Le Roi Soleil - Король-Солнце

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Опочивальня Его Величества. 5


Дворец Фонтенбло. Опочивальня Его Величества. 5

Сообщений 41 страница 59 из 59

1

После часа дня, 04.04.1661

http://img-fotki.yandex.ru/get/66521/56879152.461/0_119f28_757c858e_orig.png

41

Дворец Фонтенбло. Покои и приемная Ее Величества Марии-Терезии. 3

Поднеся подсвечник поближе к двери, чтобы разглядеть скважину, Олимпия бесшумно повернула ключ в замке, дунула на свечи и медленно приотворила дверь, прислушиваясь к звукам в королевских покоях. Откуда-то доносились чуть слышные скрипичные рулады – должно быть, королевские скрипачи играли в приемной в ожидании появления государя, но тихую музыку заглушили шаги.

Графиня тут же снова закрыла дверь и, приложив к тонкой дубовой панели ухо, дождалась, пока шаги пересекли комнату и затихли вдали. Скрипнула, открывшись и закрывшись, дверь, и только после этого мадам де Суассон осторожно выбралась из-под потертой, но абсолютно бесценной шпалеры, маскирующей их с Людовиком секрет. От пыли, как всегда, засвербело в носу, и Олимпия чуть не выдала себя громким чихом, но сумела совладать с искушением и бесшумно, на цыпочках, проникла в соседнюю комнату, полную пара и аромата драгоценных масел.

Луи лежал в облаке душистой пены спиной к дверям – без сомнения, для того, чтобы уберечь Его Величество от возможных сквозняков. А может, и от нескромных взглядов, хотя что можно было разглядеть сквозь плотную завесу пены? Приподняв юбку, чтобы не выдать себя шуршанием шелка по ковру, Олимпия подкралась к королевской ванне и замерла перед выбором. Утопить или…

Будь на ее месте Филипп, он бы не сомневался ни минуты, но он был мужчиной, а следовательно, предсказуемым и лишенным всякого воображения – по крайней мере, когда дело доходило до братских отношений. Однако ее отношения с Людовиком были далеко не братскими – и куда более непредсказуемыми, поэтому, вместо того, чтобы резко нажать на королевский затылок, погружая его в воду, Олимпия опустилась на колени и обеими ладонями закрыла лицо Его Величества. Пусть знает, что пойман врасплох и должен ей как минимум фант!

- Я думала, меня ждут, - промурлыкала она, зарываясь лицом в густую ароматную гриву и не спеша убирать ладони, - а кто-то изволит преспокойно дремать в ванной! Воистину, хорошо быть государем – пока бедные верноподданные крутятся, как белки в колесе, едва успевая сменить одни кружевные манжеты на другие, и рискуют переломать ноги на крутых ступенях, стершихся от частого использования, Его Величество изволят принимать ванны по три раза на дню. А в моих апартаментах, меж тем, так тесно, что и ванну негде поставить! Это совершенно невыносимо, сир, и я намерена жаловаться Папе, так и знайте!

Потершись щекой о теплые волосы, перекинутые через край ванны, чтобы не замочить их, Олимпия наткнулась на верхний край королевского уха и чуть прикусила его без всякого почтения к королевскому достоинству.

- Кстати, если мне предстоит спускаться сюда по несколько раз на дню, не велеть ли Бонтану развесить вдоль лестницы лампы, amore mio? Не то, чтобы мне было жаль свечей, но…

42

Почувствовав тепло ладоней на лице, Луи замер и напрягся, ожидая, что предпримет пленившая его наяда. Только бы не вспугнуть! Он медленно поднял руки из пены и накрыл ими ладони Олимпии, нежно прижав их к своим глазам - пусть знает, что он был счастлив задержаться в плену ее рук.

- Я ждал тебя, amore, - ответил он, улыбаясь в ответ на мурлыкающие нотки в ее голосе, - Но, мне хотелось избавиться от доспехов и запаха конского пота. Поверишь ли, я даже не дожидался Лионеля.

Он попытался повернуть голову, но это окончилось лишь тем, что густые пряди волос, предусмотрительно перекинутые через край ванны, упали в воду.

- В Ваших комнатах нет ванны? - удивленный вопрос заслуживал куда большего, чем даже самый суровый фант и Луи понял это, почувствовав, как любимые пальцы зарылись в его густых волосах, ласково перебирая их. Небольшая возня в воде окончилась ничьей - он все еще оставался в воде и во власти ее ласковых рук, зато, ей достался кончик его уха. Легкий укус оказался достаточно чувствительным, заставив Луи нахмуриться. Он снова попытался обернуться с вопросительным выражением в глазах.

