Король-Солнце - Le Roi Soleil

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Сквозь тернии к сестрам...

Сообщений 421 страница 440 из 587

1

... или Приют "У погибшего контрабандиста"

    Время: Начало февраля 1665 года
    Место действия: дороги Франции и Савойи
    Действующие лица: маркиз дю Плесси-Бельер, графиня де Суассон и другие маски

    В полях, под снегом и дождем,
    Мой милый друг, мой бедный друг,
    Тебя укрыл бы я плащом
    От зимних вьюг, от зимних вьюг.
    А если мука суждена
    Тебе судьбой, тебе судьбой,
    Готов я скорбь твою до дна
    Делить с тобой, делить с тобой.

    Роберт Бернс

     https://d.radikal.ru/d40/1902/cf/6761effecabd.jpg

421

Шесть танцев? И только-то? В глазах Симонетты читалось неприкрытое недоверие - судя по счастливому виду ее госпожи, та вовсе не испытывала ни усталости, ни недомогания. С другой стороны, кто она, чтобы спорить с самим маркизом дю Плесси-Бельером? Понятно, что ему совсем не нравится наблюдать за тем, как мадам де Суассон веселится в обществе других кавалеров.

- Ах, мужчины все такие собственники, - чуть слышно бросила Симонетта в воздух, отнюдь не надеясь, что дю Плесси ее услышит - и поймет. И добавила, уже громче. - А ведь и правда, время уже позднее, а нам с утра отправляться в путь, если мы хотим...

Нет, прибытие в Лион, которого так ждали маркиз и графиня, поминать не стоило - женское чутье подсказывало лже-княгине, что если маршал еще не разглядел соперника в своем молодом друге, за этим дело не станет. А видеть этих двоих врагами ей совершенно не хотелось. К тому же, Виллеруа лишь недавно оправился от ранения в руку, так что упаси его господь от ссоры с маршалом.

- Так проводите же меня к Ее Светлости, синьор маршал, - Симонетта с видом собственницы подхватила дю Плесси по руку, стараясь не отвлекаться на завистливые взгляды дам. - Дижонские красавицы меня проклянут, но так и быть, я готова пожертвовать собой, чтобы дать Ее Светлости шанс выспаться перед дорогой.

Вокруг графини уже толпилась стая мужчин, хищно сверкающих глазами друг на друга, но перед "княгиней", висящей на руке у королевского фаворита, мужчины нехотя расступились, еще не ведая, какую пакость им собираются учинить.

- Ваша Светлость просили напомнить вам о времени, - осторожно начала Симонетта, принимая озабоченный вид. - Я помню, как вы устали с дороги, синьора контесса. И боюсь, что вам все еще нездоровится. Этот румянец и блеск в глазах - вы не находите, что Ее Светлость лихорадит, синьор маршал? Не пора ли нам вернуться в гостиницу и отдохнуть перед завтрашним ранним отъездом?

Она поискала взглядом Виллеруа в надежде, что он уж точно поддержит этот призыв к возвращению, предвкушая все те удовольствия, которые сулила ему ночь в гостинице. И если дю Плесси сдержит слово и начнет уговаривать госпожу остаться, у маркиза появится шанс не откладывать примерку новеньких чулочков до Лиона.

422

- Что? - не расслышав тихое ворчание Симонетты, переспросил Франсуа-Анри. - И время-то, какое позднее, - также громко, как и она, добавил он, выразительно посмотрев в сторону высоких стрельчатых окон, за стеклами которых, кружась в вихре февральской вьюги, белели хлопья снежинок.

Предоставив себя в полное распоряжение мнимой княгини, маршал с видом наслаждающегося весельем вертопраха провел ее через весь зал к графине де Суассон.

- О, только не это! - достаточно громко, чтобы его услышала сама мадам де Суассон, проговорил он, стоило только Симонетте заговорить о времени.

Тут же вокруг них образовалась группа дижонских дворян и советников магистрата, озабоченных здоровьем, а точнее, расположением духа графини. Все заговорили о скоротечности времени, но больше всего о том, что Ее Светлость так добра в своей решимости преодолеть легкое недомогание ради любящих и не чаявших в ней души дижонцев.

- Как, моя дорогая графиня, Вас мучила лихорадка? - выразил удивление синьор маршал, играя свою партию. - А мне показалось, что Вы пожелали остаться на балу вплоть до полуночи, - проговорил он под глухой ропот одобрения со стороны кавалеров и нараставший гул пересудов дижонских дам. - Вернуться? Уже? Но, а как же обещанная мне куранта? Неужели Вы не пожелаете остаться хотя бы ради еще одного танца, моя дорогая?

Зная, что этот выпад мог стоить ему не только отказа на все последующие танцы, пожелай Олимпия остаться на балу ради удовольствия танцевать с дижонскими кавалерами, среди которых множилось число ее поклонников. Не только этого, но и серьезной обиды, которая переживет даже самую морозную февральскую ночь вплоть до завтрашнего обеда, Франсуа-Анри все же сдержал слово, уговаривая графиню остаться.

- Мы все просим Вашу Светлость, - проговорил де Вильфранш, тушуясь под пристальным взором своей супруги, и несколько неуверенных голосов присоединились к его просьбе.

423

- О, неужели! - с нескрываемым разочарованием всплеснула руками мадам Сароян, что Франсуа тут же принял на собственный счет.

Он галантно улыбнулся и поднес руку мадам к своим губам, предвосхищая вопрос о следующем туре. Ведь на его плечах лежала ответственность осчастливить танцами если не всех, то большую часть из присутствовавших дам. Его сияющие довольством и улыбкой глаза заметно округлились, когда мадам Сароян вместо уговоров на еще один танец с ней, произнесла, заметно погрустнев:

- Очень жаль, что мадам графине нездоровится. Ведь и Вам, и маршалу дю Плесси-Бельеру придется сопровождать ее в гостиницу. Сколько разбитых надежд, мой дорогой маркиз, ах, сколько же пустых ожиданий.

- Да? - сглотнув невесть откуда взявшийся сухой комок в горле, спросил Франсуа, оглянувшись в сторону графини и маршала.

Тут он заметил обращенный к нему взгляд Симонетты и каким-то неведомым чутьем ощутил в ее глазах призыв поддержать ее. Гонимый любопытством узнать, что же на самом деле происходило, а еще больше, желанием непременно ответить на призыв, сквозивший в карих глазах новоиспеченной княгини, Виллеруа увлек мадам Сароян за собой.

- Что происходит? - весело спросил он, хотя, ответа уже не потребовалось, достаточно было прислушаться к тихим пересудам дижонских кумушек, поминавшим имена графини и дю Плесси-Бельера, не смотря на то, что объекты их разговора стояли там же.

- Ах да, я припоминаю, - заговорил Франсуа, уловив многозначительный взгляд Симонетты, незаметно кивнувшей в сторону выхода. - Что Ее Светлость пожелала выехать как можно раньше утром, чтобы успеть проехать завтрашний путь до темна, - произнеся эту фразу, он вопросительно глянул в глаза лже-княгини. - Не так ли, Ваша Светлость? Ведь Вам нездоровилось перед выходом, и Вы пожелали вернуться в гостиницу раньше?

