Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Фонтенбло. Парадный Двор и Большая Лужайка перед дворцом


Фонтенбло. Парадный Двор и Большая Лужайка перед дворцом

Сообщений 101 страница 120 из 151

1

Пять часов после полудня, 04.04.1661.


https://img-fotki.yandex.ru/get/467152/56879152.4e0/0_12c08b_1d2124a7_orig

101

Будут ли у нее дела в Париже настолько срочные, чтобы оставить двор, а главное, Ее Величество, ради того, чтобы сопроводить бедняжку Франсуазу д'Отрив? Мадам де Ланнуа задумалась, взвешивая все плюсы и минусы перспективы собственного отъезда. Плюсом была возможность проветриться и дело было вовсе не в затхлом воздухе, царившем в старинной резиденции французских королей, а скорее в отравляющей атмосфере соседства сразу несколько дворов - молодой и старой королевы, а также новоиспеченных герцога и герцогини Орлеанских, и это не говоря о свите самого короля. Плюсом была также возможность без помех и лишних расспросов со стороны любопытствовавших кумушек из свиты Ее Величества навестить лучшие лавки в Марэ, а еще лучше пригласить давно уже зарекомендовавших себя торговцев прямо в отель Ла Мот, в том числе и лучшего парижского парфюмера, синьора Гатто вместе с его знаменитыми настойками и лекарственными мазями, с которыми не могли сравниться снадобья всех парижских аптекарей вместе взятых.

Но минусов оказалось гораздо больше - вдали от двора мадам де Ланнуа рисковала упустить из виду многие важные события и потерять ниточки событий - даже один день отсутствия мог привести к полному неведению, а герцогиня привыкла быть в курсе всего и если уж полагаться на чьи-то слова, то исключительно сержанта Дезуша, а также своей камеристки, пугливой до смерти, но страшно любопытной и к тому же обладательницы невероятно тонкого слуха и острых глаз. К тому же, хоть смутные события в связи с кражей шкатулки королевы-матери и прошли, всегда оставалась возможность какого-нибудь нового скандала или происшествий, когда ее присутствие в свите Ее Величества было просто необходимым. И наконец самый жирный минус был в самой поездке - мадам де Ланнуа была уже далеко не в том возрасте, чтобы трястись в карете на протяжении нескольких часов. О нет, лучше избавить молодых от перспективы созерцать кислую мину на ее лице на протяжении всего пути.

- Да, пожалуй, Вы правы, моя дорогая, - медленно произнесла герцогиня, даже не заметив, что за размышлениями упустила начало кульминационного момента церемонии, - Возможно, у меня и нашлись бы дела в Париже, но, что-то подсказывает мне, что здесь их будет никак не меньше, - в эту самую минуту мадам де Ланнуа смотрела на своего крестника, садившегося в седло высокого английского жеребца - и зачем ему понадобился весь этот цирк с лошадьми, - мысленно задалась она вопросом, хотя, ответ был ясен и без того - положение при дворе, а главное, основание для этого положения, было гораздо важнее незалеченных ран, о которых, должно быть, позабыли все, кроме самого маршала и лечившего его врача. И, пожалуй, его матери...

Встрепенувшись, мадам де Ланнуа начала поспешно оглядываться вокруг, ища глазами мадам де Руже. Что-то подсказывало ей, что это было так же бесполезно, как искать вчерашний день - если бы вдовствующая маркиза осталась в Фонтенбло, то наверняка заняла бы полагавшееся ей место на парадной лестнице вместе со всеми придворными дамами. Она не пропустила бы случай наблюдать за триумфальным возвращением королевской милости ее младшему сыну.

- Странно, мне казалось, что я знала о ее планах, - пробормотала Мари-Луиза и тут же улыбнулась мадам де Суассон, которая наверняка услышала эти слова, - Мадам де Руже. Я не вижу ее среди зрителей. А ведь такое событие, - она не стала продолжать свою мысль, интуитивно почувствовав нежелание графини обсуждать триумф ее крестника.

102

Еще мгновение назад ему казалось, что заветная ленточка у него в ладони - вот же, стоит только разжать ее, чтобы увидеть переливающийся на солнце тонкий отрез атласной ленты винно-бордового цвета. Но нет, рука девушки даже не поднялась, чтобы отвязать одну из ленточек, повязанных в кокетливые бантики на рукавах, мадемуазель де Монтале даже виду не подала, что слышала вопрос. И все-таки, ответ последовал.

Так же тихо, как только что говорил сам князь, Ора отвечала ему, чуть заметным кивком головы указав в сторону зрительниц, занявших центральную площадку парадной лестницы. От слов девушки веяло скромностью и заботой о подруге, но почему-то Ференцу послышался в них упрек. Не слишком ли открыто он выказывал свое внимание к ней, вопреки обещанию не заговаривать больше о чувствах более глубоких нежели дружеское расположение?

- Я не подумал обо всем этом, милая Ора, - прошептал Ференц, нисколько не обескураженный отказом, - Но Вы подумали за нас двоих, - улыбнулся он и выдохнул, изображая великое облегчение, - Вы подруга, каких еще поискать. Сокровище мадемуазель Луизы - вот кто Вы.

Он выпрямился, расправляя плечи, затекшие от вынужденной сутулости, и обратил взгляд на посла. Людовик пригласил его в свою колесницу и тот наконец-то почувствовал себя отмеченным особенной монаршей милостью. Знал бы он, что французский король даром что молод, но далеко не столь прост, как желает казаться. И ведь кажется же - Ференц с некоторой долей хорошей зависти подумал о том, что у кузена Людовика было гораздо больше опыта по части притворства и розыгрышей, чем у него. Он обводил вокруг пальца своих старых министров, делая вид, что внимал их воле, ага! Но, видно было, что управление постепенно уплывало из их рук к нему. Вот и теперь, один из его министров, граф де Лионн отступал с недовольным лицом, видимо, так и не добившись того, чтобы король поступал по указке Совета.

Но, к чертям же Совет и всех политиков! Ора только что пообещала ему, что будет рада его победе и дело было вовсе не в лентах на рукавах и... мысли князя тут же взметнулись вверх, уносясь к воспоминаниям о сладостных минутах его настоящего триумфа после выигранного турнира. Туда, в темную оранжерею королевского сада, где под ветвями цветущих кустов он получил самую сладостную из наград, когда либо заслуженных им.

- И вообще? - не удержался он от шутливого намека в тоне, а в васильковых глазах вспыхнул веселый огонек, - О, милая Ора, именно это я и хотел услышать от Вас, - он с жаром поцеловал руку девушки, успев перехватить ее до того, как она спохватилась, - Ваша ленточка давно уже на моем рукаве, милая Ора. В моей душе, это точно.

- Эй, смотрите-ка, а это же настоящий берберский скакун... Ставлю двести золотых, чистокровный черт! Ай, красавец! - зацокали языками ценители лошадей вокруг них, когда один из турецких охранников подвел к переводчику посла тонконогого жилистого жеребца. Ференц довольно усмехнулся - его вольность прошла незамеченной никем на трибунах.

- А после турнира Вы согласитесь подарить мне... - пока все зрители были увлечены разворачивавшимся перед трибунами парадом, он наклонился в попытке заглянуть в глаза Оры, но это получилось неловко и ему пришлось отказаться от маневра, оставив след жаркого прикосновения губ к кончику ушка де Монтале, зардевшегося алым цветом, - Я буду ждать Вас на нашем месте. Но, прежде Вы подарите мне два танца. Нет, три - по числу победных выстрелов!

103

Парадная лестница выходила прямо на запад, и, щурясь в лучах медленно клонящегося к закату солнца, Мадемуазель мысленно костерила того, кто придумал собрать зрителей в столь неудобном для созерцания парада месте. С другой стороны, вид на большую лужайку открывался изумительный, и будь сейчас утро, лучшей позиции было бы не найти. Теперь же она с трудом могла разглядеть кузена Людовика в сиянии начищенных до блеска доспехов, да и другие кавалеры больше напоминали гигантских светляков, усаженных зачем-то на коней.

Беседа двух кумушек под боком переключилась на мелкие придворные дела, и герцогиня совсем было потеряла к ней интерес, когда в тихое перешептывание Суассонши и мадам де Ланнуа встрял третий голос, донельзя неприятный.