- Это заслужено, - улыбнулся он Олимпии, лукаво усмехавшейся в ответ, - А может быть Вам следует переселиться в Красную комнату, моя дорогая? Крутые ступеньки и темные лестницы, да, тут есть о чем позаботиться. Но, если я велю каменщикам заняться их ремонтом, наш секрет перестанет быть таковым. Но, насчет ламп, - он задумался и не заметил, как погрузился в воду по самый подбородок, рискуя набрать полный рот пенной воды, - Покуда я прикажу Бонтану, чтобы он повесил лампы на этой чертовой лестнице. Хорошо? А теперь мне можно выйти, сердце мое? Или за мое освобождение требуется настоящий фант? Посмотрим, угадал ли я то, что ты пожелаешь, любовь моя, - и с этими словами он резко поднялся из ванной.

Шум расплескиваемой воды и шлепанье босых ног по мокрому полу привлекли внимание вернувшегося в опочивальню Лионеля. Его лицо лишь мельком показалось в дверях и тут же скрылось. Оставив дверь деликатно прикрытой, камердинер отошел прочь, обронив на ходу - "Я забыл про Ваши новые туфли, Сир! Придется вернуться к мастеру гардероба" Негромкое покашливание донеслось из глубины комнаты, а вслед за тем послышался стук запираемой двери.

- У нас есть время, - шепнул Луи и обхватил Олимпию за плечи, не обращая внимания на потоки стекавшей с него воды, - До прихода башмачника и костюмера, до возвращения Лионеля и до всего на свете, - добавил он, наклоняясь к ее лицу, несколько капель упали с его головы ей на щеку и он принялся осушать их губами, прокладывая влажную дорожку к уголку алых губ для нежного поцелуя.

- Я бы хотел сказать, что все время на этом свете принадлежит нам двоим, но, это не совсем так, - проговорил он, покрывая поцелуями губы возлюбленной, - Но, тем оно дороже. Наше драгоценное время на двоих.

Как бы не было сильно их желание забыться подольше, серебряный перезвон колокольчиков на каминных часах напомнил любовникам о неумолимом беге времени и о том, что до десяти часов оставалась всего четверть.

- Я не дождался тебя, чтобы ты помогла мне раздеться, сердце мое. Но, ведь ты не откажешься помочь мне с облачением? - шутливый тон в словах Луи, которые он перемежал с поцелуями ямочек на щеках Олимпии, увлекаясь все больше исследованием линии изгиба шеи и той соблазнительной ложбинкой возле плеча, где под оливковой кожей пульсировала в такт биению ее сердца едва уловимая венка.

- Кстати, тебя не было видно в приемной королевы. Это приготовления к турниру задержали тебя или что-то другое? Мне хотелось видеть тебя там, любовь моя. Я каждый раз начинаю чувствовать себя ряженым деревянным болваном, когда на меня смотрят все эти лица. Одни смотрят на меня как на короля, другие почти как на бога... третьи с любопытством. А мои дорогие кузены... все эти принцы крови, о, я уверен, что они только и ждут, когда же я оступлюсь, - его губы наткнулись на мягкую мочку ее уха и нежно прикусили ее, - Мне было необходимо видеть тебя там. Ведь ты просто веришь в меня. И любишь. Ведь да? И ты всегда видишь твоего Луиджи. А это так важно для меня, любовь моя. Быть человеком, хотя бы в твоих глазах.

43

К тому времени, когда серебряный перезвон часов вырвал влюбленных из мира ласк и поцелуев, спина Его Величества уже успела высохнуть под ее ладонями, зато весь перед платья и манжеты Олимпии словно побывали в стирке. Довольно мурлыча в пылких объятиях, она и не думала сердиться – платье успеет высохнуть, это сущий пустяк. Главное, что ее прическа не пострадала – за годы их тайных свиданий Луи успел запомнить, что волосы мадам де Суассон должны оставаться в неприкосновенности, потому что распотрошенное платье можно привести в порядок, а вот уложить густые и тяжелые локоны без помощи камеристки не удастся.

- В приемной королевы? – Олимпия чуть приоткрыла глаза, но ресницы вновь опустились сами собой. – Нет, турнир здесь не при чем, caro. В галерее меня отловил Плесси-Бельер и заставил выслушивать всяческие ужасы. А злые языки теперь будут говорить… Звезды, почему этому гнусному грызуну надо было обвинить меня в связи именно с дю Плесси? Это невыносимо, сердце мое. Я чувствую себя униженной до положения фрейлин, наперебой соперничающих за внимание твоего любвеобильного друга. А он, как назло, делает все, чтобы выставлять меня напоказ, как свой последний трофей, подходя ко мне с комплиментами и прочими глупостями при каждом неудобном случае. Ручаюсь, при дворе все уже сплетничают о том, что это я упросила тебя выпустить его из Бастилии…

О, она не сомневалась, что при дворе о ней говорят гораздо больше и гораздо злее, и от этого во рту и на сердце было так горько, что даже поцелуи любимого не могли заглушить эту горечь. Но еще горше было ощущение, что ее используют – вот как сейчас, в качестве вестника всяческих бед. Что мешало маршалу самому дойти до королевских покоев и рассказать Людовику все то же, что он поведал ей?