Не желая оказать дурную услугу там, где он никак не мог сообразить, кто во что играл, Франсуа посмотрел на дю Плесси-Бельера, а затем на Олимпию - а что, собственно, хотела она? И честно ли, объединяться с маршалом и с Симонеттой против Олимпии, оставшейся в одиночестве перед их большинством?

- Но, я так мечтал о танцах... - он запоздало поймал едва ли не умоляющий взгляд де Вильфранша, суливший ему, если не все золото Дижона, то уж точно солидную часть его, взамен за возможность рассказывать потомкам, а также соперничавшим с ним советникам других магистратов о том, что сама графиня де Суассон танцевала на данном в ее честь балу едва ли не до утра.

И тут ему вспомнился их уговор с Симонеттой о примерке новеньких чулок, а главное, о том, что прошлые ночи были такими... одинокими в убогих гостиницах, где ей приходилось делить одну комнату с госпожой, а ему доставались комнаты на двоих и даже на троих с маршалом и сержантом.

- И все-таки, мне кажется, здоровье прежде всего, -
заявил он, уже обретя твердую решимость в голосе, и посмотрел на Симонетту - ведь действительно, здоровье и сон важнее всего.

424

- А ведь я имел счастье видеть Вашу Светлость в Париже пару лет тому назад, - де Ратвиль с благоговейным видом склонился к руке Олимпии, едва затихли последние повизгивания скрипок. - Вы танцевали в балете вместе с королем и королевой. "Влюбленный Геракл" - это было божественное зрелище.

- О да, я помню, - губы горько изогнулись, но Олимпия усилием воли сумела превратить эту горечь в улыбку.

"Геркулеса" действительно трудно было забыть - тогда, в феврале 1662 года графиня де Суассон в последний раз танцевала одну из главных ролей в королевском балете. Нет, она выходила на сцену и после, но лишь в качестве яркой декорации, оттенявшей бледную красу мадемуазель де Лавальер, истинной звезды устраиваемых Людовиком празднеств. И Бенсерад теперь посвящал стихи не ей, а "скромной лесной фиалке".

- Вы ведь танцевали юную Иолу, возлюбленную Геркулеса,- не унимался Ратвиль, не замечая холодка в глазах мадам де Суассон. - Жаль, что я не могу вспомнить стихи, которые читали в вашу честь.

- Ба, обычная банальность, на которую так горазды придворные пииты, - она пожала плечами и продекламировала негромко, нарочито насмешливым тоном:

Ее глаза, как гордые римляне,
Своим огнем нас обратят в рабов –
Взгляд этих глаз с ума сведет богов,
Вульгарных смертных равнодушием раня,
А водопад эбеновых кудрей
Победной роскошью пленяет королей.*

- Да, да, именно! Победной роскошью пленяет королей! Как изумительно точно сказано, Ваше Сиятельство!

Ратвиль пожирал графиню голодными глазами, и она вдруг догадалась, что бедным дижонцам все еще невдомек, как сильно переменилось отношение к ней Людовика. В их глазах она все еще была властительницей королевского сердца, а вовсе не жалкой интриганкой, отправленной в ссылку, подальше от двора. Той, от чьей благосклонности мог зависеть успех при дворе. Олимпию затошнило от одной мысли о том, что в ней видели источник будущих королевских милостей и привилегий. Будь ее воля, она бы немедля покинула ратушу и этот дурацкий бал, окутанный слащавым флером иллюзий.

Верная Симонетта будто угадала ее чувства - появилась внезапно среди окружившей графиню толпы под руку с дю Плесси и с ходу предложила вернуться в гостиницу.

- Да, вы правы, княгиня, я ужасно устала, - звезды, сколько правды было в этих словах.

Олимпия вдруг поймала себя на мысли, что завидует собственной камеристке, ведь у той была надежная опора в лице маршала, тогда как она едва держалась на ногах. Если бы не вино и рожденное им лихорадочное возбуждение, так вовремя подмеченное Симонеттой, ей точно сделалось бы дурно от изнеможения.

- Но как же обещанная мне куранта? Неужели Вы не пожелаете остаться хотя бы ради еще одного танца, моя дорогая? - возмутился дю Плесси, и графиня, вспыхнув, на миг забыла об усталости.

- Не помню, чтобы давала вам столь опрометчивое обещание, сударь, - ледяным тоном отрезала она. - В любом случае, у меня решительно нет сил. Впрочем, если вам и маркизу хочется танцев и веселья, кто я, чтобы лишать вас удовольствия. Разумеется, вы вольны остаться, господа. А мы с княгиней вынуждены просить прощения у наших гостеприимных хозяев - и проститься. Маркиз, прошу вас, проводите меня до кареты.

По хорошему, честь провожать ее следовало бы доверить кому-нибудь из магистратов, но продолжать дипломатические игры не осталось сил. Решив, что и без того уделила провинциалам достаточно внимания, Олимпия красноречивым жестом протянула руку Виллеруа, на лице которого явственно отражалась борьба между стремлением танцевать до утра и другим, куда более плотским желанием.

*Ces aimables vainqueurs, vos yeux, ces fiers Romains,
Semblent n'en vouloir pas aux vulgaires humains ,
Mais des plus élevés permettre la souffrance :
Et ces grands cheveux noirs, alors qu'ils sont épars ,
Ont un air de triomphe , et toute l'apparence
De savoir comme il faut enchanter les Césars.

Бенсерад, "Hercule amoureux"

425

Судя по ошеломленному взгляду Виллеруа, Симонетте действительно удалось подать мысль об уходе так, что никто не заподозрил подвоха. В пору было отпраздновать маленькую победу стратегии над упрямством, но, почему-то на душе у маршала скреблись кошки. Вкус победы изрядно горчил после того, как графиня ледяным тоном отмела прочь все его надежды на еще один танец.

- А чего же я ожидал? - глухо произнес Франсуа-Анри, стараясь не подать и виду, что был задет резкостью отказа. Он с ироничной улыбкой повернулся к Симонетте, честно исполнившей свою часть уговора.

- Вы лучший переговорщик, моя дорогая княгиня. Пожалуй, мне следует приложить больше усилий к тому, чтобы Вы были довольны нашим союзом.

Прозрачный намек был отправлен вместе с тем неотразимым взглядом, который маршал позволял себе в качестве весомого аргумента, чтобы повлиять на сердца благосклонных к нему дам. Впрочем, он нисколько не обманывался в том, что и у Симонетты имелись свои личные причины, причем, более весомые, чем все его обаяние и многообещающие улыбки. Средоточие этих причин как раз стоял напротив, пойманный в цепкие ручки одной из почтенных дижонских матрон, наверняка имевшей виды на его внимание и участие не только в качестве партнера по танцам.