- Говорят, что маркиза дю Плесси-Бельер покинула двор чуть ли не перед самым началом приема, - герцогиня де Навайль прямо таки источала яд, страшно довольная тем, что ей известно нечто, ускользнувшее от внимания всезнайки Ланнуа. – Говорят, что она уехала в большой спешке и в крайне дурном расположении духа. И неудивительно: если бы мои планы относительно моих детей были нарушены таким вопиющим образом, я бы тоже хлопнула дверью и отправилась к себе в поместье. Наверняка у нее на примете была куда более видная партия для старшего сына, а вот Плесси-Бельеру не стоило воротить нос от дочери де Невилей. Не понимаю, зачем Его Величеству вздумалось идти на поводу у маркиза и отменять помолвку вопреки желанию его матушки.

И желанию королевы. Но о бедняжке Марии-Терезии никто даже не вспоминает.

- И правда, не слишком ли много чести для этого Плесси-Бельера? – произнесла Мадемуазель вслух. – Его Величество слишком усердствует, выказывая ему такие почести и ставя выше принцев крови на этом приеме. Представлять посла должен был герцог Орлеанский, а не какой-то маршал двора. Не думаю, что Его Высочество справился бы с этой задачей хуже дю Плесси. Скорее наоборот. На месте посла я бы сочла себя обиженной таким пренебрежением дипломатического достоинства. У короля должны быть очень веские причины так выделять своего любимца.

- Самая веская из причин – досадить нашей дражайшей королеве, - проворчала де Навайль чуть слышно, хотя могла бы и не трудиться: судя по отрешенному лицу инфанты, та уже давно дремала с полуприкрытыми глазами и приоткрывшимся безвольно ртом.

Досадить королеве. Забавно. Так вот и впрямь подумаешь, что эта странная история с Бастилией приключилась из ревности. Но инфанта и какой-то маркиз? Даже не из первых семей королевства? Воистину, женские причуды неисповедимы. Да и мужские не лучше, что уж там. Однако не может же Людовик вслед за придворными сплетниками подозревать собственную супругу? Хм…

- По-вашему, Его Величество настолько мелочен, сударыня? – тем не менее, вступилась Анн-Мари за кузена, не без удовольствия отметив, как съежилась, будто сдувшись, под ее ледяным взглядом мадам де Навайль. – Насколько я успела заметить, король неизменно выказывает Ее Величеству свое глубочайшее уважение и заботу.

Ха, а смотрит только на мадам де Суассон. Вот опять поднял голову и посмотрел в их сторону, и разрази меня гром, если эта улыбка предназначена его толстенькой женушке.

Отредактировано Великая Мадемуазель (2017-09-01 01:54:52)

104

Мари-Луиза де Ланнуа

- Да уж, событие из ряда вон,
- Олимпия мрачно глянула с высоты дамского «насеста» на гарцующего внизу дю Плесси-Бельера, рядом с могучим жеребцом которого тонконогий турецкий конек казался почти игрушечным, но ее хмуро сдвинутые брови тут же разошлись и губы призывно приоткрылись в многообещающей улыбке, стоило ей встретиться взглядом с Людовиком.

- Полагаю, что де Навайль права, и мадам де Руже покинула двор в обиде на сыновей, нарушивших такой замечательный план, - ядовитой иронии в шепоте графини де Суассон хватило бы на то, чтобы отравить все турецкое посольство и слона впридачу. – И к лучшему, пожалуй. По крайней мере, она не видит, как ее младший сын наживает себе новых недругов.

Она чуть качнула головой в сторону герцогини де Монпансье, недовольный тон которой явственно свидетельствовал о том, что честь, оказанная маршалу королем в обход урожденных Бурбонов, пришлась гордой принцессе не по вкусу. Да и Конде, застывший во главе маршалов с надменным видом, поглядывал в сторону королевского любимца если не с откровенной злобой, то с выражением весьма и весьма неприятным. Только Филипп, кажется, не чувствовал себя оскорбленным, а если и чувствовал, то был куда как лучшим актером, чем его кузены и кузины. Не переборщил ли Луи и в самом деле?

К чести маршала, тот вроде бы и не особенно возгордился столь явной королевской милостью, явленной ему вопреки всем соображениям этикета, и держался куда скромнее обычного. Вместо самоуверенного, дерзкого изящества – непривычная сдержанность, пожалуй даже скованность. Неужели рана? О, глупец…

- Право же, Его Величеству следовало бы отправить дю Плесси в постель вместо того, чтобы выставлять его напоказ сразу по возвращении из Бастилии.

Неосторожная фраза вырвалась сама собой, и Олимпия досадливо прикусила губу – знала ли мадам де Ланнуа, что ей известно о ранении маршала? Она попыталась вспомнить, сознавалась ли добрейшей герцогине в том, что навещала его в придорожном трактире – и не смогла. Столько всего случилось с тех пор – и самым главным из случившегося с ней был вовсе не дю Плесси, а то, что Луи по-прежнему любит ее, несмотря ни на… кого.

Чуть наклонившись вперед, графиня повернула голову – да, конечно же, юная Мадам чуть только не выскакивала из своего кресла, не сводя глаз с Людовика, объезжающего ряды гвардейцев и мушкетеров вместе с турком. Экий заразительный детский восторг.

105

Как же внезапно нахлынуло это странное и неведомое доселе чувство - что это, волнение за милую сердцу девушку, опасение или ревность? Но нет же, ведь это не малорослому старику в белой чалме как у какого-нибудь балаганного потешного падишаха улыбалась мадемуазель де Монтале. С чего бы ему вообще так думать, пытался осадить себя Франсуа, подтягивая повод нетерпеливо бившей копытом лошади. И как раз в ту самую минуту, когда юный лейтенант твердо решил, что не оскорбит милую Ору пустыми домыслами, она, как будто бы услышав его мысли, улыбнулась ему и послала воздушный поцелуй.

Солана вздернула морду, едва только почувствовала слабину повода, и повела чуткими ушами. Сообразительная и своенравная лошадь решила, что не желает стоять и дальше в бездействии, тогда как на огромном поле Большой Лужайки развернулась целая карусель при участии сразу нескольких сотен лошадей. Взбрыкнув передними ногами, белоснежная красавица чуть не поднялась на дыбы и недовольно фыркнула. Не ожидавший такой вольности маркиз крепко ухватился за повод одной рукой, другой же потянулся к спасительной седельной сумке, отчанно надеясь отыскать хоть кусочек лакомства.

- Тише, девочка, спокойно, - шептал он, наклонившись к уху Соланы, - Вздумалось же тебе... да, нам улыбнулись и даже поцелуй подарили, - он вдруг подумал, что Солана так же как и он заметила светлый посыл, обращенный к нему Орой, и заулыбался, как будто бы ничего другого и не происходило, - Ну вот, держи, лакомка, - к счастью, форейтор, предвидевший долгую церемонию, положил в сумку достаточно сухарей.

Захрустев полученным угощением, Солана замерла в положении смирно и только подрагивавшие уши выдавали ее нетерпение.

Франсуа искоса посмотрел на де Грамона и дАртаньяна, что-то тихо обсуждавших между собой, и вздохнул с облегчением, убедившись, что минутная вспышка неповиновения его лошади прошла незамеченной. Как будто бы. Брошенный на него косой взгляд герцога де Грамона мог означать и обратное, так что, молодой человек весь сжался внутри и выпрямился в седле, словно задеревенев - не дай бог маршал вздумает оценивать его.

Золоченая колесница, везшая короля и принятого им посла, проехала мимо них, продвигаясь к выстроившимся в причудливом геометрическом узоре рядам мушкетеров и гвардейцев. Тогда только Франсуа заметил, как красиво и величественно выглядела вся церемония со стороны. А ведь когда-то он мечтал оказаться в рядах мушкетеров, чтобы вот также вместе со всеми буквально танцевать верхом. Толика зависти кольнула в душу, но Виллеруа лишь на мгновение позволил мечтам увлечь его в новые несбывшиеся еще грезы.

Взять себя в руки оказалось проще простого - ему лишь стоило снова обратить свой взор в сторону трибуны, с которой за ним наблюдала его милая Ора. Конечно же, молодой лейтенант и мысли не допускал, что все то время мадемуазель де Монтале могла так же как и все наблюдать за конной каруселью и с восхищением любоваться статью и красотой короля Франции, похожего на божество и красовавшегося в золоченой колеснице. О нет, Франсуа даже и не думал, что его милая Ора могла замечать кого-то еще кроме него - ведь они были... друзья? Щеки и шея молодого человека зарделись алым цветом при мысли о том, что могло связывать их с Орой после его неловких признаний, а главное, после подаренного ему поцелуя утром на озере. Пережитый поцелуй вдруг вспомнился ему во всей яркости тех ощущений и у него едва не закружилась голова от волнения, захватившего его томительной и щемящей тоской, нисколько не похожей на те горькие переживания, о которых он читал у в романах. Теперь уже и сам маркиз с нетерпением похлопывал ладонью по голенищу сапога, в ожидании, когда же закончится затянувшаяся церемония и он сможет улучить минутку для свидания с Орой.