- И даже сейчас, вместо того, чтобы снова и снова шептать тебе, как я тебя люблю, amore, я должна заговорить с тобою об убийствах и покушениях на убийство, потому что дю Плесси и Сент-Эньян решили, что дурные вести из женских уст звучат не так ужасно, - вздохнула Олимпия, понимая, что им пора заняться королевским туалетом, и не желая разжимать объятий.

Время поцелуев и сладких ласк снова прошло, утекло между пальцами, оставив на мраморном полу благоухающие розовым маслом лужицы. Не удержать...

44

И снова их разговор коснулся если не имени, то тени этого ловкого человека, столь умело манипулировавшего слухами и мнениями при дворе, что даже сам Луи оказался жертвой его наветов. Едва лишь с губ Олимпии слетело упоминание о суперинтенданте, а на лбу короля уже появились глубокие бороздки. Он бросил хмурый взгляд на дверь в опочивальню, но, вместо того, чтобы выйти из ванной комнаты, он сильнее сжал руки, обнимая любимую.

- Я знаю, знаю, любовь моя, за этими слухами стоит единственная цель - рассорить меня с дю Плесси-Бельером, бросить на него тень, чтобы раз и навсегда избавиться от него. Для этого человека не оказалось помехой даже то обстоятельство, что он является сыном его любовницы - он готов пожертвовать всеми ради своих целей. И как ловко он делает - всего лишь фраза, вскользь брошенная во время охоты, уже третий день бередит все умы.

Он смотрел в глаза Олимпии, скрытые в тени густых ресниц, дожидаясь, когда она посмотрит в его глаза. Если бы она могла быть до конца уверенной в нем, но он сам своей же рукой испортил казавшиеся незыблемыми отношения, когда позволил шутке с похищением невесты на балу в первый вечер после свадьбы Филиппа и Генриетты.

- И все же, у нашего маршала достаточно смекалки, чтобы обойти все эти хитрости месье Грызуна, - тихо посмеиваясь, сказал Луи, - Мне бы доставило неприятные минуты совсем иное поведение с его стороны - если бы он таился и скрывал свое внимание к тебе, любовь моя. То, что он выставляет свой интерес к тебе напоказ, означает лишь игру. Скорее всего рассчитанную на то, чтобы скрыть его истинные чувства к кому-то, о ком мы пока еще не знаем. Наш скрытный поборник холостяцкой жизни не зря так рисковал, отказавшись от помолвки с маркизой дОтрив.

Желая поскорее избавиться от горечи, нечаянно возникшей между ними в этом разговоре, Луи вновь наклонился к лицу Олимпии и хотел накрыть ее губы поцелуем, когда прозвучали слова о дурных вестях.

- Как? Еще известия? И даже граф де Сент-Эньян не решился передать мне их лично? Да что же это такое? Мои маршалы и камергеры пасуют перед преступлениями, совершаемыми при моем дворе? - нежность в полуприкрытых голубых глазах тут же растаяла, уступив недовольству, - Неблагодарные... что же они хотели, чтобы ты рассказала мне, сердце мое? Дурные вести все равно останутся дурными, даже если их перескажешь ты. И мы это прекрасно знаем. Но, я не хочу, чтобы наше свидание омрачалось этим. Позволь, я сначала покажу тебе сюрприз, который я приготовил. Ты ведь не думала, что я не ждал твоего возвращения из Парижа? Нет?

Он приложил палец к коралловым губам возлюбленной, еще хранившим тепло их поцелуев, и выпустил ее из объятий.

Набросив на ходу на плечи широкую простыню, Луи вышел из ванной комнаты. Шагая босыми ногами по прохладному паркету, он ощутил как холод, пробежал от самых ступней к груди и плечам, и запахнул простыню. Наступив на теплый ковровый ворс возле камина, он остановился и зябко протанцевал на месте, стараясь согреться от тепла огня.

- Подойди ко мне, сердце мое, - позвал он, после того, как достал из шкатулки, стоявшей на каминной полке, нитку жемчуга с маленьким медальоном в виде подвески с крышкой, украшенной четырьмя бриллиантами, выложенными в виде листьев лилии.

- Это находка Ла Рейни. Кто-то обронил сумочку для игры в карты и эта безделица оказалась на самом дне вместе с игральными костями и несколькими пистолями, - сказал он, протягивая украшение Олимпии, - Ла Рейни пригласил одного из ювелиров, оказавшихся в Фонтенбло, и тот оценил это ожерелье... впрочем, неважно, во сколько. Важно то, что медальон с портретом Франциска Первого считался утраченным подарком, сделанным королем его возлюбленной. Это часть так называемых сокровищ Валуа, о которых больше легенд, чем о богатствах персидского шаха. Представляешь, они действительно существуют! Хотя бы часть их, раз уж этот медальон оказался настоящим. Ла Рейни счел, что раз это часть сокровищ Валуа, то должна принадлежать королю, как преемнику, и передал ожерелье мне. А я хочу, чтобы теперь оно принадлежало тебе. Правда, здесь все еще миниатюра с портретом Франциска... - Луи самодовольно улыбнулся, - Я не буду против, если ты сменишь его на мой портрет... если тебе захочется, любовь моя.