- О, так не только мы, мужчины, собственники, - чуть слышно шепнул Франсуа-Анри, наклоняясь к ушку Симонетты. - Сдается мне, что выиграв в одном, мы оба проиграли в другом, - он улыбнулся в ответ на поклоны и бурные заверения в лучших чувствах к ним дам и господ дижонского дворянского собрания.

- Графиня, кажется, пожелает ехать в своей карете. С нашим дорогим полковником, - еще тише шепнул он. - А что же Вы? Не хотите составить мне компанию в моей карете, или будете третьей в карете графини? Видите, я к Вам со всей душой, - он снова улыбнулся и вынужден был остановиться перед дверьми, в буквальном смысле оккупированными провожающими членами дижонских купеческих гильдий.

- Господа и дамы, я польщен. Столь высокое внимание к нашим особам, и все лишь потому, что мы были счастливы почтить Дижон визитом. Непременно же напишу в Париж о том, какое славное и гостеприимное общество встретило нас в славном Дижоне.

Под несмелые выкрики "ура" и звучавшие как единообразный гул выражения благодарностей маршалу и княгине удалось пройти через обеденный зал и вестибюль, отстав от графини де Суассон и маркиза де Виллеруа всего на несколько шагов.

- Я не говорю "прощайте", дорогой советник, - в голосе дю Плесси-Бельера сквозили радостные нотки, едва скрывавшие его истинные чувства, когда они уже стояли на ступеньках ратуши, а рослый лакей набрасывал на плечи ему и княгине их дорожные плащи.

- Я не говорю "прощайте", мой дорогой Вильфранш, потому что я не желаю и думать о том, что покидаю Дижон навсегда. До встречи же! До встречи, дамы и господа! Я буду рад, весьма рад. И да, я конечно же буду иметь в виду, - обещать замолвить словечко, не забыть, вспомнить непременно же в письме - как легко все это давалось, когда до дверцы его кареты было всего несколько ступенек вниз.

- Прошу Вас, дорогая княгиня, - уже с настоящим вздохом облегчения произнес он, поддерживая Симонетту под руку. - И все же, в моей карете или вместе с графиней? Как пожелаете, моя дорогая, - от ледяного холода, сковавшего их буквально с первых же минут пребывания на морозном ночном ветру, его голос задрожал, хоть со стороны могло показаться, что эта дрожь была мольбой о благосклонности. Впрочем, не все ли равно, как расценят это оставленные ими на заледеневших от снега ступеньках советник с супругой и членами магистрата?

426

Франсуа так и не понял бы, чью же сторону он невольно поддержал своим ответом, если бы Олимпия не протянула к нему руку с просьбой проводить ее до кареты.

- Ах, конечно же! - вспыхнув как маков цвет, маркиз тут же нашелся и, переборов нерешительность, отвесил галантный поклон мадам Сароян, тут же сделавшейся предметом восхищения мужчин, некоторые из которых не замедлили выстроиться в линию, чтобы занять место маркиза. Впрочем, к этому триумфу добавилась и капелька дегтя в виде завистливых почти до ревности женских взглядов, выстреливавших в цветущее улыбкой и довольством лицо мадам.

- С Вашего позволения, дорогая графиня, я сам провожу Вас до гостиницы, - заявил Франсуа, пресекая тем самым все возможные уговоры остаться на последующие танцевальные туры.

- Господин де Вильфранш, я не в силах описать мое восхищение, - заученная фраза прозвучала тем более искренне, что в тот самый момент Франсуа поймал на себе одобрительный взгляд Симонетты, чьи пожелания ему удалось угадать и предвосхитить.

- Ах, дорогой полковник... маркиз... мы все в таком восхищении, - речи советника не прекратились даже, когда они оказались на морозном воздухе.

Положив ладонь поверх руки Олимпии, покоившейся на его локте, Франсуа, постарался удержать собственную дрожь, чтобы не показаться ей избалованным неженкой. До кареты графини, стоявшей прямо перед ступеньками ратуши, оставалось пройти лишь несколько шагов. Но, какими же долгими они оказались, когда следом за ними семенили Вильфранш со своей супругой, их обе дочери, не пожелавшие оставаться в стороне от эпохальной сцены проводов Великой графини де Суассон, и магистрата славного города Дижона практически в полном составе.

Франсуа даже оглянулся, опасаясь, что толпа провожающих не выпустит из своих тисков Симонетту. Но, та показалась не верху лестницы под руку с дю Плесси-Бельером, оказывавшим ей такое почтение, словно шедшая рядом с ним дама и впрямь была княжеского рода сродни самой графине де Суассон.

- Ну, наконец-то, - послышалось ворчание кучера, поспешившего спрыгнуть с козел, чтобы открыть дверцу кареты.

По характерному скрипу снега, Франсуа сообразил, что нижние ступеньки и площадь возле ратуши успело занести свежими сугробами. Он, не задумываясь, подхватил Олимпию на руки и прижал к груди, на случай, если это проявление галантности сочтут за посягательство.

- Простите мне эту вольность, - прошептал Виллеруа, не успев повернуть лицо в сторону, так что, его губы почти коснулись ее щеки, вспыхнувшей ярким румянцем то ли от мороза, то ли от гнева.

- Я не хочу, чтобы Вы промочили Ваши чудесные туфельки, - пояснил он, когда они оказались внутри кареты.

427

Звезды, она и не ожидала, что на улице будет так холодно! В ратуше тоже было промозгло, и дуло из всех окон, но вино и танцы оказались весьма недурственным способом согреться. Но стоило им с Виллеруа шагнуть за дверь, и Олимпия чуть не задохнулась ледяным воздухом, обжегшим горло и легкие. Подбитый мехом плащ, в который ее услужливо закутали перед выходом, увы, не закрывал лицо, и, слушая вполуха словоизлияния де Вильфранша и его семейства, графиня с ужасом думала о том, на что будет похожа ее кожа завтра утром. Краснота, сухость и цыпки! Никакой крем не спасет.

Ужасный ветер жег щеки и забивался в складки плаща, остужая разогретое танцами тело - Олимпия поймала себя на том, что дрожит так сильно, что может лишь кивать в ответ на прощальные пожелания дижонцев. Слава богу, Виллеруа нашел в себе силы что-то сказать - должно быть, за время вынужденного отдыха в Лионе успел уже привыкнуть к этим жутким морозам. Маркиза вообще трудно было назвать "южным цветком" в отличие от нее - он вдруг подхватил Олимпию на руки, легко, даже не выдохнув при этом, так что она не успела возмутиться столь бесцеремонным обхождением, как оказалась в карете.

- Полноте, это было лишнее, - слова с трудом срывались с заиндевевших губ, окутанные легкими облачками пара, заметными даже в темноте кареты. - Не делайте так больше, слышите, маркиз?

Она лукавила - в крепких объятиях Виллеруа оказалось на удивление тепло, и теперь, откинувшись на холодную спинку сидения, она отчаянно жалела о кратком мгновении тепла.

- Боже, отчего же не растопили жаровню! Ба, понимаю - должно быть, мой кучер ждал, что я сяду в ту же карету, в которой приехала. Что ж, маршалу повезло в отличие от нас. Эй! - она постучала в стенку кареты, повышая голос. - Эй, гони!

