о семейных неурядицах, новых союзах, крестинах и изредка похоронах тех или иных малозначительных и реже значительных лиц при дворе и высшем парижском свете. Он весьма скупо и скучно отписывался о новостях из сферы военных планов короля, его политике, и тем более, о строительстве, затеянном на "тех проклятых топях в версальском охотничьем лесу". Теперь же, слушая о попытке покушения на жизнь короля, маркиз вспыхнул до корней волос, и не только от ярости, но и от чувства стыда за то, что в то самое время вкушал все блага тихой беззаботной жизни в забытом не богом, но светским обществом дворце архиепископа.

- Вы будете отправлены в Париж, сударь, - подтвердил Франсуа, когда Годар попытался опротестовать приказ маршала. - Будет проведено следствие и только после того Вам будет вынесен окончательный приговор. Хотя, - тут он жестко сжал губы и сверкнул глазами.

Он так и не смог простить этому наглецу то, что он сотворил с томиком сонетов, доверенным ему Симонеттой, а еще хуже, с записками, которые лежали там и принадлежали самой графине де Суассон.

- Будь моя воля, я бы велел посадить Вас в дижонской тюрьме и наказывать розгами по рукам. За воровство, – и, говоря это, он был далек от пустых угроз, так что, лучше было Годару согласиться на то, что ему милостиво предложил маршал.

- Значит, заговор уже раскрыт? Или расследование пока еще ведется? - спросил Виллеруа, когда Годара вывели из комнаты. - А что же с угрозами королю? Это серьезно.

Но, его не слышали, вернее, все то, что происходило после монолога дю Плесси-Бельера, уже не имело значения. Графиня подхватила поданный ей плащ и выбежала прочь из комнаты, оставив офицеров разбираться с арестантом и принимать все решения относительно его судьбы. Проглотив сдавивший горло комок досады из-за собственного бессилия помочь ей и найти правильные слова утешения, Франсуа насуплено смотрел на дю Плесси-Бельера.

- Маршал, Вы намерены отправить этого человека в Париж с гвардейцами? Но, стоит ли лишать графиню ее эскорта? - спросил Виллеруа, вдруг обнаруживая суровость, не свойственную ему в обычное время. - Я предлагаю взять его с собой в Лион. Там я соберу отряд из своих людей и отправлю его в Париж самой короткой дорогой. Так мы можем быть уверены в том, что он не сбежит. И его не убьют ненароком.

470

Показались ли ему блеснувшие на ресницах капельки слез? Не ответив ему, Олимпия, молча, поднялась из-за стола и вышла из комнаты с такой стремительностью, что никто из стоявших у нее на пути мужчин не посмел сдвинуться с места даже для того, чтобы открыть перед ней дверь. По счастью, это сделал виконт де Ранкур, явившийся по приказу Виллеруа.

- Мадам, - вежливо отступил он от двери, пропуская мимо себя графиню. - Мадемуазель, - он посторонился, позволив мадемуазель ди Стефано выбежать следом за госпожой.

- А, Ранкур! Вы пропустили, пожалуй, самое интересное событие со времени той стычки с дезертирами в лесу, - дю Плесси-Бельер кивнул ему и с радушием, выдававшим скорее волнение, нежели веселость, предложил разделить остатки вина из второго кувшина, найденного им на каминной полке.

- Заговор раскрыт, мой дорогой маркиз, - ответил он на вопрос Виллеруа, наливая вино в бокалы на четверых. - Угрозы королю нет. И не было, еще раз повторюсь. Так что, никаких опасений.

Он протянул бокалы Дюссо и Ранкуру, затем передал еще один Виллеруа, чье волнение во многом отражало и его собственное, только хорошо замаскированное под обычную беспечность.

- Господа, этот человек может оказаться пустышкой. И было бы весьма неблагоразумно уменьшать численность эскорта Ее Светлости ради этого. Я предлагаю другой вариант, - он посмотрел на Виллеруа, проявившего вдруг необычную для себя суровость. - Мы пошлем его назад в Труа в моей карете. Я думаю, что из-за недавних метелей майор де Ланжерон нескоро соберется везти пленных дезертиров в Париж, так что, Шабо успеет доставить ему еще одного арестанта в компанию. Я дам ему инструкции, как обращаться с пленником. А также напишу полковнику Лафрамбуазу и майору Ланжерону письмо, в котором кратко объясню важность этого свидетеля для префекта парижской полиции, и порекомендую держать его в стороне от остальных. На всякий случай.

- Но, маршал, - на этот раз возражения последовали вовсе не от Виллеруа, а со стороны сержанта. - Этот истопник может оказаться птицей поважнее каких-то там голодранцев-рекрутов. Вы хотите отослать его всего лишь в сопровождении своего камердинера?

- Нет, - невозмутимо ответил дю Плесси-Бельер и осушил свой бокал. - Это вино, кстати, гораздо лучше, чем то, которое подали Вам на завтрак, маркиз. И нет, дорогой Дюссо, я не пошлю этого человека с одним только Шабо. Поедет еще кучер, форейтор. И еще двое конных слуг, - он поставил бокал на каминную полку и занялся своей шляпой, поглядывая на свое отражение в отполированной поверхности зеркала.