45

Слова Людовика о тайной любви, которую дю Плесси прятал за показными ухаживаниями за королевской фавориткой, заставили Олимпию опустить ресницы, иначе короля наверняка удивила бы вспышка ярости в ее бездонных глазах. Она, неотразимая графиня де Суассон, в роли ширмы? Луи даже не подозревал, как оскорбительно было это предположение для его возлюбленной – не в последнюю очередь потому, что она подозревала то же самое. Но одно дело подозревать, а другое – слышать подтверждение своим догадкам из уст непредвзятого лица. Лица, которому, между прочим, следовало бы ревновать, но нет же! Не исключено, что Людовик знал обо всем этом даже больше, чем показывал – между друзьями не бывает секретов, но ей он все равно не скажет. А она не спросит.

О маршале даже думать не хотелось, и Олимпия твердо собралась сменить тему, когда Луи сам заговорил о полученном графиней поручении – правда, лишь для того, чтобы отложить ее «доклад» еще немного. Лишившись его объятий, она сразу ощутила холод – платье на ней (и сорочка под ним) промокли, и тонкий льняной батист неприятно лип к телу. Но Людовику, облаченному в мокрую простыню, должно быть, было еще холоднее, так что Олимпия, вместо того, чтобы посетовать на ущерб, нанесенный ее туалету, мужественно подхватила гревшуюся у камина свежую королевскую сорочку, перекинула через руку и последовала на зов возлюбленного.

- Что это? – она взяла из рук Людовика длинную нить прекрасного жемчуга, любуясь ровными жемчужинами, чередующимися с филигранными бусинами из золота. – Медальон?

Ловкие пальцы итальянки тут же обнаружили замочек и открыли крышку. Но Олимпию, ждавшую обнаружить в медальоне портрет возлюбленного, ждало разочарование – на нее смотрел длинноносый и хитроглазый мужчина в смешном берете и со смешной бородкой, обрамляющей лицо. Король Франциск – его нетрудно было узнать по многочисленным портретам, украшавшим Фонтенбло.

- Ты прав, caro, при всем моем уважении к самому знаменитому из Валуа, я не желаю носить его портрет на груди. Это место, - она с улыбкой коснулась ямочки между двух округлостей, соблазнительно выглядывающих из-под кружев, украшающих глубокий вырез ее платья, - предназначено только для тебя. Ты ведь позволишь мне эту вольность?

Не сомневаясь в высочайшем дозволении, графиня оценивающе оглядела кандидата на заточение в изящную безделушку.

- Я даже знаю художника, которому я бы заказала твой портрет, amore – и он в тысячу раз лучше этих бездарных Бобренов, в ателье которых толпится весь парижский свет. И попрошу его написать тебя вот таким – античным богом, но не в золотых доспехах, а в скромной белой простыне. Или..
– вишневые губы мадам де Суассон лукаво изогнулись, а пальцы подцепили край банной простыни и потянули ее, вначале слегка, а затем настойчивее. – Или вовсе без нее, amore. О, если бы я могла спрятать тебя в этом медальоне целиком и выпускать только тогда, когда… Ба, это значит, что я не смогу тебя спрятать, ведь я хочу любоваться тобой всегда.

Вздохнув, она захлопнула крышечку медальона и подняла его повыше на ладони, любуясь тонкостью эмалевой отделки и блеском бриллиантов.

- Я закажу Его Величеству Франциску Первому другую оправу и верну его тебе, amore. В конце концов, он – тоже король Франции и заслуживает места в королевских сокровищах. Боже, какая прелестная вещь – наверняка, ее носила мадам д’Этамп, в чьей спальне мы с тобой провели столько волшебных часов. Счастливица, она могла занимать Красную комнату на глазах всего двора, и никто не находил это возмутительным. А нам приходится встречаться в ней тайком. Но теперь всякий раз на мне будет твой подарок, обещаю. Ты наденешь его на меня?

С этими словами Олимпия протянула королю длинную нить жемчуга со сверкающей подвеской.

46

- Я и не сомневался, что Франциск Первый не сможет тягаться со мной. Не по части миниатюры в медальоне уж точно, - следя за указательным пальцем возлюбленной, Луи нежно улыбнулся ей и наклонился к тому месту, где предполагалось хранить его портрет.

Пока он с нескрываемым наслаждением целовал ложбинку, скрытую под драгоценными кружевами декольте, по его плечам, а затем и по спине пробежал холодок. Край простыни, которую он небрежно запахнул на себе, выходя из ванной комнаты, медленно сползал вниз. Разрываясь между желание продолжить ласки и поправить простыню, Луи дернул плечами и зябко поежился. Положение  дрожавшего от холода и в то же время распаленного жаркими ласками любовника рассмешило его, так что, вместо того, чтобы хмурить брови и попробовать отстоять свое право на простыню, он сбросил ее на пол, оставшись перед возлюбленной в самом естественном наряде мужчины со времени сотворения.