Карета рванула с места так резко, что Олимпия повалилась на своего спутника, но вместо того, чтобы отпихнуть Виллеруа и отодвинуться, крепче прижалась к маркизу и спрятала лицо в меховой воротник плаща.

- Обнимите меня, друг мой. Иначе вы рискуете привезти в гостиницу ледяную статую графини де Суассон,
- пробормотала она в теплый мех и чихнула.

428

- Ну и ну, - привычным дурашливым тоном усмехнулся Франсуа, едва подавив зубную дробь.

В карете было стыло и холодно, так что хотелось немедленно съежиться в комочек. А лучше всего прижать к груди сидевшую рядом Олимпию и согреться вместе. Будь на ее месте Симонетта, Франсуа ни секунды не задумался бы, но, после суровой короткой отповеди графини, такой поступок наверняка был бы расценен как...

Он не успел осознать еще всю бездну несчастий, которые навлек бы на себя этим вольным поступком, и даже не успел прочувствовать холод как следует, когда снова ощутил тепло у себя на груди.

- Конечно же, дорогая графиня, - шепнул он в разметавшиеся по плечу мягкие кудри и крепче обнял прижавшуюся к нему Олимпию, чтобы скрыть собственную дрожь от холода и волнения, закравшегося в его душе. - Я никогда не прощу себе, если Вы подхватите простуду по моей оплошности. Мне следовало распорядиться о жаровне в Вашей карете, - пробормотал он уже гораздо тише.

В карете графини было просторно и даже уютно, и, если бы не холод, то поездка от ратуши в гостиницу укачала бы их до крепчайшего сна. И может быть именно так и произошло, но, обнимая графиню, Франсуа не решался посмотреть в ее глаза и проверить, задремала ли она. Он, молча, смотрел в темноту перед собой и слушал тихое дыхание женщины, которой пытался отдать все тепло своего тела. Свист ветра и мерный шелест колес, катившихся сквозь свежевыпавший снег, звучали на удивление умиротворяюще, а мелодия колокольчиков на сбруе лошадей, весело кативших карету по запутанным дижонским улочкам, казалась музыкальным шедевром после грохота фанфар и скрипичного визга оркестра на балу у магистрата. Все было словно в одной из тех сказочных историй, которые так полюбились парижскому свету с легкой руки прочно воцарившихся в модных кругах литераторов.

- Приехали! - прокашлял с козел кучер, но, Франсуа даже не смог пошевелиться. Плащ, в который они с Олимпией закутались вместе, чтобы спастись от холода, заледенел от ветра и снежинок, проникавших в карету через неплотно задернутую шторку окна.

- Господин полковник! - дверь распахнулась и тут же сильный порыв ветра ударил ее о стенку кареты. Ранкур, стоявший у подножки, чертыхнулся и подал руку маркизу, чтобы тот мог выйти первым.

- Простите меня еще раз, дорогая графиня, - проговорил Франсуа, как только почувствовал, что его ноги по щиколотки утонули в сугробе. - Но, так будет лучше. Если Вы будете сердиться на меня, я клянусь, не покажусь Вам на глаза до самого Лиона.

С этими словами он подхватил Олимпию на руки, прежде чем услышать слова согласия или отказа. Донеся ее до ступенек гостиницы, он не опустил ее, но пронес дальше внутрь и пошел вверх по лестнице, пока не остановился на предпоследней ступеньке.

Темнота, в которую были погружены лестница и коридор второго этажа, спасала их обоих от конфуза. Но, было невозможно разглядеть, которая из множества дверей вела в комнату графини.

- Черт, - прошептал Франсуа и оглянулся вниз, нетерпеливо высматривая, когда же поднимется Ранкур или кто-нибудь из слуг, чтобы посветить им. - Не на ощупь же нам искать нужные двери.

429

- И все же, в моей карете или вместе с графиней? Как пожелаете, моя дорогая, - простучал зубами дю Плесси, стиснув локоть Симонетты так крепко, что это было больше похоже на судорогу.

- Вы думаете, у меня есть выбор? - скептически хмыкнула рыжая "княгиня", наблюдая за тем, как захлопывается украшенная савойским крестом дверь. - Если бы не это столпотворение...

Она поежилась, потому что толпа, хлынувшая назад после исчезновения графини в недрах кареты, снова перекрыла им с маршалом пути к отступлению. А отступить хотелось - Симонетту тоже начало потряхивать на ночном ветру, тогда как дю Плесси била откровенная дрожь.

- Ах, да пропустите же нас! - добавив пару выразительных итальянских словечек, возмутилась она и - о чудо! - на место отъехавшей кареты из темноты выдвинулась новая.

Посиневший от холода лакей распахнул дверцу, и Симонетта, кинувшись к желанной цели, взвизгнула, утонув обутыми в легкие туфельки ногами в ледяном сугробе.

- Господи Иисусе, что за скверная ночь! - бормотала она, устраиваясь на теплом сидении, с которого сняла и переложила на противоположную банкетку теплую грелку. - Слава богу, что в карете тепло! Скорее, Ваша Милость, залезайте, пока все не выстудили.

С этими словами Симонетта буквально втащила окоченевшего маршала в карету, дернувшуюся и тронувшуюся с места, едва за дю Плесси с грохотом захлопнулась дверь.

- Вот, держите, - она плюхнула мужчине на колени грелку, подложив под нее край меховой полости, которой закутала ноги им обоим. - Вольно ж вам было отправиться на бал налегке, Ваша Милость. Да еще и в туфлях. Небось, тоже промокли по самые лодыжки, как и я, сознавайтесь. Ох, сейчас бы глоточек аквавиты, но в вашем экипаже, небось, такой роскоши не водится.

Тепло от грелки и поблескивающей багровыми сполохами жаровни медленно ползло вверх по ногам, и на лице Симонетты потихоньку расцвела блаженная улыбка. Единственное, о чем она сейчас жалела, так это о том, что поддалась уловке дю Плесси и лишила себя и хозяйку удовольствия натанцеваться вдоволь.

430

Горячая грелка обожгла бы его колени, если бы не меховая полость, которую Симонетта предусмотрительно подложила под нее. Но, Франсуа-Анри не сразу почувствовал жар от грелки, из-за сильной дрожи и леденящего самое душу морозного холода. Он сжался под плащом и лишь через некоторое время начал ощущать свое тепло, разливавшееся по телу, пока карета катилась по извилистым улочкам, утопая в снегу чуть ли не до осей передних колес.

- Глоточек... - рассеянным голосом пробормотал он, в ответ на услышанное упоминание аквавиты. - Если Вы изволите протянуть руку к боковому ящику, то вполне возможно, там может оказаться непочатая фляга с арманьяком. Я всегда держу его там на всякий случай.

Все это он высказал твердым и вполне убедительным, как ему казалось, тоном. Однако, из-за охватившей его дрожи, его челюсти едва слушались его, так что, ему пришлось трижды повторить все сказанное, прежде чем с его уст слетело нечто более вразумительное, чем бессловесное мычание.