- Этого вполне достаточно, чтобы сопровождать одного пассажира в карете. И вполне несерьезно, чтобы привлечь ненужное внимание. Карета под моими гербами, мои слуги - мало ли, может быть, это я сам решил вернуться в Труа. И потом, весь путь до Труа и обратно не займет много времени, мы можем погостить у Вас в Лионе, дорогой маркиз. Пока я буду дожидаться моей кареты. Если Вы не против, конечно же. Поверьте, господа, карета в сопровождении слуг не привлечет столько же внимания, как отряд гвардейцев Его Величества или личная охрана герцога де Невиля. А теперь идемте, господа. Мне неприятно сообщать об этом, но все мы совершаем крайне постыдное преступление, заставляя Ее Светлость ждать нас. Дайте мне только четверть часа, чтобы написать Ланжерону и Лафрамбуазу, а также отдать распоряжения о моем багаже.

Он выглянул в окно во двор, а потом обернулся к Виллеруа.

- Как Вы думаете, маркиз, стоит ли мне рассчитывать на багаж? Наверное, нет. Увы. Кстати, я думаю, что Вам лучше отдать распоряжение седлать для Вас лошадь. Мне кажется, графине необходимо отдохнуть. От нашего общества.

471

Франсуа принял бокал из рук дю Плесси-Бельера, но пить не стал. В его голове и без того шумело как будто бы все февральские ветры захватили его в заложники. Взор мутнел, но не от выпитого вина, а от медленно, но верно настигавшего его осознания того, что только что он оказался свидетелем допроса по делу о заговоре против короля. Что еще хуже, он, именно он сам ввел этого человека к графине де Суассон, не удосужившись предварительно расспросить, а если нужно, то и выбить признания из него.

- И Вы уверены, что после первой неудачи заговорщики не попытаются снова? - глухо спросил Франсуа и все-таки поднял бокал к губам - шум в висках делался все невыносимее, так что, глоток-другой вина мог бы помочь справиться с ним. Или нет.

- Но, маршал, - возражения Дюссо озвучили мысли и самого маркиза. Тот согласно кивнул и выпил сразу несколько глотков вина.

- Это вино, кстати, гораздо лучше, чем то, которое подали Вам на завтрак, маркиз, - заговорил в ответ дю Плесси-Бельер, и голубые глаза Франсуа потемнели. Он сурово посмотрел в лицо маршала, но, прежде чем высказаться, выслушал его до конца, жестом руки прервав возражения сержанта.

Было две весомые причины для того, чтобы согласиться с планом дю Плесси. Одна заключалась в том, что к карете с простыми путешественниками, пусть и знатными, будет меньше интереса, чем к отряду военных, везущих арестанта. А вторая причина, и маркиз пока еще не был готов признать, что, то была наиболее важной из двух, была в том, что у него был шанс уговорить графиню задержаться надольше, чем просто один вечер в Лионе. Насколько могли задержаться в дороге назад в Труа люди дю Плесси-Бельера? На день-два, а то и более того. А ведь после им придется ехать всю дорогу до Лиона, а это, по меньшей мере, отодвигало отъезд графини на целую неделю, не меньше.

"Если, конечно же, Ее Светлость согласится с планом маршала", - вставил свое противное "но" внутренний голос, и по кислой улыбке маркиза можно было судить о том, что голос этот не был столь уж далек от истины.

- Рассчитывать на багаж? Но, карета графини уже упакована по самый верх, мой друг, - отозвался Франсуа на вопрос маршала. - Не лучше ли Вам велеть оставить часть багажа здесь, в гостинице, чтобы облегчить карету? Здешний хозяин будет рад услужить Вам. А по прибытию в Лион я даю Вам слово, у Вас не будет необходимости дожидаться своего багажа. Положитесь во всем на меня. Точнее, на распорядителя гардеробом, которого приставил ко мне мой отец. Герцог, как Вы знаете, весьма щепетилен в вопросах моды и этикета. В кои-то веки эта щепетильность послужит на благо моих друзей. И даже короны. 

После того, как были написаны все необходимые послания и инструкции, маркиз напоследок осмотрелся в комнате графини, не осталось ли что-нибудь из ее вещей, а потом, накинул свой дорожный плащ, предусмотрительно принесенный Ранкуром, и был готов к выходу. 

- Платок! - выкрикнула вслед им служанка, заглянувшая в комнаты, чтобы начать прибираться. - Господа! Платок обронил кто-то. Ой, какой же хорошенький, - плутовка помахала драгоценным кружевным платочком в воздухе, призывая кавалеров вернуться за пропажей.

Обогнав почти на три шага, а точнее, прыжка, дю Плесси-Бельера, Виллеруа схватил находку и весело улыбнулся девушке, порозовевшей до яркого пунцового цвета.