106

Ференц Ракоши

«Как, в вашей душе еще осталось место и для моей ленточки?» - чуть было не воскликнула Монтале, но монастырское воспитание в кои-то веки взяло верх над врожденной языкастостью, и девушка промолчала, лишь улыбнувшись своим тайным мыслям. Хотя и это было зря, Ракоши наверняка записал ее улыбку на свой счет, решив, что она польщена столь красноречивым намеком. Польстилась бы, о да, да только…

Она поспешно выдернула руку из пальцев князя, прежде чем он успел поцеловать ее второй раз. И третий. На поцелуи мадьяры не скупились, это точно. Хуже того, им вечно было мало! Отчего «им», а не «ему»? Да Ора была просто уверена в том, что бравые гайдуки князя были ничуть не лучше своего господина: крали поцелуи, девиц, и бог знает что еще.

Словно в подтверждение, Ракоши зашептал ей на ухо такую предсказуемую просьбу, то и дело касаясь губами чувствительной кожи, и без того горевшей так, будто фрейлина сидела рядом с костром, а не с наследником трансильванской короны.

Она испуганно дернулась в сторону, чуть не сбив со скамьи Луизу с Шерегием, и едва не воскликнула: «Нет!», но голос отказался повиноваться, и губы лишь шевельнулись бесшумно в немом протесте. Как, как она дошла до того, что мужчины делали ей подобные предложения? Пускай не все, пускай только один из них (и какой!), но все же, как?

Радостное настроение, владевшее Орой с той самой минуты, как перед трибунами появился Виллеруа, улетучилось само собой. Она потерянно изучала переплетение нитей на тоненькой ленточке кружев, украшавших скромный носовой платок, и не могла придумать, как отказать Ракоши и в этой просьбе, куда более вопиющей, чем ленточка. На ее счастье, тот заговорил о танцах, и девичья душа воспрянула, увидев желанный выход. Нет, она не откажет, но…

- Целых три танца? Ох, Ваше Высочество, ваши аппетиты не имеют границ, - черные ресницы кокетливо затрепетали. – Но так и быть, если вы и в самом деле трижды попадете в цель, три танца будут ваши. Только смотрите, каждый промах – танцем меньше, да, да.

И ни слова про сад. Пусть думает что хочет, пусть ждет хоть до утра, в сад она не пойдет. Не пойдет, и точка! В конце концов, ее могут просто не отпустить, особенно после того, как она сегодня опаздывала везде и всюду. Монтале с надеждой взглянула на большую лестницу, где за спиной Мадам то и дело мелькала аккуратная голова графини де Лафайет. Армада наверняка рассердится на них с Луизой за то, что они сидели с мадьярами. Рассердится и накажет. И все ее проблемы будут решены сами собой, вот! «Ну-ну», - вздохнул недоверчиво внутренний голос, явно полагавший, что это не решение, а лишь откладывание проблемы на потом, но Ора уже успокоилась, и ее хорошенький ротик вновь заулыбался, задорно и заманчиво.

107

То особенное отличие, с каким Франсуа-Анри представил послу первых принцев крови во главе с Конде, доставило им немалое удовольствие. Наблюдавший за представлением посла с дальнего фланга маршальской когорты Арман позволил себе чуть заметную усмешку. Довольство и гордость, написанные на лице маленького горбуна герцога де Люксембурга, совсем недавно получившего пэрство вместе с герцогским титулом, были слабым отражением надменного самодовольства, которым буквально светилось лицо стоявшего рядом с ним Конде. Да, нужно было отдать должное Франсуа-Анри, он умел, когда это было необходимо приятно польстить самолюбию даже таких чванливых типов как мятежный кузен короля.

- Его Светлость герцог Арман де Руже... - не ожидавший, что его представят послу в числе прочих маршалов, Арман почтительно склонил голову, но так и не произнес никаких слов приветственных любезностей - да и к чему, если он первым из всех офицеров, собравшихся на параде, встретил Светлейшего пашу на подъезде к Фонтенбло. Или нет, не первым. Первыми их встретили гвардейцы капитана де Варда. А если бы герцог находился ближе к колеснице Его Величества, то заметил бы игру взглядов, которыми обменялись король и посол, явно заподозрившие, что уже встречались, хоть и мельком. Но, этого де Руже не заметил и даже предположить не мог бы, да и не стал бы, так как больше всего не любил предполагать и гадать о том, что не касалось его самого.

После долгой церемонии представления посла началась конная карусель. Сначала мушкетеры и гвардейцы показали свое непревзойденное мастерство вольтижировки, создавая на глазах у зрителей сложнейшие рисунки из причудливых линий, в которые они выстраивались как по мановению незримой руки, управлявшей ими. Конная хореография была дополнена новым военным маршем Люлли, а громкие аплодисменты зрителей добавляли ко всему нотки бушующей стихии, прекрасно отражавшей воинственный настрой галлов, с веками нисколько не изменивший им.

- Господа, наш выезд! - скомандовал герцог де Гиз, тронув повод своей лошади. Он выехал навстречу приближавшейся к ним линейки швейцарских гвардейцев, показав поднятой вверх рукой, чтобы все остальные следовали за ним. Герцог де Кандаль, участвовавший в Королевской Карусели еще в 1656 году, поехал следом за ним. Многие маршалы не знали толком фигур построения, так что им оставалось лишь повторять вслед за де Гизом и Кандалем все производимые ими маневры. Оказавшись в одной шеренге в Тюренном и Конде, Арман уловил незримые веяния внутреннего недовольства обоих военачальников, которым явно было не по вкусу играть роль марионеточных солдатиков на поле для игры.

- Тоже мне, дожили, - пробормотал про себя Конде, видимо, не подозревая, что мог быть услышан, - Боевые знамена как какие-то театральные драпировки возим... а сами то, сами... разве что не балет танцуем для этого турецкого павлина.

- Благодарите бога, Монсеньор, что мы сами не выглядим как павлины, - ободряюще усмехнулся де Тюренн, - А ведь во время той памятной карусели пять лет назад все принцы крови были одеты в варварские доспехи времен античного Рима. А шлемы... о, какие шлемы были! Таким пышным плюмажам позавидовали бы и павлины.

- Тьфу... и надо было мне возвращаться ко двору, чтобы сделаться королевской марионеткой, -
сплюнул в сердцах Конде и тут его взгляд пересекся с Арманом, молча ехавшим справа от него, - Что? Кажется, Ваш братец упивается своей ролью первой марионетки Его Величества, герцог? - спросил Конде, блеснув хищным оскалом вместо улыбки.

- Маркиз с радостью исполняет любую роль, которую поручает ему король, - сдержанно ответил Арман, не подав и виду, что его задел тон герцога, - Полагаю, что и Вы тоже.

Конде бросил мрачный взгляд на молодого генерала и только зло хмыкнул, понимая, что возражения могли быть истолкованы более чем исчерпывающе и не в его пользу. Он оглянулся на ехавших позади них Вилларсо и Навайля, угадывая в безразличных взглядах ожидание услышать от него хоть бы самый прозрачный намек на мятежные речи бывшего предводителя Фронды.

108

Щебетание восторгавшихся каруселью юных фрейлин волей-неволей заставляло и мадам де Лафайет смотреть на разворачивавшееся на лужайке зрелище с возраставшим интересом. К тому моменту, когда к параду присоединилась и королевская колесница, мадам первая статс-дама двора Ее Высочества успела позабыть о своей обычной роли суровой надзирательницы и, вместо того, чтобы бдительно следить за поведением своих подопечных, во все глаза разглядывала сверкавшие в лучах заходящего солнца доспехи самого короля и служившего его возничим графа де Вивонна.

- Ах, какое великолепие! - не выдержала она и тут же осеклась, словно испугавшись звука собственного голоса. Напустив на себя важный вид, Франсуаза Арманда огляделась вокруг себя, проверяя, не следил ли кто за ней самой, но, убедившись, что всеобщее внимание было поглощено блистательным выступлением королевской конницы во главе с самим Людовиком, она снова преобразилась и обратила взор на дальний край Большой Лужайки, где вращались огромные валы театральным машин, изображавших стихии - океан, ветер и пламя.