- Согласен, любовь моя, - улыбнулся он и поцеловал Олимпию в губы, после чего взглянул на медальон, лежавший на ее ладони, - Я рад, что мне не придется делить с ним твои взоры, - голубые глаза вновь жадно блеснули при виде соблазнительного декольте в обрамлении кружев, - И место у твоего сердца. Если ты хочешь получить мой портрет, то ради тебя я соглашусь позировать. Только пусть это будет нашим секретом, сердце мое, ведь королям полагается позировать перед художниками не иначе как в горностаевой мантии, - лукаво улыбнувшись, Луи воспользовался моментом, когда жгучий взгляд карих глаз был обращен на медальон, и захватил любимую врасплох, усеяв жаркими поцелуями шею и грудь, - То, что король Франциск не таил свою любовь к мадам дЭтамп, не принесло счастья самой мадам, - прошептал он, захватывая Олимпию в свои объятия, - Напротив, это не позволяло ей пользоваться заслуженным успехом у других мужчин, которые прятали свое восхищение и преданность. Тебя же, напротив, открыто любят, обожают, и готовы превозносить как божество, - игривые ласки грозили перерасти в жаркое сражение, итогом которого была бы неминуемая задержка всех запланированных мероприятий с участием Его Величества. Не потому ли Олимпия решила пресечь новую серию поцелуев просьбой помочь ей одеть ожерелье?

- Да, - с сожалением оторвавшись от сладостного захвата, прошептал Луи и взял из ее рук нить жемчуга, - С твоего позволения, любовь моя.

Колье не только прекрасно гармонировало с выбранным графиней гарнитуром для украшения ее прически и платья, но и подчеркивало красоту ее безупречно гладкой матовой кожи с легким оливковым оттенком, выдававшим в ней римскую кровь. Застегнув не без некоторых затруднений старинную застежку на ее шее, Луи отступил было на шаг, чтобы полюбоваться, но запутался в сброшенной на пол простыне и оступился, и только озорной блеск в голубых глазах помешал разыграть случайное падение на ковер со всей достоверностью.

- О нет! - со смехом воскликнул он и потянул Олимпию за руку, - Я повержен перед твой красотой. Только посмотри на это - один взгляд в твои глаза и я теряю землю под ногами.

Он запрокинул голову, демонстрируя полное подчинение силе прекрасных глаз любимой женщины.

- Ты говорила о новостях, любовь моя. Стоят ли они того, чтобы мы отвлекались от самого важного? - шепотом спросил он и обхватил руками ее талию, - В твоих устах любые пустяки прозвучат как шедевр поэзии. И я отдаю тебе все свое внимание... но, прежде поцелуй. Я ведь заслужил его?

47

Вид растянувшегося у ее ног Величества мог обмануть кого угодно, только не мадам де Суассон, которая легко прочла подвох в прищуренных глазах и наигранно смущенной улыбке. Прочла – и все же протянула руку, прекрасно зная, что за этим последует.

- Ммм, если Ваше Величество теряет опору под ногами, что же предстоит потерять мне? Страшусь подумать - неужели добродетель? - ее горячие губы дразняще, мимолетно скользнули по гладкой коже, прежде чем Олимпия приподнялась на локтях с возмущенным видом.

Бегство, впрочем, не входило в ее намерения, но даже если бы и входило, сомкнувшиеся на ее талии руки не позволили бы ей подняться. Львы не расстаются с добычей – без боя.

- Ты уверен, что готов выслушать все мои новости, caro, - глядя сверху в запрокинутое лицо Людовика, с сомнением в голосе уточнила добыча. – Особенно после поцелуя? Может быть, им лучше завершить доклад, а не начать?

У нее были все основания сомневаться – даже сквозь ворох юбок разной степени плотности и накрахмаленности Олимпия безошибочно чувствовала, что на уме у львов отнюдь не дела государства. И это ее вполне устраивало.

Прежде чем наклониться и даровать алчущему еще один - последний? - поцелуй, она снова опустила глаза. Подаренный медальон на длинной цепи лежал на груди у Людовика, как символ королевской власти, и бриллиантовая лилия загадочно поблескивала, отражая мерцающий свет свечей. Под ее взглядом (и несомненным весом столь крупной дичи) Луи задышал тяжело и часто, и его руки соскользнули вниз, чтобы начать захватническую войну с юбками, от которой у нее тоже перехватило дух.

- Потом. Я расскажу тебе потом, - Олимпия облизнула сделавшиеся сухими губы и опустила голову, ловя губами вырвавшийся у возлюбленного стон. В конце концов, дю Плесси и Сент-Эньян сами виноваты - если они хотели ввести государя в курс дел как можно скорее, им следовало лучше выбирать гонца.

48

- Я теряю голову, а ты добродетель - это справедливо, разве нет? Но, неужели мы будем говорить о потерях, любовь моя? - лаская свою добычу полным желания взором, спросил Луи, - Лучше я расскажу тебе о моем обретении, - хрипло прошептал он, - О тебе, любовь моя. Я хочу посвятить одной тебе каждый мой вздох.