Хорош же кавалер, если от холода не способен и двух слов связать, подумал он про себя, стараясь не смотреть в лицо Симонетты, которая, наверняка, умирала от душившего ее смеха. Впрочем, если бы маршал удосужился взглянуть на свою попутчицу, то убедился бы в том, что февральский мороз не делал различий между мужчинами и женщинами, одинаково вымораживая и тех, и других.

- Придвиньтесь ближе ко мне, - предложил он через некоторое время и сам обнял Симонетту за плечи одной рукой, а другой поправил на ней тонкий плащ, годившийся разве что для прогулок по закрытым от всех ветров и снегов оранжереям.

- Вы вся дрожите, как лист. Возьмите же, - он протянул руку через всю карету и выудил фляжку с арманьяком из дверного ящика. - Выпейте. Это лучшее средство от замерзания насмерть, - посоветовал он, но, справедливости ради поправился. - Почти, лучшее. Смотрите-ка, почти приехали уже. Надо только дождаться, когда нам откроют. Я пронесу Вас на руках. Не возражайте. Мало будет с нас толку завтра утром, если мы оба промочим ноги дважды в этом проклятом снегу.

431

В первый момент Олимпия была даже рада повторной галантности маркиза - за то время, что карета катилась к гостинице, ее ноги, обутые в легкие бальные туфельки, успели совсем заиндеветь, и она всерьез опасалась, что, заставь ее сделать шаг, и она просто упадет, не сумев пошевелить ими. Но когда Виллеруа широким шагом миновал полутемную залу первого этажа и, не останавливаясь, запыхтел вверх по лестнице, графиня заволновалась. Вырываться она не рискнула, это было бы ниже ее достоинства, да и опасно на погруженной в темноту лестнице, но там, где бессильны действия, можно бороться словами.

- Мою дверь вам точно искать не придется, - оказаться в темноте на руках у мужчины было, без сомнения, весьма романтично, вот только настроение мадам де Суассон, промерзшей насквозь и мечтающей сейчас не о мужских объятиях, а о жарко натопленном камине, шерстяных носках и нагретых простынях, было далеко от романтики. - Прошу вас, маркиз, опустите меня на пол. Я глубоко признательна вам за то, что мне не пришлось мочить ноги в снегу, но всему есть предел. Полагаю, что сейчас под вашими ногами вполне сухое дерево, и нужда в вашем рыцарском порыве всяко отпала.

Прозвучало, пожалуй, слишком сухо, даже ядовито. Олимпия недовольно поморщилась в темноте - таким тоном следовало разговаривать с дю Плесси, а Виллеруа совсем не заслужил подобного обращения. Однако положение с каждой секундой становилось все более неловким и двусмысленным, она словно чувствовала смущение маркиза и оттого и сама ощущала непривычное смущение.

- Ну же, друг мой, прошу вас. Уверяю, я вполне способна дойти сама.

В эту явную ложь Олимпии верилось с трудом, но лучше ковылять и спотыкаться, чем... она представила себе, как Виллеруа входит с ней на руках в ее комнату и опускает ее на кровать, и лицо и шею залила горячая волна. Звезды, только не это!

Внизу послышался шум - должно быть, подъехала вторая карета. Не хватало только, чтобы их с маркизом застали в темноте вдвоем! Забыв об опасности и осторожности, графиня толкнула Виллеруа в грудь и попыталась высвободиться.

- Пустите! Немедленно! - зашипела она, отбросив всякие попытки быть любезной к старому другу.

432

- Простите, - только и смог выдавить из себя смущенный до крайности Франсуа. В двусмысленном положении, в котором они оказались, его пылкое воображение рисовало ему чересчур откровенные возможности, которые сводились не только к страстным поцелуям в кромешной тьме.

Он поднялся на последнюю ступеньку и намеревался опустить Олимпию. Но, в ту самую минуту она с силой толкнула его в грудь в попытке высвободиться. Опасаясь потерять равновесие, стоя на кромке верхней ступеньки, Франсуа еще крепче прижал ее к себе, вместо того, чтобы ослабить объятия.

- Пустите! Немедленно! - эти слова вызвали бы краску стыда на щеках маркиза, если бы он уже не сгорал от смущения и стыда за собственную неловкость.

На этот раз он уступил просьбе графини и отпустил ее от себя, все еще удерживая за руку.

- Подождите, - вдруг прошептал он и, вместо того, чтобы позволить ей самой отыскать в темноте нужную дверь, шагнул вперед нее.

- Лучше я первый, - он резко дернул за ручку первой же попавшейся двери и распахнул ее настежь, невзирая на тихий голос, шептавший ему о разумной предосторожности. - Это... ох, это и есть Ваши комнаты. Как хорошо, что мы нашли их.

Чувство облегчения, сменившее опасения того, что в комнате графини их могла поджидать засада, мгновенно стерло смущение с лица маркиза. Он решительно прошагал в гостиную комнату графини и отыскал лучину на каминной полке. Он наклонился к весело потрескивавшему в камине огню и разжег лучину, чтобы затем зажечь свечи в канделябрах на каминной полке и широком обеденном столе.

- О, а Вас тут ждали, - улыбнулся он, заметив расставленные на столе корзинки всевозможных размеров, прикрытые салфетками из грубой льняной ткани. - Это же те самые пироги, которые я заказал! Ого, они прислали даже больше, чем я потребовал. И это только к вечеру... то есть, к ночи. А завтра утром прибудут еще.

Он обернулся к графине, приглашая ее взглянуть на румяные, запеченные с корочкой знаменитые дижонские пироги, совершенно позабыв про неловкость, которую оба испытывали всего минуту назад в темном коридоре.

Торопливые шаги на лестнице должно быть принадлежали прислуге, спешившей за приказами... или же Симонетте и маршалу? Чуть покраснев в области щек, Франсуа с любопытством посмотрел в коридор, а затем на дверь в опочивальню графини. Мысли об обещанной демонстрации обращения с деликатнейшими чулочками, всколыхнули самые потаенные чувства в груди молодого полковника, так что его голубые глаза зажглись в улыбке предвкушения.

- Нет, это шаги мадемуазель Симонетты, - шепнул он. - Так я уже пойду? - вдруг заторопился он, спеша поскорее освободить от своего присутствия графиню, что способствовало бы и их скорейшему свиданию с очаровательной рыжеволосой субреткой.

Отредактировано Франсуа де Виллеруа (2018-11-15 23:22:48)

433

- Grazie! - пропела Симонетта и спорхнула с рук дю Плесси на ступени, оставив на щеке маршала легкий поцелуй.

Мельком подумала, что он все равно не оценит, и побежала наверх, где ждали камин, тепло и вечерний туалет графини. Разумеется, этими тремя пунктами список ожидающих рыжую камеристку Очень Важных Дел не исчерпывался, и эти не поминаемые всуе дела изрядно подстегивали, так что по лестнице Симонетта практически взлетела, не чуя под собой ног (последнее скорее от холода, потому что мокрые чулки так и не успели просохнуть, пока они ехали в карете).