Ее отвлек от этого зрелища маленький спор, возникший между фрейлинами Мадам. Она не успела уловить суть разговора, но в тоне Франсуазы де Тонне-Шарант послышалось откровенное недовольство - "трюки перед магометанами" - да это же явная критика действий Его Величества, иначе и быть не могло.

- Сударыни, - в силу привычки графиня повысила голос, но вместо нее спор закончила сама Мадам.

- И Ваше Высочество совершенно правы, - вставила назидательным тоном мадам де Лафайет, слегка приседая в уважительном книксене за спиной Генриетты, - Его Величество демонстрирует всем нам и в том числе этим самым магометанам истинно христианское великодушие. И этот конный балет... ах, они бесподобны! - это она произнесла уже совсем не своим голосом, по-девичьи всплеснув руками, когда выстроившиеся в четыре ровные линии маршалы и генералы продемонстрировали полную синхронность с продвигавшейся навстречу им колонной швейцарцев - казалось, что два каре отражали друг друга как зеркала, настолько безупречной была симметрия их движений.

- Браво! - закричали с трибун и графиня де Лафайет уловила знакомый уже мадьярский акцент в криках одобрения, последовавших за разбойничьим свистом и оглушительными аплодисментами.

- Эти сорвиголовы... - пробормотала графиня, всматриваясь вовсе не в лица мадьяр, а в сторону двух ее подопечных, оказавшихся в самой гуще этой дикой орды, - Нет, решительно, это необходимо пресечь на корню, - произнесла она, заметив, как князь Ракоши наклонился к сидевшей рядом с ним де Монтале, а его друг, граф Шерегий точно также склонил голову к де Лавальер, - Этому надо положить конец, - рассуждая сама с собой, прошептала мадам де Лафайет, выстраивая про себя план действий по немедленному спасению девичьей репутации, даже вопреки их собственной воле. Да и как же иначе - в их то годы все мужчины кажутся принцами на белоснежных конях, безупречными и бесстрашными, и что там еще пишется в романах. А на деле... мадам де Лафайет вздохнула, видимо, вспомнив что-то свое, личное... впрочем, тот, кто с такой настойчивостью ухаживал за де Монтале, как раз и был принцем.

109

- Скорее бы дождь, - проговорил Филипп сквозь зубы и услышавший эту фразу де Гиш иронично возвел очи к небу, приняв набожный вид молящегося всем святым. Про себя же граф не без удовольствия подумал о том, что в отличие от мрачневшего с каждой секундой Месье в его нелепых бутафорских доспехах, он то выглядел весьма выигрышно в своих боевых доспехах. Ему даже не нужно было оценивать масштаб своего триумфа, написанный на лицах дам, откровенно восхищавшихся его статью и красотой. Правда, среди этих дам не было ни герцогини Орлеанской, ни даже той, кто пообещала ему союзническую поддержку. Впрочем, вряд ли мадемуазель де Тонне-Шарант было дело до красоты кавалеров в ту самую минуту, когда оскорбивший ее честь негодяй должно быть красовался там же - в свите посла.

Эта мысль очень быстро и своевременно вернула де Гиша к действительности. Он перестал актерствовать, изображая из себя то Роланда Неистового, то Орландо Мрачного из старинных провансальских баллад. Весь этот вздор он отбросил прочь, сосредоточившись на разглядывании лиц янычар, сопровождавших Фераджи. Он не помнил лица похитителя, так как оба раза, когда он столкнулся с ним, они оказывались в сумрачной темноте старых коридоров при неровном свете настенных факелов. Но, де Гиш был уверен в том, что узнает негодяя по осанке, посадке головы, особенной манере держаться - с вызовом, будто он первый принц крови. А еще, самое важное, он успел нанести ему хороший укол в плечо или в предплечье и опытный глаз человека, побывавшего не в одном сражении, мог бы разглядеть это ранение даже под тремя слоями одежд, какие носили турецкие телохранители.

Ожидаемый Филиппом дождь не спешил пролиться над Фонтенбло, как видимо, вплоть до самого окончания карусели. Так что, приходилось смириться с неизбежным - еще несколько минут и они окажутся на пути у гвардейской конницы и им придется включиться в узор, выстраиваемый в центре лужайки усилиями доброй сотни всадников.

- Смотрите, мой принц, колесница едет прямо к нам... а следом за ней гвардейцы, - проговорил де Гиш, заметив по виду герцога, что тот так же как и он был далек от всего происходившего, - Нам следует приготовиться к маневру.

- Монсеньор, граф, Вы следующие, - словно в подтверждение его словам подсказал им Мольер, подъехавший сзади на своем коротконогом муле, - Сразу же следом за колесницей, - указал он с видом хореографа, проводившего репетицию, он уже не волновался, все его опасения провала растворились в необходимости руководить огромной кавалерией.

- И мы будем там, - успокаивающе ответил де Гиш, удерживая повод взволнованно бившей копытом лошади одной рукой и тяжелое древко с королевским штандартом.

Королевская колесница еще не поравнялась с ними, а от взгляда де Гиша не укрылось то с каким нетерпением и, нет, ошибки быть не могло - восхищением, ожидала его приближения Генриетта Орлеанская, едва не подскакивая в своем кресле. Ожидавший встретить хоть мимолетно взгляд принцессы, Арман был разочарован, но тут же заставил себя улыбнуться, как будто бы отвечая на влюбленные взгляды красотки. Которой из всех? Да какая разница, ведь кто-то же восхищался им в ту самую минуту, пусть надменная герцогиня видит. И оценит.

110

Ах, если бы у мадам де Навайль помимо осведомленности в делах людей, к ней не имевших отношения, была бы хоть толика такта. Мадам де Ланнуа только слегка качнула головой и посмотрела на герцогиню, едва сдерживая упрек. Что могла знать эта недалекая женщина о чувствах матери к своим сыновьям! А уж тем более о том, для кого из двоих сыновей мадам де Руже дочь де Невилей составила бы лучшую партию.

- О, святые угодники, -
прошептала Мари-Луиза, в глубине души сожалея об отсутствии столь удобного в подобных случаях предмета - вязания. Она даже подняла было руки, чисто машинально, как будто бы для того, чтобы проверить петли на вязании, на самом же деле, ей просто было необходимо закрыть лицо, чтобы не показать свои истинные чувства по поводу сказанного.

Она поправила пряди седых волос, аккуратно уложенных на висках в замысловатые локоны и опустила руки, сложив их на коленях. Слова герцогини де Монпансье, брошенные вскользь и от того еще более колкие, прозвучали так едко, будто Мадемуазель выплеснула бутылек с ядом. Да что все они знали о истинном положении дел, едва не вскрикнула мадам де Ланнуа. Ее сухонькие пальцы нервно сжались на рукояти веера, а губы стянулись в тонкие полосочки с маленькими ямочками укоризны в уголках. И все-таки, она нашла в себе силы промолчать. Не смотря на всю свою любовь к младшему крестнику, герцогиня не могла позволить себе вовлечь его в очередной скандал, к тому же, при участии самой Монпансье. Наверняка эта гордячка была только рада этому, особенно же в свете возвращения ко двору принца Конде.

- Ах, - чуть слышно вздохнула Мари-Луиза, замечание графини де Суассон о новых врагах, которых дю Плесси-Бельер умудрялся наживать на каждом шагу, оказался настолько верным. А что же она, неужели ее внимание притупилось настолько, что сама она не успела разглядеть очевидное?

- В постель? - фраза о том, что королю следовало бы отправить своего маршала в постель сразу же по возвращении из Бастилии, вместо того чтобы поручать ему одну из первых ролей в этом спектакле с представлением посла королевскому двору, поразила мадам де Ланнуа. Она удивленно взглянула в глаза мадам де Суассон - во-первых, графиня до этого не выказывала никаких признаков участия в судьбе маршала двора, а во-вторых, знала ли она о ранении маршала?

Этот короткий разговор отвлек мадам де Ланнуа от красочного зрелища, разворачивавшегося на лужайке в лучах заходившего солнца. Она так и сидела, слегка подавшись вперед и глядя в пустоту, при этом напрягая собственную память, чтобы вспомнить все, что происходило в ту роковую ночь, когда раненого Франсуа-Анри подобрали на парижской дороге. А ведь именно в ту самую минуту, когда он должно быть скрестил шпаги с покойным господином Шутоловом, они с графиней де Суассон беседовали в ее комнате. А что же потом? Графиня так и не уехала, решив дать еще один шанс неверному любовнику и, как оказалось, вполне оправданно... Ах да, ведь королю доложили о ранении дю Плесси-Бельера в присутствии графини де Суассон. Дезуш записал в своей докладной записке что-то о том, что княгиня де Монако и графиня де Суассон были тогда с королем в коридоре у самого входа в Большой зал.