- Благодарю, мадемуазель! - сказал он, не поскупившись на несколько монет, которые вложил в пухлую ладонь вместе с теплым поцелуем.

- Ой, скажете ж, - засмущалась довольная девица, не смея шевельнуть пальцами, чтобы не прогнать тепло губ пылкого кавалера.

Они уже спускались по лестнице, когда до Франсуа дошел смысл фразы, которую обронил дю Плесси-Бельер, о необходимости отдыха для графини. Не просто отдыха, а от их общества. В том числе и его! В темноте лестничного пролета невозможно было бы увидеть, как сверкнули глаза молодого полковника. Его разозлила мысль о том, что из-за бесцеремонности маршала, он был лишен общества Олимпии на весь перегон до следующей смены лошадей, а может быть и до самого вечера.

- Вы полагаете, что графиня очень расстроена из-за этого разговора, маршал? - спросил Франсуа, хотя, что там, по совести, он мог бы и сам ответить на этот вопрос. А потому, выйдя во двор, он подозвал к себе одного из гвардейцев и отправил в конюшню с приказом оседлать для него лучшего верхового скакуна. Отдав приказ, он оглядел двор в поисках Симонетты, но верная камеристка и компаньонка графини наверняка была уже в карете, поддерживая свою госпожу, как это умели делать только женщины.

- Мадам, - подойдя к дверце кареты графини, Виллеруа остановился в двух шагах. Морозный воздух обжигал легкие с непривычки, но, он не обращал внимания на эту мелочь. - Мадам, я прошу прощения за задержку. Было необходимо написать пару сопроводительных писем, - он не стал указывать напрямик на виновника этой задержки. - Мы сейчас же выезжаем. Еще пять минут, мадам. И да, - он сглотнул ледяной воздух. - Я поеду верхом. Следующий перегон совсем недолгий, но, мне хочется размяться. Да. Надеюсь, Вы не будете возражать? И тут у меня платок. Вы обронили его в комнате, - он протянул руку с повисшим в его пальцах платочком с заиндевевшими кружевами.

472

Спеша в карету, Олимпия надеялась забиться в угол, завернуться в огромную медвежью шкуру и дать, наконец, волю душившим ее слезам - в темноте и вдали от посторонних глаз. Но нет, ничего не вышло. Теплая полость и темнота были, а вот слез не было. Тяжелый ком так и стоял в горле, не желая проливаться отчаянными рыданиями, которых, похоже, ждала и Симонетта, забравшаяся в карету вслед за госпожой с видом христианской мученицы, добровольно шагающей в ров с дикими зверями.

Олимпия обхватила себя за плечи, умудряясь дрожать даже под медвежьей шкурой, и безнадежно подумала, что слез просто нет. Все давно выплаканы за эти годы. За все долгие бессонные ночи, когда рядом не было ни мужа, ни любовника, отвлекавших ее от оплакивания невозвратимой потери. Что ж, когда-нибудь они должны были кончиться - надо быть Элоизой, чтобы оплакивать любовь вечно.

Зажмурив сухие глаза, она слушала громкое ворчание кучера и лакея, жаловавшихся на то, что утро шло, а они все стояли во дворе, что лошади замерзнут, что скоро пойдет снег, что местное вино никуда не годится, не то, что в родном Абруццо... А в самом деле, сколько же можно ждать?

Графиня уже собралась послать Симонетту узнать, не соизволят ли господа военные вспомнить о том, что собирались ехать дальше, когда прямо под дверцей кареты послышался знакомый голос.

- Наконец-то! Я думала, вы никогда не явитесь, маркиз, - в сердцах произнесла она и сама испугалась тому, как глухо и сыро это прозвучало. Должно быть, Виллеруа тоже это услышал, ибо запнулся, прежде чем продолжить свои объяснения за задернутой шторкой.

- Вы едете верхом? Вот как? Да, разумеется, я не против. - Олимпия растянула губы в подобии улыбки. Не потому, что обрадовалась вздоху разочарования, вырвавшемуся у камеристки, а чтобы заставить голос звучать мягче и легче. - О, да вы отыскали мой платок!

Кажется, помогло. Теперь можно было и выглянуть, пожалуй. Она чуть отодвинула шторку, высунула затянутую в перчатку руку и почти вырвала у Виллеруа свой платок, отчего-то досадуя на маркиза за то, что он не пожелал умолчать о находке и оставить ее себе. Было в этом что-то обидное - наверняка, потеряй платочек Симонетта, его вернули бы только после изрядного выкупа. Натурой.

Взгляд ее упал на карету Плесси-Бельера, вокруг которой суетились слуги, отстегивая багаж.

- Что, неужели маршал решил не ехать далее, - оживилась Олимпия, и взгляд ее зажегся мстительной надеждой. Да, да, пусть остается, пусть возвращается в Париж к своим заговорам, интригам и... к Луи.