Последнее произнесенное им слово вырвалось как стон, но было тут же перехвачено поцелуем, от которого все последующие мысли завертелись в стремительном вихре ощущений, а слова... о, слов больше не нужно, ведь у влюбленных глаза видят куда ярче, а сердца безошибочно улавливают незримые нити, соединяющие их.
Отдавшись сладостной неге поцелуев в плавном как движение морских волн танце ласк, так легко забыть обо всем... и даже о последней слетевшей с ее уст фразе "потом"...
Будет ли оно, это "потом", когда? Зачем? Отдавая всего себя без остатка любви, Луи не думал больше ни о чем, кроме желания обладать возлюбленной, каждым ее прикосновением, каждым взглядом, вздохом и стоном. Он ловил ее дыхание губами, жадно привлекая к своей груди, и вновь отпускал, позволяя ей властвовать над ним, чтобы вновь и вновь все крепче сжимать, словно из опасения, что отдавшись охватившему его счастливому экстазу, в самый последний момент он упустит ее...

- Нет... - не открывая глаз, он только крепче прижал ее к себе, - Не сейчас... еще немного... побудь просто моей, любовь моя, - выдохнул он, обессиленный после захватнической войны, в которой оба оказались проигравшими в сладостной истоме от наслаждения.

Серебряный перезвон колокольчиков на каминных часах напомнил о времени. Желая заглушить этот звук, Луи заговорил. Не вслух, а шепотом, прерывисто и тяжело дыша, словно оба они только что выбрались из самой пучины штормового океана, обессиленные и потерявшие все на свете кроме самих себя.

- Я не хочу слышать никого кроме тебя... Только твое дыхание, биение твоего сердца рядом с моим. Еще немного, еще один миг, любовь моя, - шептал он, наконец покоряясь возлюбленной.

- Не будь ко мне слишком строга, - попросил он, когда, приоткрыв глаза, заметил искорки в любимых глазах, - Я забыл обо всем на свете, и это ты помогла мне в этом. Управительница правителя - вот кто ты, - улыбнувшись он приподнял голову и попытался поймать поцелуем ее горячие губы, - Еще один? Один, сердце мое... - не дожидаясь, когда просьба будет удовлетворена, он поднялся и прижал к груди готовую ускользнуть в игривом бегстве добычу, - Сладость твоих губ украдет неминуемую соль доклада, с которым мои друзья не посмели явиться ко мне.

Если кто в эту самую минуту и сгорал от нетерпения и неистового желания прервать сладострастное уединение, которому предавались счастливые любовники, так это был второй камердинер Его Величества. Лионель смиренно дожидался в гардеробной, не смея ни скрипом половицы, ни случайно задетым в темноте углом кованного сундука с бельем, ни даже чересчур громким вздохом напомнить о своем присутствии. Он вообще не слышал, ни видел и не осознавал ничего, старательно сдерживая душивший его чих от скопившейся за день пыли, и дожидался, когда голоса в опочивальне за наглухо запертой дверью не зазвучат в обычной для короля и графини манере. То есть, настолько громко, что можно будет отстучать каблуками по паркету, сделав вид, будто он только что ворвался в гардеробную, и создать достаточный шум, чтобы обозначить свое неминуемое вторжение в их тет-а-тет.

49

- Шшш, довольно, Ваша Ненасытность! - приподнявшись на локте над поверженным монархом, Олимпия приложила палец к его нетерпеливым губам, зная, что «еще один поцелуй» рискует превратиться в дюжину. – Если мы будем продолжать в том же духе, моя миссия рискует остаться невыполненной, что сильно ударит по моей репутации в глазах милейшего Сент-Эньяна, caro. Ты ведь не хочешь, чтобы твой серьезный ментор считал меня легкомысленным и ненадежным существом, которому нельзя доверить ничего серьезного?

Взывать к благоразумию в подобной позе было, по меньшей мере, неблагоразумно, и она буквально выскользнула из львиных лап, встала на колени, а затем и поднялась, отряхивая юбку.

- И нет, даже не проси подать тебе руку, -  графиня, на всякий случай, сделала шаг в сторону,подобрала с ковра успевшую остыть сорочку и встряхнула ее. – Соблаговолите облачиться, Ваше Величество, пока я изложу суть первого из подсоленых известий. Кстати, мне следовало сразу уточнить, что оба никоим образом не касаются особы Вашего Величества… как и прочих членов королевской семьи. Мы ведь не считаем князя Ракоши членом семьи, не так ли – по крайней мере, пока? А речь пойдет о нем, причем оба раза.

Она ловко набросила белоснежную рубашку с пышными рукавами на нехотя поднявшегося Людовика, завязала шнурок на горле и помогла ему затянуть манжеты на запястьях, одновременно описывая найденный Сент-Эньяном арбалет против назначенной мадьярам трибуны. Отсутствие подробностей, которые позабыли сообщить ей суровые мужи, Олимпия заменяла выразительностью рассказа, умело копируя то легкомысленные интонации дю Плесси-Бельера, то чрезмерную серьезность обер-камергера.