- Да, - еще тише прежнего произнесла мадам де Ланнуа, убедив себя в том, что ее собеседница знала обо всем и она могла не скрывать то, что вероятнее всего ее крестник ни за что не открыл бы. Ни ей, никакой другой женщине, если на то пошло, - Гордость, вот что всему виной. Боюсь, что нам не в чем винить Его Величество, - мадам де Ланнуа как-то особенно посмотрела в глаза Олимпии - с чего вдруг она сказала именно так, будто бы что-то подтолкнуло ее к этой откровенности, - Месье маршал настолько горд, что не позволил бы никому узнать о своем положении. И если стало известно, что он снова при дворе, значит, его место подле короля - так он считает, - вздохнув, она помахала веером и добавила, - Если у мадам де Руже есть основания для огорчений по вине младшего сына, так это из-за этой его гордости, а вовсе не из-за сорванной помолвки. Поверьте мне, я знаю наверняка, что мадам де Руже ничего не было известно об отношениях герцога и маркизы. Знай она об этом, то никогда не потребовала бы от маркизы пойти на этот обман. Ведь она тоже... была замужем за нелюбимым человеком.

Ну вот, она сказала то, за что Франсуа-Анри не скажет ей спасибо. Но, о чем он не узнает, то ему и не повредит, разве нет? Успокаивая себя этой мыслью, мадам де Ланнуа перенесла свое внимание на золоченую колесницу и всадников, ехавших по обе стороны от нее. Один из них, на великолепном высоком жеребце, маршал дю Плесси-Бельер, заставлявший женщин говорить о себе даже тогда, когда он не делал никаких усилий для того, чтобы привлечь их внимание.

111

То, что каждая выпущенная им стрела будет победной, не ставилось под сомнение - и сам князь, и все его люди были полностью уверены в судьбе главного приза очередного турнира. Так что, когда в ответной фразе маленькой фрейлины послышались нотки сомнения, Ференц был удивлен не меньше, чем если бы увидел турецкого посла крестящимся перед алтарем в дворцовой часовне.

- Как, Вы не верите мне? - спросил он, ощутив неприятный горьковатый вкус от укола, - Но, милая Ора, я ведь честно попросил только три танца. А на самом деле, если выстрелов будет больше, то счет может перейти и дальше, - попробовал он парировать в ответ, чтобы снова обратить их беседу в шутливое русло, - А если так, то не откажетесь ли Вы танцевать со мной весь вечер? - спросил он, подбоченившись с видом, будто бы это было уже решенным делом.

- Эгей, князь, да Вы никак о предстоящем турнире говорить изволите? -
усмехнулся Шерегий, краем уха услыхавший о предмете маленького торга между мадемуазель де Монтале и Ракоши, - Берегитесь, ведь на этот раз соперников будет гораздо больше. Не пришлось бы Вам уступить.

- И кому же? - выпрямился Ференц и в васильковых глазах сверкнули молнии.

- Да хоть бы и мне, - рассмеялся над столь ожидаемой реакцией граф, - Впрочем, я намерен просить мадемуазель де Лавальер о чести подарить мне танец на этом балу. С Вашего позволения, мадемуазель, - он галантно склонил голову, выражая полную покорность решению белокурой фрейлины, скромно хранившей молчание.

- Мадемуазель де Монтале вольна сама решать, кому мне придется уступить, - ответил Ференц, стараясь прикрыть всколыхнувшуюся в его груди ревность под веселой улыбкой.

Повторить свою просьбу о свидании он не успел, так как всеобщее внимание было привлечено к золоченой колеснице короля, присоединившегося к общему параду. Заметив интерес в глазах де Монтале, Ференц и сам устремил свой взор на лужайку, на время позабыв о размышлениях о причине, по которой Ора так и не удосужилась с ответом о свидании. Потому ли, что она решила отказать ему, или же... о, при этой мысли лицо трансильванского принца просияло улыбкой и на этот раз вовсе не неподдельной... Ора была рада его просьбе подарить ему три танца, настолько, что даже позабыла про все остальное. А это значило только одно - она была согласна! С этим выводом Ференц согласился сразу и прочно, даже не помыслив о том, чтобы переспросить девушку о ее намерениях. О нет, его мысли уже были там, в саду среди кустов ароматных роз, цветущих как по волшебству в начале апреле вместо положенного им мая.

- Вон он, -
шепнул вдруг Шерегий и по его тону князь понял, что граф разглядел в толпе на трибуне напротив кого-то опасного, врага.

- Да, - отозвался Ракоши, увидев самодовольное лицо советника посла, горделиво выставлявшего напоказ расшитый драгоценными камнями и жемчугом жупан, накинутый поверх шелкового камзола, переливавшегося на солнце всеми огнями пламени.

Он хотел было шепнуть Шерегию, чтобы тот не спускал глаз с турка, но, повернув к нему лицо, увидел счастливо улыбавшуюся Ору, с нескрываемым восторгом следившую за конным балетом. Нет, даже исподволь он не мог вовлекать ее и ее подругу в свои дела. Распри между мадьярами и турками не имели отношения ни к французской короне, ни тем более к французскими придворным. Разве не это дал ему понять Людовик? Тем паче он не мог даже косвенно вовлекать в это дело мадемуазель де Монтале.

- Да, смотрите же! Вон он, наш юный друг! - воскликнул Ференц, пряча суровость под улыбкой, - Виллеруа готов продемонстрировать нам новые трюки со своей лошадью. Ай да маркиз! Браво же!

- Лейтенант уже, - подхватил веселый тон князя Шерегий и тоже зааплодировал.

112

Мари-Луиза де Ланнуа

- Гордость? - фыркнула Олимпия, раздраженным жестом закрывая веер. - О, я знаю, что вы питаете к Плесси-Бельеру нежную привязанность, дорогая герцогиня, и даже допускаю, что у вас есть все основания для этого, но боже милосердный, с каких это пор мы стали называть упрямство гордостью? Право же, это смешно.

Ей хотелось добавить еще много всего, но - стоит ли огорчать добрейшую мадам де Ланнуа? Нет, она не будет ссориться с влиятельной (и бесконечно полезной) гофмейстериной королевы-матери из-за этого... этого... этого лжеца! Лучше просто дать этой теме умереть естественной смертью, пока у них обеих не появится другая, куда более приятная тема для беседы.

И все же, несмотря на твердое намерение не поддаваться никаким искушениям, Олимпия не могла не поморщиться, когда мадам де Ланнуа вдруг свернула разговор на отношения между герцогом де Руже и мадам Отрив. О, это было еще более смешно, а главное, совершенно бессмысленно. Но она и тут смолчала - во-первых, потому что герцогиня была вольна пребывать в любых заблуждениях относительно своих крестников, и во-вторых, потому что Олимпия вполне допускала, что мадам де Ланнуа решилась поддержать изобретенную дю Плесси ложь из сострадания к маркизе. И эти слова, на самом деле, предназначались совсем не ей, а другим, весьма чутким ушам, наверняка готовым подхватить и разнести по всему двору и Парижу новый скандал. Возможно, мадам де Руже и возмутилась бы подобным намеком на полное незнание сердечных дел собственных отпрысков, но ее здесь не было, и опровергать герцогиню было некому, поскольку Олимпия меньше всего желала давать пищу сплетникам, особенно на столь щекотливую тему. Возмутись она слишком явно, это наверняка спишут на ревность в свете распускаемых Фуке сплетен, и тогда...

От одного воспоминания о Фуке во рту сделалось горько, будто она неосторожно глотнула полынной настойки. Графиня достала из кармана коробочку с засахаренными фиалками и сунула конфету в рот, но тут же спохватилась и предложила коробочку своей соседке.

- Угощайтесь, мадам, прошу вас. Это настоящие пармские фиалки, и я засахарила их сама, - мягкая, чуть извиняющаяся улыбка должна была показать мадам де Ланнуа, что Олимпия сожалеет о собственной несдержанности и готова согласиться с почтенной дамой во всем... ну или почти во всем.