473

Как странно, голос графини вызвал в его душе волнение, будто он был мальчишкой пажом, когда даже малейшие женские уловки, чтобы поймать на себе его внимание, вгоняли юного маркиза в смущение. Такое же волнение он испытал, когда нечаянно влетел в комнату мадам де Суассон в самый разгар ее переодевания. Незабываемую картину занесенной вверх обнаженной ножки, восхитительной формы, усилил испепеляющий взгляд черных как омуты глаз. До той поры, неискушенный еще маркиз и представить не мог, что сцена переодевания женщины может настолько взволновать его и потрясти воображение. И вновь такая же жаркая волна прокатилась в его груди, заставив почувствовать жар, будто бы на дворе и не было мороза, а вместо февральских ветров в его лицо дул майский бриз.

- Мадам, простите нашу небольшую заминку. Пришлось отдать несколько распоряжений здешней городской страже.

Улыбка, с которой Олимпия встретила новость о его намерении ехать верхом, отчего-то зацепила его, и даже смягчившийся голос и радость при виде найденного платка не воодушевили Франсуа, как бывало прежде. Он уже хотел отступить прочь, как только отдаст платок Симонетте, но вместо камеристки в окошке показалось лицо самой графини.

- Я подумал, что после такого бурного утра Вам захочется отдохнуть в пути. И будет не до разговоров, - сам не зная, зачем, сказал в свое оправдание Франсуа, растерянно глядя в лицо Олимпии, тронутое румянцем, наверное, из-за холодов.

- Маршал? О нет, мы едем вместе. Верхом, - поборов смущение, Франсуа перехватил любопытный взгляд Симонетты и с вернувшейся к нему беспечностью, махнул рукой в сторону маршальской кареты. - Мы решили отправить этого человека в Париж под охраной людей дю Плесси-Бельера в Труа. А там его возьмут вместе с другими арестантами полковник Лафрамбуаз или майор де Ланжерон. Они и доставят его в Париж вместе с донесением от маршала.

Не обратив внимания на зажегшийся огонек надежды во взгляде Олимпии, Франсуа думал, что обрадует ее, а потому пустился в пространные объяснения плана, задуманного дю Плесси-Бельером, приукрасив его своими соображениями по части необходимости привлечь гарнизон из Труа для пущей сохранности арестанта. Вместе с тем он не преминул сказать и пару словечек в пользу продления визита графини де Суассон в Лионе. Уж как будет рад архиепископ ее визиту! И Франсуа не упустил случая еще раз пообещать графине незабываемые дни и вечера.

За разговором Виллеруа не заметил, как успел наглотаться ледяного воздуха и замерзнуть так, что ноги сделались ватными. Все-таки, кавалерийские легкие сапоги были практически непригодны для того, чтобы стоять в снегу на морозе. И даже теплый дорожный плащ, в который он кутался все отчаяннее, перестал греть его, заледенев на ветру.

- Он об-бе-щал, что управ-вится за четверть час-са, - простучал зубами Франсуа, забыв про браваду и твердое намерение не подать и виду, что замерзал. - С-сейчас уже спустится. В-ви-ди-те, багаж уже сняли. Маршал велел остав-вить его здесь, - справляться с охватившей его дрожью становилось все труднее, и маркиз решил ретироваться с глаз графини. - Я по-пожалуй пр-роверю, как он там. С В-вашего п-позволения.

474

Слушая сбивчивый (видимо, от холода) рассказ Виллеруа о безумных планах, состряпанных двумя заигравшимися в раскрытие заговоров военными, Олимпия то и дело переглядывалась с Симонеттой, выразительная лисья мордочка которой, будучи скрыта в тени кареты, выражала все те чувства, которые графине, наклонившей голову к мнущемуся на снегу маркизу, приходилось держать при себе.

- Ах, так еще и багаж оставить, - не выдержала, в конце концов, Олимпия и особенно выразительно глянула на камеристку.

Та, после минутного раздумья, кивнула и завозилась на сидении, выпрастывая ноги из тяжелой шкуры и подвигаясь к дверце, но Олимпия кивнула ей на противоположную сторону, и Симонетта послушно сменила направление.

- Я по-пожалуй пр-роверю, как он там. С В-вашего п-позволения, - умирающим голосом проблеял снаружи Виллеруа, и на лице рыжей субретки отразилось такое неподдельное страдание, что и графиня не выдержала.

- Не позволю, - она толкнула дверцу кареты, распахивая ее перед маркизом. - Немедля забирайтесь внутрь, месье полковник. Ваш папенька растерзает меня на тысячу носовых платочков, если из-за меня вы схватите грудную простуду, а здесь у нас целых две печки, чтобы согреться. Ну же, скорее.

Олимпия еще раз сердито кивнула сердобольной камеристке, собравшейся было присоединить свои увещевания к гласу женской мудрости, и Симонетта со вздохом выбралась таки из противоположной двери и затараторила что-то на итальянском кучеру и лакею графини, которые дружно попрыгали вниз и вслед за синьориной ди Стефано направились туда, где прислуга, распотрошив карету дю Плесси, собирала багаж маршала, чтобы оттащить его в гостиницу.