- В результате, дю Плесси не придумал ничего лучше, как записаться в участники турнира, чтобы появиться на поле с арбалетом в надежде застать неведомого злоумышленника врасплох и вынудить его выдать свой замысел испугом. Гениальное решение – при условии, что он успеет разглядеть в толпе на трибунах того, чья мина покажется ему подозрительной, - закончив с рукавами, она сунула Людовику в руки кюлоты. – С вашего позволения, сир, я тоже немного приведу себя в порядок, пока вода после вашего купания не остыла. Смею надеяться, что с этим предметом туалета вы справитесь без моей помощи, но если что, смело зовите Лионеля. Наверняка, он уже нервно топчется за дверью, переживая, что ваше одевание доверено моим неопытным рукам.

Олимпия присела в глубоком реверансе, воспользовавшись им, чтобы подхватить с пола мокрую простыню, и затворила за собой дверь банной комнаты. Вода в ванной, благоухающая ароматным маслом, действительно оставалась восхитительно теплой. О, эти королевские возможности!

- Что же до второго известия, его привез маршалу дознаватель из Шатле, сир, - она чуть повысила голос, чтобы ее было слышно в спальне. – В Париже нашли убитой дочь одного из советников парламента – Бонневаля? Бонневиля? Ба, я уже забыла, каюсь – по мне все судейские на одно имя и лицо. Событие само по себе прискорбное, но самое неприятное в этом убийстве то, что у покойной нашли фамильный перстень все того же князя Ракоши. Каким образом трансильванский князь связан девушкой, предположить нетрудно, но вот связан ли он с убийством, пока неизвестно. По мнению маршала, эта история дурно пахнет, но он обещал допросить князя как можно скорее и до того, как до Ракоши доберутся парижские ищейки.

Просушив руки, графиня бросила в угол ненужную более простыню, открыла окно, чтобы проветрить комнату, и подошла к запотевшему зеркалу, в котором сквозь высыхающую дымку медленно проступало ее довольное лицо. Соблазнительно припухшие губы и блестящие без всякой белладонны глаза. Пара локонов, выбившихся из прически. А это что? Олимпия повернулась боком и скосила глаза, пытаясь рассмотреть пятно на шее, подозрительно напоминающее след укуса, и возмущенно фыркнула. О, эти львы…

50

- Еще... - шепнул он, но она уже выскользнула из рук, легко как облако. Луи даже сел на полу, удивленный и улыбающийся уловке возлюбленной.

- Ах да, твоя миссия. Ну, по крайней мере тебе не стоит волноваться за мнение дю Плесси, он уже заявил, что в жизни не поверит в твою серьезность. А вот месье обер-камергер, я полагаю, видит в тебе достойную ученицу своего дядюшки... по части угадывания настроений. И по части разгадывания странных задачек. Он как-то на полном серьезе заметил нам с Филиппом, между прочим, что нашему учителю геометрии следовало бы читать его занимательные лекции мадемуазелям Манчини, ибо у них больше склонности...

Странно, откуда только взялось это веселое настроение? Пока Олимпия помогала ему натянуть свежую сорочку и завязывала ленты на манжетах, Луи не умолкал, вспоминая детские годы, их шалости и проказы. Он уже готов был вспомнить про знаменитый глобус, хранившийся в Библиотеке Фонтенбло, которую они с Филиппом, Вивонном и малышом Виллеруа превратили в место для пряток.

- Но, вернемся к нашей соли... - с наигранным вздохом ответил он, с готовностью подчиняясь. - Что же, и Сент-Эньян, и дю Плесси-Бельер теперь озабочены судьбой нашего кузена? Не слишком ли? Ну, фактически Ракоши конечно не прямой родственник нам, разве что, через его родство с Габсбургами. Но, как знать... - он чуть не рассмеялся, вспомнив о новости, достигшей его ушей, - Кажется, кое-кто подумывает о серьезной возможности породниться. И в роли завидной невесты... о, ты не знаешь еще? В роли невесты прочат кузину Анну Марию. Да да, именно ее. Но, прости, я сам не свой, у меня разыгралось страшно шутливое настроение. Но, теперь я весь внимание.

Слушая рассказ Олимпии, Луи делался все серьезнее. В его глазах исчезли смешинки, а в уголках губ наметились суровые складки. Когда же, закончив с рукавами и рубашкой, графиня сунула ему в руки кюлоты, он выдохнул и с улыбкой посмотрел ей вслед.

- Лионель, войдите! - приказал он и в тот же момент дверь гардеробной распахнулась.

- Сир... я вижу, кое с чем Вы уже справились, - деликатность в тоне лукавого камердинера была излишней, так как в его лукавых глазах читалась веселая усмешка, которую он не позволил себе озвучить вопросом. - Могу ли я продолжить?

Луи только кивнул ему в ответ, весь сосредоточившись на внимании к рассказу Олимпии. Если история с арбалетом была похожа на неловкую попытку подставить кого-то и даже не вызвала серьезного беспокойства у него, то известия об убийстве дочери советника Бонвиля заставили короля посуроветь.