Справа шумно задышала Мадемуазель, но ей Олимпия ничего предлагать не собиралась.
Пусть просит.
С надменными гордецами можно только так.

113

- Неужели мое скромное пожелание вернуло Вас в лоно матери-церкви, любезный мой Гиш? - насмешливо спросил Филипп, заметив возведенные к небу очи, - Что, Небеса не спешат ответить на Ваши молитвы, мой дорогой?

Впрочем, он произнес это без какого-либо сожаления - к чему, ведь в случае внезапного дождя он и сам промокнет до нитки. А уж каково будет ощущение от холодных струек воды, стекающих с позолоченного шлема за воротник, Филипп и вспоминать не желал - недавняя гроза, разразившаяся во время последнего холостяцкого разгула перед венчанием, все еще была свежа в памяти принца. Вот если бы они уже стояли под навесами, предусмотрительно натянутыми над ступеньками парадной лестницы и трибунами по обе ее стороны, он с удовольствием полюбовался бы на разрушительную силу стихии.

- О, Мольер! - Филипп вовсе не желал оказаться одной из марионеток в королевской карусели и послушно играть свою роль в конном балете как какой-нибудь игрушечный солдатик, однако же, его недавний протеже даже бровью не повел, отдавая распоряжения принцам крови и маршалам.

- Мы будем там, - передразнивая де Гиша, повторил Филипп, тронув бока лошади коленями, чтобы она не восприняла его команду как сигнал броситься с места в карьер.

Он посмотрел на де Гиша, собираясь сорвать свое неудовольствие хоть бы на чем-нибудь, что ему могло не понравиться в облике фаворита, и заметил пристальный взгляд, обращенный в сторону зрителей. И на кого же, интересно? Неужто новая пассия? Ну конечно же, иначе к кому могла быть обращена эта особенная романтичная улыбка, которую Филипп не мог не оценить.

- Ого, да Вы просто светитесь счастьем, мой дорогой, - заметил принц, сузив глаза, - Хотелось бы узнать, кто на этот раз является источником Вашего счастья, мой бедный ветреный друг. Берегитесь, нет ничего настолько же переменчивого и непостоянного как женское сердце, - проговорил Филипп, умело подражая трагическим ноткам и манере драматично растягивать слова нового светила подмостков месье Мольера. Хоть сам принц и считал, что господин королевский обойщик куда лучше справлялся с комическими ролями, он был не прочь позаимствовать некоторые из его сценических приемов, которые казались ему особенно эффектными и, главное, зрелищными.

Королевская колесница подкатила к ним так быстро и стремительно, что лошадь Филиппа испуганно отскочила назад, громко всхрапнула и замотала головой. Его Высочество перехватил повод и перебрал его, прежде чем пустить лошадь легким аллюром следом за колесницей. Слыша, как полощется на ветру королевский штандарт, Филипп довольно усмехнулся - пусть он и второй после Луи, но - первый и самый неотразимый среди принцев.

114

Гул от копыт полусотни бегущих лошадей, грохот колес колесницы и оглушительная музыка королевского оркестра слились воедино, как эхо повторяя грохочущие раскаты приближавшейся грозы. Сердце Франсуа забилось от волнительного предвкушения чего-то великого и торжественного. Он вытягивал шею, привставал в стременах, стараясь разглядеть все до мелочей, и в какой-то момент ослабил повод.

Момент, когда можно было успеть спасти ситуацию, промелькнул в одно мгновение, пока внимание Франсуа было приковано к силуэту Оры де Монтале, смотревшей, как ему казалось, на него одного. Почувствовавшая свободу, Солана мотнула головой и медленно переступила с ноги на ногу, слегка нарушив строгое построение мушкетеров и гвардейцев, составлявших эскорт посла. Не ощутив никаких сдерживавших ее волю препятствий, своенравная любительница галопировать на радость себе и публике, сделала несколько легких похожих на прыжки шагов в сторону лужайки и уже была готова устремиться в галоп.

- О нет! Нет! - прошептал Виллеруа и тут же громко выкрикнул. - Солана, стой!

Его голос потерялся в звуках королевского марша - музыканты под руководством самого Люлли как раз приблизились к тому месту. Зазвенела труба, ей ответили фанфары и валторны, и привычная к звукам охотничьих команд Солана дернулась бы вперед в бешеном галопе, если бы не чья-то сильная рука, ухватившая ее за уздечку под самой мордой.

- А! - только и вскрикнул Франсуа, не решив еще, злиться ли ему на непослушную лошадь, на себя самого или на незнакомца, посмевшего встать у него на пути.

- Сударь, - проговорил он, сдержав первый порыв - перед ним стоял одетый в богатый восточный костюм молодой мужчина, с лицом красивым и даже можно было бы сказать - спокойным, если бы не черные глаза, горевшие диким огнем. - Благодарю Вас. Отпустите уздечку, будьте любезны. Я признателен Вам за помощь.

Солана дернула головой, выражая согласие с требованием своего седока, а еще больше - неудовольствие от того, что ей не дали порезвиться, хоть она того и заслужила, честно отстояв в сторонке добрый час.

115

Дворец Фонтенбло. Коридоры для прислуги. 3

В голубых глазах всадника сверкнули молнии, в миг превратившие выражение его по-юношески нежного лица в суровое и даже угрожающее. Однако, для Бенсари бея это не значило ничего - он выдержал взгляд молодого человека и, ничего не сказав в ответ, потянул за уздечку, заставив непокорную лошадь наклонить голову.

- Господин... что Вы делаете! - послышался шепот из-за его спины и запыхавшийся от бега Али протиснулся между Бенсари беем и лошадью молодого вельможи.

- Месье... месье, мы не имели ничего злого. Никакого умысла, клянусь Пророком, месье, - заговорил Али на французском, то и дело оборачиваясь к Бенсари и уже шепотом растолковывая тому, с кем он имел дело, - Поклонитесь ему, Ваша Милость. Это офицер, разве Вы не видите? И он из важных, иначе не стоял бы в строю рядом с самим герцогом де Грамоном.

- Что ты несешь, шайтан тебя раздери! Если бы я не остановил его кобылу, она понесла бы. Одному Аллаху ведомо, куда она умчала бы его. Но, знаю точно, от позора я его спас. Так и скажи ему, - сурово осадил толмача Бенсари бей, но хватку ослабил, позволив лошади поднять голову и фыркнуть себе в лицо.

- Месье, господин Бенсари начальник янычар Его Высочайшего Превосходительства. Он желал помочь Вашей Милости. Не извольте сердиться, - перевел его слова Али и Бенсари бею пришлось стиснуть зубы до скрежета, чтобы не выдать свои познания во французском и на заговорить с самому.

- Скажи еще, кто я. Я советник посла! - рыкнул он тараторившего без устали толмача.

Белоснежная лошадь нетерпеливо забила копытом, но, знавший повадки настоящих диких степных лошадей, Бенсари бей нисколько не испугался. Он провел ладонью по ее морде и сильно сжал ее губы, заставив послушно закивать в ответ.

- Так то вот, - прошептал он по-турецки и снова погладил лошадь, - Скажи ему, Али, что эта лошадь прекрасна, она стоит того, чтобы украсить собой конюшню самого султана. Я готов... впрочем, нет. Скажи, что она годна только на то, чтобы возить провиант с маркитантами, да, так и скажи. И скажи, что я готов купить ее. За разумную цену.

- Но, Бенсари бей, это же... это же офицер королевской армии. Он не продаст свою лошадь! - прошептал ему Али, зардевшись алым цветом, превратившим его смуглую кожу в багровую.

- Переведи, собака! -
прикрикнул на толмача Бенсари бей и ласково по-хозяйски похлопал лошадь по морде, - Спроси, куда принести деньги. Я пришлю за лошадью двух янычар.

- Месье, - заискивающим тоном заговорил Али, опасаясь не столько гневного отказа молодого человека, сколько вспышки ярости молодого советника посла, - Месье офицер, мой господин спрашивает, какую цену Вы назначите за свою лошадь. Он говорит, что она прекрасна, но не годится для военного строя. Он готов купить ее у Вас.

116

Убедившись в том, что из всех молодых офицеров именно его наследник был выбран для почетной миссии, герцог де Невиль смотрел на разворачивавшееся на Большой Лужайке действо, не обращая внимания на жесткость сидений и крайне неудобную позицию для наблюдения. Он даже не обращал внимания на замечания де Бриенна из-за крайне неучтивого поведения маршала дю Плесси-Бельера и недостаточно любезного приема посла со стороны самого короля. Да что там, де Невиль был готов махнуть рукой на всю дипломатию разом - теперь он чувствовал себя на коне в добрые старые времена, когда он сам командовал королевской кавалерией.