- Ну же, мой друг, - проводив маленький отряд взглядом, Олимпия протянула маркизу руку, заподозрив, что он слишком замерз, чтобы самостоятельно забраться внутрь кареты.

475

Голубые глаза вспыхнули мгновенной яркой молнией, стоило графине помянуть герцога де Невиля. Вот уж никогда, ни за какие уговоры, даже если бы сама графиня просила его поберечь себя, Франсуа и не подумал бы беречь себя ради спокойствия папеньки!

- Я.., - но на этот раз именно сама графиня изрекла коротко и ясно: - Ну же, мой друг, - приглашая маркиза занять место в ее карете.

- Я т-только с-согреюсь до выхода маршала, - пробормотал не своим голосом от бившей его дрожи Франсуа и двинулся к подножке кареты.

Протянутая рука Олимпии послужила ему не опорой, о нет! А как раз тем побудительным мотивом, чтобы взять себя в руки и сделать неимоверное усилие, чтобы самостоятельно сдвинуть замерзшие почти до онемения ноги и забраться в карету без посторонней помощи. 

Поднявшись на подножке, Франсуа, не помня себя от сковавшего его холода, упал на сиденье напротив Олимпии и крепко сжал скрещенные на груди руки, чтобы унять усилившуюся впятеро дрожь во всем теле, оттаивавшем в тепле.

- Слава богу, что у Вас целых две печки, дорогая графиня, - произнес он глухим голосом, опасаясь, как бы легкая хрипота не перепугала ее настолько, чтобы решить остаться на целый день в Дижоне.

- И вовсе это не простуда. Это все проклятые ветры. Здесь свищет так, словно мы в горном ущелье, - заговорил маркиз уже через минуту-другую, пытаясь справиться с тем необъяснимым волнением, которое вернувшееся к нему с приливом тепла во всем теле. А может быть, и вовсе из-за слишком пристального взгляда черных глаз, для которых он оказался единственным объектом.

- Днем будет теплее, - неуверенно продолжал он разговор, чтобы хоть как-то заполнить неуместное, как ему казалось молчание. В то же время, не смея выглянуть в окошко, он прислушивался к крикам, доносившимся со двора.

- Неужели они будут грузить багаж маршала? - спросил вдруг маркиз, когда до его ушей донеслись тяжелые шаги и кряхтение за стенкой кареты. - Вы самая великодушная из моих друзей, дорогая графиня!

В порыве благодарности он попытался дотянуться до руки Олимпии, но не рассчитал расстояние и едва не повалился на пол, чуть не свернув при этом одну из печек. Тихое шипение угольков, на которые попали капельки с оттаивавшего плаща Виллеруа, запоздало предупредило его об опасности.

- О! - только и успел выкрикнуть молодой полковник, опершись рукой о то, что показалось ему полом, а на самом деле было металлической крышкой печки.

- Боже... - прошептал он, пытаясь разглядеть урон, нанесенный толстой кавалерийской перчатке из грубой свиной кожи, которую по счастью не успел снять с руки. - Вот это да, почти насквозь прогорела! Но, Ваша печка, как же? - и он снова подался вперед, на этот раз в попытке выяснить, что сталось с углями.

476

- Нет! - ахнув, Олимпия обеими руками схватила начавшего снова заваливаться вперед маркиза за плечи и толкнула назад, на сиденье, нагретое до этого Симонеттой. - Не шевелитесь, умоляю вас, иначе обгорит не только ваша перчатка, друг мой.

Воистину, годы ничуть не изменили Виллеруа к лучшему - как был сущим наказанием для всех друзей и близких, так им и остался. Стараясь не улыбаться, графиня мысленно посочувствовала тем несчастным, кому приходилось заботиться о гардеробе молодого полковника, наверняка, приходившим в полную негодность с той же скоростью, как и в пору его пажеской службы.

На всякий случай продолжая придерживать его одной рукой, она кончиком башмачка подвинула злосчастную крышку на место. И все-таки не удержалась от усмешки:

- Советую вам поставить на печь ноги, мой дорогой маркиз. Руки лучше греть в меху. И прежде чем вы снова начнете обвинять меня в великодушии, позвольте расставить все точки над "и".

Олимпия прислушалась к возне за спиной. Ворча и тихо переругиваясь между собой, ее слуги крепили вещи дю Плесси, сетуя на лишнюю тяжесть. Она вздохнула - теперь ее экипаж уже не сможет лететь по дорогам с прежней скоростью, но это было меньшим из зол по сравнению с коварным планом, разработанным этими двумя умниками.

- Вы знаете, что я ценю вашу дружбу, как и ваше гостеприимство, Франсуа. Но все же, прошу вас, не ждите, что я пробуду у вас больше одного дня. День и две ночи - и я отправлюсь дальше, что бы не думал на сей счет месье маршал, решивший почему-то, что у него есть право распоряжаться моими планами и моим временем. Если ему угодно забыть о существовании наемных карет, способных довезти арестованного в Труа с тем же успехом и той же скоростью - это его беда. Что до меня, то я не собираюсь ждать ни его карету, ни его людей. Возможно, он об этом еще не догадывается - ну что ж, значит, его ждет неприятный сюрприз и столь же неприятный выбор: либо он сопровождает меня тогда и куда я скажу, либо дожидается своего камердинера и свой экипаж, но без меня. Dixi.