- Как, синьор полковник, и вы здесь? - влетев в открытую дверь, проливавшую свет в темный коридор гостиницы, развенчанная обратно в субретки "княгиня" уперла кулачки в бока и с подозрением уставилась на обнаружившегося в комнате графини де Суассон мужчину. Будь на месте Виллеруа кто другой, Симонетта бы чинно извинилась за бурное вторжение, а на маркиза она просто замахала руками, как на нашкодившего сорванца.

- Ступайте, ступайте к себе, синьор. Время позднее, нам всем уже пора ложиться, - озорница искоса глянула на госпожу - не возразит ли, не потребует и от маркиза остаться, но та уже опустилась в придвинутое к камину кресло и нервно теребила кружево на запястье, не спеша одергивать зарвавшуюся камеристку.

Осмелев окончательно, Симонетта присела в глубоком реверансе, выставляя вперед изящную ножку в мокрой туфельке.

- Доброй ночи, синьор полковник, - и решительно ухватилась за дверную ручку, всем своим видом выражая намерение как можно скорее закрыть ее за Виллеруа.

434

Неожиданный поцелуй в оказался довольно действенным пробуждающим средством на морозном февральском воздухе. Холодную щеку приятно согревал след от дыхания Симонетты, выпорхнувшей из его объятий, едва они достигли ступенек крыльца. Улыбнувшись вслед неисправимой кокетке, маршал рассеянно провел рукой по лицу, тут же поморщившись от холода собственного прикосновения. Нет, решительно, нужно было спасаться от мороза и самым действенным способом, было поскорее нырнуть в согретую постель!

Вот только постель ему вряд ли кто-нибудь обогревал. На такое редкое внимание к гостям постоялого двора рассчитывать не приходилось, а особенных визитов дю Плесси-Бельер не ожидал в эту полночь. И потому, несказанно удивился, когда, поднявшись в кромешной тьме по крутым ступенькам лестницы, он увидел полосу яркого света, отбрасываемого через проем приоткрытой двери, как ему показалось его же комнаты. Печатным шагом он быстро прошел по коридору и, оказавшись в полосе света, едва не столкнулся с дверью, распахнувшейся целиком и настежь.

- О, маркиз! - от неожиданности и дю Плесси-Бельер на секунду утратил обычный небрежный тон, а на лице его отразилось недоумение - это была не его комната, а графини. Но, еще большее удивление вызвала поспешность, с которой полковник покидал ее. Неужели Виллеруа так скоро и резко выставили вон? Что произошло между ним и Олимпией?

- Надеюсь, Вы не слишком намерзлись по дороге из ратуши, моя дорогая. Желаю Вам доброй ночи, - не отходя от двери, произнес маршал так громко, что ему могли бы ответить даже слуги, спавшие в своих комнатках на первом этаже за кухней.

С этими пожеланиями маршал церемонно поклонился сидевшей в кресле возле камина графине, пусть и оставаясь незамеченным ей. Каждый жест, каждая выверенная придворным этикетом фраза оттягивали время и позволяли ему смотреть в ее сторону, любуясь изящным изгибом шеи, тяжелыми локонами, выбивавшимися из прически на открытое белоснежное плечо... Он мог бы вообразить себе ответ, который никогда не прозвучит... или может быть? Все-таки?

- Судари... - в приоткрытую дверь одной из комнат вдалеке по коридору высунулась взлохмаченная голова. - Ежели вы уже вернулись, так я велю снять караул. А то, этот малый заявил, будто бы к самой графине у него дело имеется.

- Какой еще малый? - Франсуа-Анри отошел от двери в комнату графини и потерялся в темноте длинного коридора. Волшебство момента мгновенно растаяло, когда он снова оказался в темноте.

- Кто такой? Что у него за дело?

- Так он из местных. Работает здесь. А говорит, будто бы господин полковник за него слово замолвить обещался перед Ее Светлостью, - пояснил Дюссо, которого можно было с трудом узнать в темноте из-за заспанного вида. - До утра будто бы не дождется. Тоже мне, гонец марафонский.

435

- И я. Здесь, - смущение красит девиц, как известно, а вот на щеках молодых мужчин оно оставляет ярко красные пятна, вызывающие скорее смех, чем симпатии. Впрочем, симпатии всегда были на стороне молодого полковника, так что, он улыбнулся в ответ на смелую атаку со стороны Симонетты и с покорным видом двинулся к распахнутой двери.

Проходя мимо нее, присевшей в глубоком реверансе, Франсуа игриво опустил взор долу, желая разыграть нашкодившего сорванца, но тут же его взор уперся в изящную ножку, показавшуюся из-под юбки.

- Доброй ночи, мадемуазель, - сказали его губы, но в глазах, загорелось совсем иное пожелание, и спокойствия рыжеволосой кокетке оно точно не сулило. - До... - он хотел уже уточнить, насколько скоро он ждал встречи с ней. Но, едва успел притормозить в дверях, чтобы не столкнуться нос к носу с дю Плесси-Бельером.

- О, маршал! - в тон ему и с точно таким же недоумением воскликнул Виллеруа. Интересно, а на что это надеялся его друг, пытаясь ворваться в комнаты графини в столь поздний час? В голубых глазах мелькнула озорная улыбка, и Франсуа обернулся, тут же встретившись взглядом с Симонеттой.

- До скорого, - шепнули его губы и он протиснулся между дверью и застывшим у порога Плесси-Бельером.

- Судари, - послышался чей-то хриплый спросонья голос, в котором можно было с великим трудом и только напрягши воображение узнать голос их бравого сержанта.

- Дюссо? Что еще стряслось? - спросил Франсуа, но сержант сам заговорил о человеке, просившем аудиенцию у графини.

- Ба! Да я же, знаю, о ком он, - сказал маркиз и посмотрел назад, на сидевшую в своем кресле Олимпию. - Этот человек уже просил меня об аудиенции у графини. Но, сударь, - он повысил голос и повернулся к Дюссо. - Уже слишком поздно. Пусть он явится ко мне утром. Я попрошу Ее Светлость принять его. Не раньше, чем к завтраку. Так и знайте, Дюссо, - поспешил уточнить он, чуть ли не затылком ловя взгляды, обращенные к нему Симонеттой. - К завтраку же!

- Но, месье полковник, боюсь, что дело крайнее.

- Нет, сержант, - ответил маркиз уже более жестким тоном, предназначенным для ушей Годара-младшего. - Я сказал, утром. И да, коль уж это крайнее дело, то проследите, чтобы караульные ночью не спускали глаз с него.

- Понял.

Переглянувшись с дю Плесси-Бельером, у которого вид был такой, что с него можно было высекать мраморное изваяние ангела, свергнутого из райских кущ на землю грешную.