Торжество в его душе играло всеми фанфарами оркестра Люлли и барабанная дробь, отбивавшая сигналы для очередного маневра в конном балете, была лишь отголоском ликования. Он уже по-доброму смотрел и на дю Плесси-Бельера, позабыв о едва замятом скандале, связанном с ним, не воротил нос от соседства нескольких торговцев сукном, купивших себе лучшие места на трибунах рядом с пэрами Франции. Какое варварство! Конечно же, во время первой такой карусели еще пять лет назад подобное было невозможным и недопустимым.

И тут до слуха почтенного де Невиля донеслось имя его отпрыска. И нет, это были не восторженные восклицания, которые он воспринимал как должное. Вскрик сразу нескольких голосов, женских в том числе, заставил герцога посмотреть в ту сторону, где стояли герцог де Грамон, граф дАртаньян и его сын.

- Что там такое? - не веря своим глазам проговорил де Невиль, всматриваясь и в то же время боясь опознать в неловком всаднике, не сумевшем справиться с понесшей его лошадью своего сына, - Нет... мальчик мой... о, только не это!

И нет, он еще не успел почувствовать страх за своего сына, до последней секунды веря, что он справится с лошадью и заставит ее остановиться, но та уже взвилась на дыбы и была готова сорваться в карьер, прямо наперерез через все поле.

- Смотрите, смотрите, этот молодой янычар так ловко перехватил лошадь маркиза де Виллеруа! - закричали из толпы.

Скандал! Вот чего опасался де Невиль даже больше, чем падения с лошади своего любимого единственного сына. После падения можно оправиться - дело то молодое, но оскандалившийся на глазах у всего двора, долго ли юный лейтенант продержится в фаворе у короля? Серо-голубые глаза де Невиля-старшего потемнели. Он сжал деревянные перила трибуны и всем корпусом подался вперед, стараясь разглядеть лицо человека, остановившего лошадь Франсуа.

- Кто это? - только и спросил он, тщетно пытаясь понять по выражениям лиц, о чем именно говорили маркиз и помогший ему турок.

- Это Бенсари бей, молодой советник посла, -
ответил де Бриенн, также пристально наблюдавший за происходящим, его лицо потемнело от досады, а губы нервно задрожали, - Я очень надеюсь, господин маршал, что Ваш сын не нагрубил советнику посла. Ради бога, все что угодно, но не ссоры накануне дня переговоров!

117

Внимание зрителей было увлечено зрелищем куда более грандиозным и ярким, чем все процессии и балеты, имевшие место в Фонтенбло в праздничные дни свадебных торжеств. Конечно же, Никола Фуке ни минуты не сомневался в том, что без его личного участия все это не имело бы и сотой доли достигнутого успеха. Господин королевский композитор и этот новоявленный постановщик из придворного театра Месье могли сколько угодно выдумывать новые трюки для балетов и пьес, но без поддержки всесильного суперинтенданта финансов им не под силу такой размах.

- Все идет как по маслу, месье, - послышался из-за плеча вкрадчивый голос нового управляющего и Фуке недовольно обернулся.

- Что Вы здесь делаете, Лаборд?

- Я только что распорядился подать угощения от Вашего имени, месье, - самодовольная улыбка на лице управляющего не угасла даже под откровенно презрительным взглядом суперинтенданта.

- Как Вы посмели делать что-либо от моего имени, сударь? - прошипел тот, но, тут же поклонился с натянутой улыбкой обернувшейся к ним герцогине де Навайль, чей чуткий к малейшему веянию скандальных ноток слух заставил ее с любопытством прислушаться к шепоту за ее спиной, - Распорядитесь, чтобы в первую очередь угощения были поданы для Их Величеств. А затем для свиты посла на трибуне справа.

- И для свиты князя Ракоши? А что же до англичан...

- После того, как обслужите турецкую свиту, лично подойдите к английским лордам, - прервал его Фуке, кивком головы указывая направление, - Не забудьте про князя де Монако. И испанского посла. Потом князь Ракоши... и все остальные. И бога ради, - это он сказал уже чуть громче, чтобы мадам де Навайль могла не только услышать, но и сочла за необходимое повторить другим, - Не упоминайте, что это от меня. Я всего лишь служу Его Величеству. Только и всего.

- Стоит ли пригласить месье Вателя? - спросил Лаборд, не уловивший в словах патрона скрытую тактику, - Он сказал, что по случаю представления посла Фераджи приготовил особенный десерт из заварного крема с засахаренными и свежими фруктами вперемежку. Что-то... - он закатил глаза, - Невыразимо вкусное и божественное для взора.

- Пусть будет неподалеку, если Их Величества пожелают взглянуть на него... я обещал ему, что представлю его королю лично, но пока не время, не время, Лаборд, - снова шепотом ответил Фуке и отвернулся в сторону лужайки, давая понять, что с распоряжениями было покончено. Он обратил взор на группу всадников, стоявших под штандартами мушкетерского и гвардейского полков, заметив странную пару, отделившуюся от общего строя. Один из гвардейских офицеров, а именно, лейтенант де Виллеруа, вздыбил свою лошадь прямо перед советником посла. Фуке не видел лица Бенсари бея, стоявшего спиной к зрителям, но угадал его по богатому одеянию и властным манерам.

- Что это там? Неужели ссора? - виконт пробормотал это предположение вслух и, судя по тому, как сразу несколько голосов вскрикнули одновременно с ним, эта мысль посетила не только его одного.

- Боже, неужели наш юный маркиз вызовет этого смутьяна на дуэль? -
всплеснула руками одна из придворных дам королевы Марии-Терезии, а герцогиня де Навайль не преминула добавить язвительности в общее настроение, произнеся достаточно громко:

- Ну конечно же, чего еще ожидать от вчерашнего пажа. Герцог де Грамон выбрал маркиза в почетный эскорт чисто прихоти ради и вот результат.

- Будем надеяться, что результат не причинит лишней головной боли нашим дипломатам, - произнес Фуке и тут же из-за со стороны верхних ступенек раздалось вежливое покашливание и просьбы посторониться перед лакеями королевского дома. Вереница лакеев в синих с серебром ливреях прошла по образовавшемуся проходу к центральной площадке, неся в руках подносы с вазочками и креманками, в которых высились воздушные пирамиды изысканных угощений, приготовленных специально к вечернему приему.

118

Театральные машины отвлекли внимание зрителей от того, что происходило у самых трибун. Даже сам д'Артаньян не сразу заметил самовольный выезд юного лейтенанта из строя, а когда заметил, то едва не вслух прокричал проклятия на родном гасконском наречии. Но даже от одного вида встопорщившихся усов на смуглом обветренном лице лейтенанта мушкетеров было достаточно, чтобы понять, в какие именно слова будет облечен выговор в адрес незадачливого юноши.

- Тысяча чертей, герцог, надо помочь ему, пока не случилось беды, - тихо сказал он де Грамону и пришпорил своего коня, чтобы догнать своенравную лошадь Виллеруа и пойти на перехват.

Однако, он не успел осуществить этот маневр, так как невесть откуда взявшийся басурман из свиты посла заставил остановиться взбунтовавшуюся лошадь, перехватив ее под уздцы железной хваткой.

- Недурно, -
проговорил д'Артаньян, подкрутив кончик уса и осадил своего коня, чтобы не вмешиваться с наскока.

Подбежавший следом за басурманом переводчик громко затараторил извинения в адрес Виллеруа, но, граф, следивший за выражением лица его господина, заметил, что тот вовсе не имел намерения приносить извинения королевскому офицеру. Напротив, его тон и еще больше сверкавшие молниями глаза говорили обратное. Словно, он требовал от Виллеруа расплаты или хуже того, извинений.

- Тысяча чертей! - с этим ругательством д'Артаньян подъехал ближе и встал рядом с Виллеруа, так что турку пришлось выбирать - ругаться ли с молодым человеком или же отвечать на вопросы прибывшего лейтенанта, - Сударь, что здесь происходит? Извольте принять благодарность месье лейтенанта или же назовите конкретно, в чем Вы его вините! - приказ лейтенанта мушкетеров хоть и был заглушаем грохотом фанфар и кавалерийских тамбуринов, игравших в шести шагах от них, но прозвучал достаточно отчетливо, чтобы турок и его переводчик услышали его.