Можно было бы добавить, что она готова терпеть общество дю Плесси до самой Италии, лишь бы избавиться от лишней кареты и неизбежных задержек и расходов на лошадей, которых, в отличие от нее, маршалу приходилось нанимать на каждом почтовом дворе, но Виллеруа вряд ли занимали подобные дорожные мелочи.

477

Перо скрипело под напором, выводя неровные строчки короткой записки с инструкциями для Шабо. Ему было необходимо максимально оградить арестанта от общения с посторонними и даже с собственной охраной. А также суровым, но не переходящим в бессмысленную жестокость, обращением убедить Годара в том, что ему грозило обвинение в заговоре против короля. Скорее всего, за все то время, что пройдет до момента, когда он попадет в руки дознавателей из Шатле или самой Канцелярии, от его бравады и уверенности в себе не останется и следа. Тем скорее он выдаст всех адресатов в Париже, кому должен был написать бравурное послание о том, что ему удалось обвести вокруг пальца самого маршала двора и полковника королевской гвардии. Ха! Дудки, он запоет те мотивы, которые ему предпишут в застенках Шатле. А все его послания будут продиктованы Ла Рейни. Или же Дегре.

Рука на минуту замерла, и Франсуа-Анри поднял взгляд к окну напротив стола, вспомнив свое знакомство с комиссаром. Да, вот чьего чутья и тонкого понимания натуры обитателей парижских предместий не хватало в этом деле. Почему же они не привлекли Дегре к расследованию версальского покушения? Что-то не увязывалось во всей этой истории. А что, если Олимпия была права, и ему следовало самому отправиться в Париж и проследить за ходом разбирательств? Но, тогда, его миссия в Венеции летела в тартарары. А этого нельзя допустить. Для короля встреча его личного посланца с турецким пашой под прикрытием дипломатических консультаций в палаццо французского посла, герцога де Креки, была гораздо важнее, чем подавление попыток восстановить былую власть воровской клики в парижских предместьях. Дворам Чудес, так или иначе, наступил конец. И даже эта попытка устроить заговор с покушением на короля не могла изменить неумолимое наступление новой системы управления, и не только в столице.

Крики и шум ворвались в комнату вместе с порывом сквозняка из-за распахнутой настежь двери и открывшегося окна.

- Господин маршал, там... Ваш багаж... графиня... Ее Светлость велели... - запыхавшийся от бега, лакей пытался доложить то, что дю Плесси-Бельер уже наблюдал собственными глазами в окно, прежде чем оно запотело из-за ледяного ветра, подувшего через раскрывшуюся створку.

- Я сейчас же спущусь вниз, - ответил маршал, и быстро, на этот раз не обращая внимания на ровность строчек, дописал записку.

Затем он набросал в нескольких лаконичных, но достаточно многозначительных фразах письма для де Лафрамбуаза, в котором обрисовал ситуацию с Годаром и его участием в заговоре против короля. Письмо к де Ланжерону было еще короче, но в нем маршал успел сделать личную приписку, чтобы тот непременно добился через лейтенанта д’Артаньяна аудиенции у короля, которому он намеревался написать лично, упомянув о деле в Труа и Шато-Тьерри и об участии самого де Ланжерона. Никто не смог бы упрекнуть дю Плесси-Бельера в забывчивости, особенно же, в отношении тех, с кем ему довелось плечом к плечу попасть в настоящую переделку.

Наконец, с письмами было покончено и, запечатав их личной печаткой поверх расплавленного сургуча, Франсуа-Анри поспешил из комнаты к лестнице. Скользя по деревянным ступенькам, он мысленно представлял себе обиженное, нет, насупленное, нет, скорее всего, ни то, ни другое - нет, холодное и с уничижительным взором лицо их прекрасной спутницы. Да, ровно на секунду он увидит ее глаза в окошке кареты - эта мысль заставила его улыбнуться и почувствовать волнительное жжение в глазах, а ведь она не была так уж безразлична к нему. Да, на секунду она выглянет, чтобы показать ему, как ей все равно, а потом спрячется и не покажется вплоть до следующей остановки, наказывая его своим молчанием за все прегрешения - явные и мнимые.

- Господин маршал, Их Светлость велели грузить Ваш багаж на ее карету, - доложился Шабо, подбежав к крыльцу гостиницы через высокий сугроб снега.

- Черт... то есть, я хотел сказать, прекрасно, - ответил маршал и кивнул камердинеру. - Вот записка с инструкциями. Выполнять все неукоснительно. Головой спрошу. А эти письма для майора, - он подал каждый пакет отдельно. - И для полковника. Имей в виду, они должны прочесть их, прежде чем познакомятся с этим юнцом. А лучше бы им вовсе не видеть его. Никому не видеть.