- Доброй ночи, дорогой маршал, - тоном, каким обычно внимательный доктор дает совет своему пациенту, пожелал Виллеруа. И только, пройдя мимо двери в комнату графини, он нарочито громко кашлянул и как бы невзначай сказал. - И самых шелковых снов! О, я жду от этой ночи столько же волшебства, сколько от тех диковинных лавок, которые мы посетили.

Услышала ли его Симонетта? Не дожидаясь ответа дю Плесси-Бельера, Франсуа прошел к себе. В его комнате было светло от весело потрескивавшего огня в камине. Наверняка истопник постарался по распоряжению заботливой Симонетты. Вот только... маркиз застыл в нерешительности перед зеркалом, машинально поправляя волосы, изрядно примятые под шляпой... вот только, придет ли она к нему или будет дожидаться его у себя? Его взгляд скользнул на дверцу, чуть меньше, чем та, которая вела в коридор. Этой дверцей пользовалась прислуга, чтобы принести лишних поленьев для камина и воды для умывания. Этой дверцей мог воспользоваться и он сам...

436

Моя дорогая! Губы возмущенно дрогнули - Олимпия едва не выкрикнула на всю гостиницу, что запрещает дю Плесси обращаться к ней с подобной фамильярностью, но это было... это было бы чересчур, и она сдержалась, пообещав себе при первой же возможности сообщить ему об этом тихо, но настойчиво.

Сонливость, напавшая на нее исподтишка, стоило промерзшей до костей женщине оказаться у растопленного камина, улетучилась в один миг - спасибо маршалу. Олимпия резко поднялась, гневно глянула в темноту коридора за дверью, не успевшей закрыться после ухода Виллеруа.

- Затвори дверь, Симонетта, - велела она по-итальянски. - И никаких аудиенций на сегодня. Я желаю лечь. Немедленно.

Руки потянулись к волосам, вынимая шпильки, одну за другой, пока высоко уложенные кудри не пролились тяжелым водопадом на плечи. Симонетта засуетилась, снимая плащ и стягивая перчатки, прежде чем подбежать к госпоже и помочь раздеться.

- Иисусе, да вы ледяные совсем, мадонна! - пальцы камеристки, коснувшиеся шеи, показались Олимпии горячими - верное доказательство того, насколько она замерзла. Если бы не Виллеруа...

Воспоминание о долгих минутах, проведенных в объятиях маркиза в карете, а затем на темной лестнице, тревожило и смущало - должно быть, потому, что она уже несколько дней была в пути, оставив позади унылую опочивальню губернаторского дворца в Суассоне и законные, но оттого не менее приятные супружеские объятия. Нет, лучше не думать о мужчинах. Вовсе.

Графиня вздохнула и отдалась на волю опытных рук Симонетты, мечтая о той минуте, когда нырнет под согретое на ночь одеяло и пригубит горячее вино с медом. И спать!

437

Никогда еще вечерние хлопоты не спорились в руках синьорины ди Стефано так скоро. Ловкие пальцы синьорины порхали сами собой, а в ушах все звучал голос Виллеруа, полный обещаний волшебства. Она и оглянуться не успела, как синьора контесса оказалась в постели, завернутая для пущего тепла в шерстяную шаль, все свечи - потушены, а вино подогрето и налито в стеклянную чашу, оправленную в дерево, чтобы не обжигать руки.

Осталась самая малость: взять в отведенном ей чуланчике рядом со спальней графини припрятанный еще с вечера сверток с покупками и...

Раскладывая платье графини перед камином, чтобы не остыло до утра, Симонетта опасливо покосилась на хозяйку, но та уже спала, свернувшись в клубочек и оставив пустую чашу рядом, на белоснежной простыне. Камеристка на цыпочках подкралась к кровати, забрала чашу и, вылив в нее остатки благоухающего специями вина, с наслаждением сделала глоток. Божественное тепло и сладость разлились по телу, и будь она в комнате одна, непременно запела бы. А так пришлось молча снимать жесткую парадную робу, чтобы накинуть поверх тончайшей сорочки (белье у кокетки Симонетты было не многим хуже, чем у самой мадам де Суассон) теплый халат, за полой которого уютно спрятался сверточек с чулками.

Возле двери Симонетта помедлила, размышляя, следует ли ей запереть графиню снаружи. Оставлять дверь открытой ей не хотелось, уж больно много набралось в гостинице мужчин. Будь с ними на этаже один Плесси-Бельер, она бы еще подумала - вот кому преграждать доступ в хозяйскую спальню она бы не стала, пожалуй. Но кроме маршала и полковника по соседству обреталась еще дюжина гвардейцев, не говоря уже о загадочном человеке, желавшем встретиться с мадам де Суассон. Нет, решительно, дверь следовало запереть!

Симонетта уже потянулась за ключом, когда взгляд ее упал на незаметную узкую дверцу в одном из углов. Вот оно! Пусть ключ в двери остается изнутри, на тот случай, если синьоре контессе вдруг вздумается прогуляться в ночи (в этом месте ночную тишину нарушил тихий смешок), а вот дверь для прислуги можно спокойно запереть снаружи.

Приняв сие воистину соломоново решение, рыжая авантюристка взяла последнюю не потушенную свечу и юркнула в узкий коридорчик, повернув за собой ключ. Теперь осталось только отыскать комнату маркиза, не попав по случайности к кому-нибудь еще.

438

Да! Это же была прекрасная идея, воспользоваться коридором для прислуги, чтобы не выдать честное имя мадемуазель Симонетты. Наверняка в ее комнатке была такая же дверца... или нет?

Вертя головой, в поисках такого, казалось бы, простого решения, Франсуа вдруг заметил в помутневшем в ночных сумерках зеркале собственное отражение и замер. На него смотрел истомившийся от нетерпения юнец с огромными широко распахнутыми глазами и глупейшим выражением на лице.

- О нет... нет-нет, надо привести себя в порядок! - пробормотал он и решительно подошел к туалетному столику.

Глядя на свое отражение в причудливом тройном зеркальце, стоявшем перед ним, он машинально провел пятерней по шевелюре, взлохматил ее, а затем пригладил, стараясь придать небрежность, да. Но, строго упорядоченную небрежность. Затем, насупив брови, он сурово посмотрел в глаза самому себе, усмехнулся. Еще раз. Ага! Вот теперь он перестал выглядеть как щенок, заждавшийся, когда же его возьмут на прогулку. Что же еще?

Проведя теперь уже гребнем по волосам, Франсуа заметил широкую постель под высоким пологом, казавшуюся гротескной в отражении зеркала. Постель была разобрана, даже уголок одеяла призывно отогнут в сторону, словно приглашая... ко сну? А что же он?

Поднявшись с табурета, Виллеруа прошелся по комнате, то и дело оглядываясь на свое отражение в зеркале, а потом на себя. Он все еще был в тяжелых кавалерийских сапогах и одет в камзол, дорожный, к слову сказать. Вид его, хоть и щеголеватый, все-таки ничем не напоминал те изящные камзолы, к которым он привык в придворной жизни.