- О, мой господин, не извольте гневаться на Вашего недостойного слугу, -
заговорил вдвое быстрее последний, то и дело кланяясь по очереди то Виллеруа, то д'Артаньяну, - Господин Бенсари бей, советник Светлейшего Посла спрашивал, не продается ли эта великолепная лошадь. Она прекрасна и достойна принцев, сударь. И если господин гвардеец назовет цену, он готов удвоить ее.

От зоркого глаза старого гасконца не укрылось то, как басурманин толкнул локтем своего переводчика, когда тот заявил о удвоении цены - не иначе, как этот благородный Бенсари бей и сам прекрасно понимал по-французски.

- Сударь, переведите своему господину, что эта лошадь принадлежит королевским конюшням и о ее покупке следует говорить с месье Главным Конюшим Его Величества, - резко ответил д'Артаньян, не желая вступать в торги прямо посреди посольского приема, - Если Ваш господин соблаговолит явиться к маркизу де Виллеруа после торжеств, я думаю, Его Светлость будет не прочь представить его господину Главному Конюшему. Не так ли маркиз? - он кивнул юному лейтенанту и ободряюще ухмыльнулся - не следовало так просто уступать этим басурманам, но и прямой отказ мог бы послужить причиной нежелательной ссоры.

- О, да... маркиз... - переводчик что-то пробормотал на своем языке, обернувшись к Бенсари, а тем временем д'Артаньян похлопал ладонью шею лошади Виллеруа.

- Вернемся в строй, маркиз. Эти люди сами узнают, где им найти Вас. Если они действительно желают получить Вашу лошадь. О нет, не бойтесь, граф д'Арманьяк ни за что не продаст им Вашу красотку. Не после сегодняшнего выступления, - усмехнулся он, видя поникшее лицо молодого человека, - Но, лучше если им откажет Главный Конюший, а не Вы, мой дорогой друг.

119

Трудно было разобрать слова, произносимые перепуганным насмерть турком к тому же еще и со страшным акцентом. Франсуа нахмурил брови, вслушиваясь в сбивчивые объяснения, и это было воспринято турком как проявление гнева, не иначе. Как видно, и его господин, счел нахмуренное выражение лица маркиза как знак неуважения к нему - вон как замахал руками и начал ругаться!

- Сударь, я еще раз благодарю Вас за помощь и прошу отпустить мою лошадь, - повторил Франсуа, стараясь не показать волнение, - Если у Вас есть претензии ко мне, я готов...

Перевод просьбы советника посла ошеломил маркиза и заставил его покраснеть и на этот раз вовсе не от волнения, а от негодования - как смел этот турок обращаться к королевскому офицеру как к какому-нибудь барышнику! Вскинув голову, Виллеруа уже был готов напомнить зарвавшемуся турку, что тот имел дело не просто с ярмарочным торгашом, а с офицером гвардии Его Величества.

- Месье, я не намерен повторяться трижды, - произнес он, но тут к нему на выручку подоспел граф д'Артаньян, мгновенно остудив пыл обоих турок и заставив того, который представился советником посла, отступить.

- Этот человек помог мне остановить мою лошадь, - объяснил Франсуа и уже нехотя наклонил голову в знак благодарности, - Но теперь он требует от меня продать мою Солану. Ни за что! - голубые глаза сверкнули мальчишеской обидой, но уже в следующую секунду маркиз взял себя в руки и выслушал переводчика, извивавшегося в поклонах, обращая их по очереди к обоим французам.

Ответ графа прозвучал отрезвляюще спокойно и вместе с тем так резко, что враз положил конец спорам. Франсуа молча кивнул ему и посмотрел в черные глаза турка. Тот явно понял, если не слово в слово сказанное д'Артаньяном, то основную его мысль.

- Месье, мое имя Франсуа де Невиль д'Аленкур маркиз де Виллеруа. Я состою на службе в свите Его Величества и являюсь лейтенантом личной королевской гвардии. Я к Вашим услугам, когда и где Вам будет угодно найти меня, - представился он, смерив так называемого советника посла самым холодным взглядом, на который был способен, - Честь имею!

Возвращаясь назад под знамена мушкетерского и гвардейского полков, Франсуа старался держаться в седле прямо и невозмутимо. Даже Солана, словно почувствовав неладное, вела себя на удивление смирно и без лишних понуканий заняла свое прежнее место рядом с жеребцом герцога де Грамона. Маркиз ласково потрепал ее по холке и украдкой достал последний кусочек сухаря из сумки. Предложив его своей любимице, он снова провел ладонью по ее морде и тихо шепнул в чутко шевельнувшееся ухо: "Не волнуйся, я не позволю отдать тебя этому человеку. Больше он не унизит тебя" Выпрямившись в седле, он уже с прежним интересом принялся наблюдать за окончанием конного балета, то и дело отвлекаясь от грандиозных узоров, создаваемых конницей на огромном зеленом полотне лужайки, на трибуны в противоположной стороне - туда, где мелькало лицо его милой де Монтале. Интересно, а видела ли она это маленькое приключение? Маркиз тут же задумался о том, как расскажет Оре про инцидент с турком, конечно же, в красках расписав, как лейтенант королевских мушкетеров поставил на место зарвавшегося турка.

120

Ференц Ракоши

Новые трюки? Ора с сомнением устремила взгляд вслед эскорту турецкого посла, чинно тронувшемуся следом за королевской колесницей, словно сошедшей с одного из потолков или многочисленных гобеленов замка. Торжественное шествие явно не предполагало никаких трюков, и Франсуа наверняка это знал и не стал бы…

- Ах! – вырвалось у нее, когда белоснежная лошадь маркиза вдруг дернулась в сторону.

Рядом так же громко ахнула Луиза: слишком хорошо зная лошадиный нрав, белокурая фрейлина тоже поняла, что что-то пошло не так.

- Понесла. Боже мой, понесла, - побледнев и подавшись вперед, Ора вцепилась в канат, ожидая самого худшего. – Только бы не сбросила! Только не это!

Она умоляюще глянула на Лавальер, надеясь на немедленное опровержение своих страхов, но та лишь покачала головой. Если лошадь маркиза и впрямь испугалась музыки и шума толпы и потеряла голову, попытка остановить ее была чревата серьезным риском. Слишком резко натянутый повод, и можно запросто оказаться на земле, перелетев через опущенную голову лошади или скатившись назад, если она вдруг поднимется на дыбы.

Но испугаться всерьез девушки не успели, потому что рванувшаяся было вперед лошадь вдруг встала, как вкопанная.

- Кто это? Смотрите-ка, никак турок? Эгей, да у нашего маркиза коня отбирают! – заволновались вокруг них мадьяры, затопав ногами и оглушив соседей пронзительным свистом.

- Ой, это же господин советник посла! – Монтале изумленно захлопала ресницами, узнав мужчину, отважившегося шагнуть к всадникам и перехватить Виллеруа на скаку. – Луиза, смотри, это тот самый турок, о котором я тебе рассказывала. Мы с де Креки встретили его в галерее, перед турниром, и он был очень, очень мил, совсем не такой дикарь, какими нам рисуют магометан.

А до этого – на лестнице для прислуги, но об этом вслух было нельзя. Не потому, что Оре не хотелось бы напоминать о той встрече князю, он и сам уже, должно быть, узнал господина Золотой Халат, а потому, что кроме них там был еще и Месье, что делало этот маленький секрет как минимум государственным.

- Как это великодушно с его стороны – прийти на помощь Франсуа, - прошептала она, надеясь, что Ракоши не услышит, и разрываясь между желанием послать советнику воздушный поцелуй в благодарность за его благородный поступок и опасением вызвать новые предостережения и требования пообещать держаться от турок подальше.

Ну уж нет, теперь я точно должна встретиться с господином советником, чтобы поблагодарить его, - упрямо решила маленькая фрейлина и все-таки приложила пальчики к губам. Правда, не ради турка – Франсуа, вновь тронувшийся с места под конвоем вернувшегося за ним лейтенанта мушкетеров, повернул голову в ее сторону, и удержаться было просто невозможно.

- Хотел бы я услышать, о чем они так долго говорили, - пробормотал Шерегий.

- Я тоже, - отозвалась Ора, радуясь про себя тому, что уж у нее-то будет шанс удовлетворить любопытство, едва звезды сведут ее с Виллеруа. В том, что это случится очень скоро (или еще скорее), она даже не сомневалась.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Фонтенбло. Парадный Двор и Большая Лужайка перед дворцом