- Понял, - коротко ответил Шабо и побежал назад к карете.

- Мадам! - во дворе гуляли все сквозные ветры, так что Франсуа-Анри пришлось едва ли не кричать, чтобы его голос мог быть услышан изнутри.

Он прошел через весь двор к карете графини, едва не столкнувшись с Симонеттой, и чисто машинально обнял ее за плечи, чтобы удержать от падения на скользком вытоптанном десятками ног снегу.

- Осторожнее, мадемуазель. Я никогда не прощу себе, если из-за забот о моей никчемной персоне пострадаете Вы или Ваша госпожа, - сказал он с такой улыбкой, будто бы они находились на паркетном полу одного из дворцовых залов, а не посреди заметенного снегом двора гостиницы.

- Мадам, я искренне благодарен Вам за терпение. И за великодушную помощь с багажом, - выкрикнул он, подойдя ближе к карете. - Прошу, принимайте Вашу очаровательную мадемуазель Симонетту, пока она совсем не превратилась в ледышку на этих ветрах. Мы будем готовы к отъезду через пять минут! - он оглянулся на выстроившийся в шеренгу отряд гвардейцев и, не заметив среди них Виллеруа, решил выгородить опаздывавшего маркиза: - Наш друг должно быть задержался в гостинице, чтобы раздобыть горячего вина для согрева.

478

Ну вот, он и отвергнут еще раз. Но, как же сладко звучало обещание Олимпии провести в Лионе день, на этом слове улыбка сама собой заиграла на губах маркиза. А когда прозвучали два слова "две ночи" в его глазах снова заблестели огоньки беспечного веселья, и надежда вновь поселилась в его сердце, стерев все те строгие слова, которые были произнесены в адрес маршала. День и целых две ночи! А до того, они еще проведут в пути... Сколько же? Франсуа зажмурил глаза, силясь вспомнить, сколько потребуется на перегон от Дижона, когда графиня произнесла заключительное слово: "Dixi."

- Спасибо, - слетело с улыбавшихся губ, и Франсуа наклонился вперед, на этот раз старательно соблюдая расстояние между своими ногами и злополучной печкой, к которой ему не хотелось прикасаться даже ради того, чтобы отогреть ноги, закоченевшие от долгого стояния в снегу.

- И все-таки, Вы великодушны, дорогая графиня. Я ведь стараюсь быть строже к себе, но Вы великодушно прощаете мне мои промахи. Раз за разом, - он посмотрел в глаза Олимпии, смутился и снова откинулся назад.

- И я чувствую себя счастливым от того, что могу оставаться собой. А Вы? А Вы счастливы? - вдруг спросил он, заметив реакцию в глазах Олимпии, когда со двора послышался голос дю Плесси-Бельера. - И все-таки, я поеду верхом. Вместе с маршалом. Но всю дорогу меня будет воодушевлять мысль о горячих пирогах и вине, которые ждут нас на следующей остановке. И особенно же, о Вашем обществе, дорогая графиня, - он мечтательно улыбнулся.

- Целый день! И две ночи! - повторил он. - Это значит, что у меня есть шанс порадовать Вас, устроив в один вечер бал в Вашу честь, а в другой - театральное представление. Да, да! Не думайте, не только Париж славен своими труппами. Нам в Лионе тоже кое-что перепало от Мельпомены. И может быть, мои актеры еще покажут себя в столице. Но позже, - он позволил себе легкий вздох. - Когда мне будет разрешено вернуться на службу.

Голос маршала послышался еще ближе к карете, и Франсуа подскочил на месте, намереваясь выбраться из теплой полости, в которой почти уже отогрелся и успел даже разомлеть.

- Мне пора, - заговорщически шепнул он, будто бы их едва не застали за чем-то неподобающим. - Иначе меня будут искать повсюду.

Он подался всем корпусом вбок, пересаживаясь ближе к двери с противоположной стороны. На большее времени не было, но он успел взять Олимпию за руку:

- Спасибо, - шепнул он и поцеловал перчатку из тонкой кожи, пахнущую тонким парфюмом.

479

Пожалуй, самым правдивым в сбивчивой речи маркиза был пассаж про горячие пироги и вино - уж больно радостно зажглись его глаза при этих словах. Да и мечтательная улыбка, так красившая его свежее лицо, с куда большей вероятностью относилась к пирогам, чем к обществу графини.

Грандиозные планы увеселений, ожидавших ее в Лионе, были встречены снисходительной улыбкой - нет, Олимпия не собиралась возражать. Ни против бала, ни против спектакля. Единственное, что не входило в ее планы, так это задержки, а остановка в Лионе была неизбежна и спланирована с самого начала. Само собой, не потому, что мадам де Суассон рассчитывала на приятное общество, но проехать через Лион и не навестить Его Преосвященство архиепископа было немыслимо, нанести подобную обиду семейству де Невилей, которых она числила среди друзей, Олимпии не хотелось.