Звать на помощь прислугу он не стал, решив, что и сам способен справиться с нехитрыми, как ему казалось, приготовлениями к ночному приключению. Так что, усевшись верхом на табурет, он стянул с себя сапоги, что далось ему гораздо тяжелее, из-за того, что добротная кожа на голенищах, успев задубеть на холоде, сжала его лодыжки едва ли не намертво. После этого Франсуа сбросил с себя камзол и жюстокор, стянул чулки, и остался в панталонах и нижней сорочке, достаточно плотной, но не спасшей бы его от холода, если бы не жарко растопленный камин.

Он омыл ноги в остывшей до почти ледяного состояния воде, которая оставалась в кадке еще с вечера. Затем, наскоро растершись оставленной на стуле простыней, все еще сырой после вечернего омовения, он побрызгал на волосы ароматной водой из маленького серебряного тазика, предназначавшейся для умывания лица. Проведя гребнем по намокшим волосам в очередной раз, он напоследок оглядел себя в зеркале и, оставшись доволен результатом нехитрых процедур, направился к маленькой двери.

Выглянув в коридор, он тогда только подумал о том, что там царила кромешная тьма. Следовало вернуться и взять хотя бы одну свечу, но... дверь за его спиной легонько скрипнула и закрылась. Оставшись в кромешной темноте, Франсуа поспешил назад, не подумав даже, в которую из дверей ему следовало ворваться.

Вдруг темнота вокруг него рассеялась. Оглянувшись, он увидел источник света в глубине коридора, а затем и женский силуэт в белом.

- О, какое счастье, что у Вас есть свеча! - возбужденным шепотом воскликнул Франсуа и поспешил к Симонетте.

- Давайте я понесу ее, - предложил он, но прежде чем помогать, оставил нетерпеливый поцелуй на щеке и губах мадемуазель, невзирая на опасную близость потрескивавшего огонька свечи, которую та держала в вытянутой руке.

439

Резкий тон и приказ затворить двери перед самым его носом обескуражили бы любого, но Франсуа-Анри только позволил себе короткий вздох и развернулся спиной захлопнувшейся двери и кивнул Виллеруа. Заботливый, нет, даже настоятельный тон маркиза не мог скрыть очевидное.  Ему-то достались и улыбка и последние пожелания доброй ночи от прекрасной графини. И, по-видимому, Виллеруа, как настоящий друг, чувствовал глубокую размолвку между графиней и маршалом, сочувствуя обоим.

Уверенный тон Виллеруа успокоил маршала. Если маркиз был уверен в том, что дело этого странного просителя могло подождать до утра, то тем лучше. Не слишком-то благоразумно давать аудиенции в столь поздний час, к тому же, незнакомцам, не позаботившимся о том, чтобы составить хотя бы частично свое прошение на бумаге.

- Провинциалы, - произнес дю Плесси-Бельер так тихо, чтобы его не услышали. - Доброй ночи, маркиз, - в его глазах мелькнула понимающая улыбка. - Шелковые сны, - усмехнулся он. - Такой поэзии я уже давно не слышал. Вы нисколько не потеряли свой дар очаровывать, друг мой. В Париже скучают по Вас. Вас встретят с фейерверками и празднествами в Вашу честь. Можете быть уверены.

Не спеша уйти в свою комнату, маршал шагал по коридору нарочито медленно, а оказавшись о двери, не спешил нажать на ручку и повернуть ключ. И все же, медлить дольше не имело смысла - от двери комнат, которые занимала Олимпия и ее камеристка, не было слышно ничего. Ни веселых голосов, ни смеха... ни бойкого перестука каблучков... ничего, словно, графиня так и уснула в своем кресле, а верная Симонетта не решалась разбудить ее.

Или нет! Глухой щелчок запираемого замка раздался так резко, что Франсуа-Анри вздрогнул и обнаружил себя задремавшим, прижавшись щекой к неплотно запертой двери своей комнаты. С трудом отделившись от двери, он запер ее, оставив ключ в замке, и прошел к камину, на ватных от холода и онемения после продолжительного стояния на одном месте ногах. Все тело ломило и одновременно кололо тысячью иголочек, словно его положили на раскаленную решетку в дознавательских подвалах Шатле. Он протянул руки над угасавшим уже огнем, в надежде согреться.

Все. Глухая ночь упала на Дижон, окутав его метелицей и морозным ветром. Тишина. Ничто не предвещало тревог, так что, можно было выспаться в просторной и теплой постели. Так маршал и поступил, наскоро раздевшись и запрыгнув в постель, оказавшуюся на удивление теплой, не смотря на то, что камин уже давно догорал, и комната остывала с каждой минутой. Оставалось только зажмурить глаза и прогнать прочь все мысли... все... только не о Ней.

А кто это там в коридоре? Чуткий слух Франсуа-Анри уловил тихий шепот и шорох шагов в коридоре для прислуги. Неужели новые постояльцы прибыли? Или...

Откинувшись на подушку, он тихо рассмеялся, вспомнив поэтичную фразу Виллеруа о шелковых снах... так вот, значит, о каких снах шла речь - это же было условным сигналом. Не иначе! И кто же та счастливица, кого влюбчивый полковник избрал в возлюбленные на ночь? Ответ был очевиден, ведь всю дорогу после их встречи, эти двое не сводили счастливых и жадных взоров друг с друга. Украдкой, к тому же. Ну, прямо, как какой-нибудь юный школяр и прехорошенькая монастырская пансионерка.

- Удачи, полковник, - прошептал Франсуа-Анри, как ни странно, на этот раз, утопая во сне... быть, может, потому что, хоть кто-то был по-настоящему счастлив в эту ночь.

440

Знакомый широкоплечий силуэт в слабом мерцании свечи Симонетту не испугал и не удивил, разве что улыбнуться довольно заставил. Похвальное (и многообещающее) нетерпение маркиза заслуживало всяческих похвал. Но вот предусмотрительность... Хотя когда это Виллеруа отличался благоразумием?

- Ох, что же это вы, синьор марчезе, никак меня отправились искать? И без света? - она с укором покачала головой, не даже не пытаясь увернуться от объятий в узком коридорчике, явно не рассчитанном на рослого мужчину в расцвете сил. - И как это вы собирались в темноте угадать, куда стучаться, интересно?

Виллеруа было не до ответа, он уже нашел улыбчивые губы и прекратил поток насмешливых упреков старым, но до сих пор безотказно действующим на женщин способом. Способ был всем хорош и пришелся рыжей ворчунье весьма по душе, вот только горячие поцелуи плохо сочетались с горящей свечой, опасно задрожавшей в руке маркизовой добычи. Плавленый воск побежал вниз и капнул на сжимавшую подсвечник руку.

- Ай! - взвизгнула Симонетта, отпихивая от себя неуемного любовника. - Да что же вы такой ненасытный-то, право! Мы же чуть не сгорели, и совсем даже не от любви. Вот, держите-ка, раз сами напросились.

Сердито надув губки, она сунула свечу Вилерруа и принялась дуть на обожженную руку.

- Ну, что же? Мы так и будем тут стоять? Ведите нас, Ваша Милость. Которая из дверей ваша?