Но если болтовня Виллеруа и подняла ей настроение, голос дю Плесси в одно мгновение разрушил все светлые картины предстоящих празднеств.

- Мы бы могли вас спрятать до самой перемены лошадей, - многозначительно намекнула она, когда смущенный маркиз начал бочком отодвигаться к той дверце, через которую от него сбежала Симонетта. - Я бы с удовольствием заставила месье маршала поволноваться, разыскивая вас по всей гостинице.

Однако Виллеруа эта перспектива отчего-то не привлекла, и он предпочел ретироваться, не забыв, впрочем, облобызать графине руку с видом заправского парижского сердцееда. Впрочем, он ведь им и был - не зря же в парижских салонах дамы говорили о нем с томным придыханием и за глаза именовали исключительно душкой. Без него в карете сразу стало как-то пусто и даже холодно, и Олимпия поймала себя на мысли о том, что предпочла бы видеть его здесь, а не на лошади за окнами ее экипажа.

- Спасибо, что возвращаете мне синьорину ди Стефано, господин маршал, - отбросив легкомысленные сожаления, она открыла дверцу и выглянула, успев заметить, как дю Плесси убирает руку, обнимавшую за плечи камеристку. - В целости и сохранности. Еще пять минут я как-нибудь переживу, но постарайтесь не морозить наших лошадей дольше, кучер и без того недоволен, а я весьма дорожу моими голштинцами.

Симонетта явно хотела что-то сказать - должно быть, собиралась порадовать дю Плесси, признавшись, что его молодой друг греется вовсе не в гостинице, а в карете мадам де Суассон, но графиня едва заметно нахмурилась, и Симонетта, прикусив язычок, молча полезла в карету. Не обнаружив в ней маркиза, камеристка вновь открыла рот, и вновь Олимпия приложила палец к губам. Раз Виллеруа решил, что его пребывание здесь должно оставаться в секрете, пусть так и будет.

480

- О, мадам, я не переживу, если недовольной окажетесь именно Вы, - ответил Франсуа-Анри с хриплым смехом. - Позвольте заверить Вас, я не потерплю промедления. И не прощу даже нашему другу маркизу, если мы застрянем здесь хотя бы на минуту дольше.

Насчет Виллеруа он, конечно же, блефовал. Завидев знакомую высокую фигуру, показавшуюся из-за кареты, маршал высказал эту угрозу, рассчитывая на мгновенную реакцию Олимпии, которая непременно сочтет себя обязанной заступиться за молодого полковника.

- Все готово, господа, - пробасил кучер графини и как-то по-особенному посмотрел на Олимпию, чье лицо как раз мелькнуло в окошке кареты. - И дамы. Отправляемся уже. Простите, месье маршал, но не пора ли Вам скомандовать "по коням!"

Вольность, которую дю Плесси-Бельер никогда не спустил бы своему кучеру и даже камердинеру, сошла с рук кучеру графини. Маршал лишь склонился в шутовском поклоне перед дверцей, украшенной гербами дома де Суассонов, со смиренным видом развел руками, чтобы показать готовность служить Ее Светлости на тех же правах и с еще большей преданностью, чем ее собственные слуги.

- Мы отправляемся, дорогая графиня, - объявил он громким голосом, но эта фраза была последней, которую он успел сказать, не зайдясь кашлем от ледяного ветра, подувшего в лицо.

- Маркиз, простите, бога ради, я и понятия не имел, куда Вы запропастились, - сказал Франсуа-Анри, садясь в промерзшее седло, показавшееся ему ледяной глыбой. - Надеюсь, Вам не пришлось оторваться от чего-то, что упускать не следует?

Ему хотелось смеяться, шутить, взнуздать свою лошадь и пустить в галоп по заснеженным улицам. Но, все это было чревато весьма неприятными сюрпризами в то морозное и ветреное утро. А потому, маршал взмахнул рукой, отдав сигнал к выступлению, и гвардейцы во главе с Ранкуром выехали со двора дижонской гостиницы. Сам маршал и Виллеруа ехали следом за ними, опережая карету, а остальные гвардейцы и слуги графини, ехавшие верхом, были замыкающими.

Пока они проезжали по узким улицам Дижона, и думать не следовало о том, чтобы поравняться с каретой и попробовать заговорить с графиней через окошко. А когда они выехали за пределы города, это оказалось тем более невозможным из-за огромных сугробов, которые намело вдоль дороги на всем пути их следования.

- Ну что же, маркиз, нам волей-неволей придется делить общество без наших очаровательных дам, а? - выкрикнул Франсуа-Анри, почти не в силах перекричать ледяной ветер, бивший в лицо. - И, сдается мне, что общество будет из молчаливых, - высказался он минуту спустя, уже и, не надеясь, что был услышан.

Впрочем, его сожаления были всего лишь на словах, высказанных из вежливости. На самом деле, ему было о чем поразмышлять в пути, и молчание Виллеруа было как нельзя кстати.