- И князь замешан в этом убийстве? - переспросил он, тут же грозно посмотрев на Лионеля, чтобы тот держал язык за зубами. - Надеюсь, что маршал всерьез займется этим делом сам. Нет, я даже отдам ему приказ лично вести это дело. Полиции тут нечего делать, если замешаны члены... да бог с ним с родством. Ракоши наследник престола. Это не пустой звук! И к тому же, Ла Рейни и без того уже наломал дров, засадив князя и его друга в Канцелярию на всю ночь как каких-нибудь воров. Это оскорбление в конце-концов...

- Не пылите так, Сир, - взмолился Лионель, пытаясь уже в который раз попасть рукавом камзола на руку короля, размахивавшего ей с неистовством трагического актера. - Погодите, одену Вас... тогда и ругайте всех, на чем свет стоит. Я и помогу... дуэтом, коли пожелаете.

- Что? - взгляд, который Людовик обратил на слишком вольного на язык камердинера, выражал больше чем недоумение. - Хорошо. Я спокоен. Продолжайте Ваше дело, месье Блуэн.

Затишье, воцарившееся в ванной комнате, насторожило его, но Луи решил не торопить возлюбленную, сосредоточив мысли на обдумывании услышанного. Наконец, он не выдержал долгую паузу и заговорил первым:

- А как ты думаешь, кто мог держать зуб на Ракоши, чтобы подстроить обвинение против него? Ведь если дознаватель из Шатле приехал сюда, значит, у него на руках должны быть весомые улики. Иначе эти люди просто отмахнулись бы от дела и вели бы расследование в своих границах. До сих пор были лишь единичные случаи, когда комиссары осмеливались задавать вопросы при дворе. Что он нашел? Перстень? Хм... странно, каким образом Ракоши мог потерять его? Или же он был там? Решительно, дю Плесси-Бельер должен ответить на эти вопросы. Имя князя не может быть запятнано таким скандалом... не тогда, когда его прочат... ну, ты знаешь уже об этих проектах, которые пришли в голову Ее Величеству.

- Вот теперь готово, Сир... только детали... может быть больше лент? И шляпу... позвольте, я сию минуту, - Лионель двинулся в сторону гардеробной. - Я подберу несколько на выбор... это не займет много времени, - сказал он, скрывшись за дверью.

51

- Кто мог держать зуб на князя? - вернувшись в спальню, Олимпия обошла вокруг Его Величества, придирчиво изучая результаты трудов месье Блуэна, и осталась довольна увиденным. - По правде говоря, я даже не знаю, caro. Все пути, конечно же, ведут к туркам, но их можно считать единственными врагами Ракоши лишь на первый взгляд. Он довольно весело провел эту весну в Париже, и я подозреваю, что в столице немало мужей, отцов и братьев, жаждущих увидеть его если не со шпагой в груди, то хотя бы в стенах Бастилии. Кроме него самого никто не сможет сказать, кому именно Ракоши успел досадить за эти пару месяцев.

Одно имя графиня знала точно - и сегодня этот враг появился в Фонтенбло.
Внезапно, словно чертик из табакерки с сюрпризом.

Но был ли Конде настолько мстителен, чтобы подстроить подобную ловушку и ради этого убить невинную - то есть, невиновную, конечно же, какая тут может быть невинность, раз в деле замешан красавец-мадьяр - девицу? Подобная маккиавелевская хитрость казалась Олимпии маловероятной.

- Так проект женить нашего трансильванского гостя пришел в голову твоей матушке? - она присела на один из обитых шелковым бархатом табуретов и подняла вверх кисти рук, чтобы дать манжетам высохнуть. - Как странно. Мне показалось, что Ее Величество отнюдь не жалует венгерского кузена за его беспокойный характер, а подобный союз можно рассматривать как величайшую монаршью милость. Я бы скорее предположила, что эта идея пришла в голову самому князю. Или Мадемуазель.

Интересно, тогда, в феврале, Ракоши уже ухаживал за самой богатой наследницей Европы? Это был бы великолепный ход для князя - разом заручиться родством с Бурбонами (и подразумеваемой помощью и поддержкой) и состоянием, на которое можно было бы собрать немалую армию.

- А что ты думаешь об этом, caro? Готова ли Франция отдать Мадемуазель и все ее земли и богатства мадьярам? Покойный дядюшка всегда считал герцогиню национальным достоянием и всячески мешал всем ее матримониальным планам - а ведь она могла бы стать королевой Англии, бедняжка.

Политика Мазарини по отношению к дочери Гастона Орлеанского была, прямо говоря, не слишком красивой, но в действительности Олимпия ничуть не жалела старую деву. Мадемуазель всегда была гордячкой, причем преядовитой, и не скрывала своего пренебрежения кардиналом-итальянцем и его родственниками, которых считала жалкими плебеями, так что римлянка справедливо полагала, что из брачных планов герцогини ничего не выйдет. Никогда.

Но Ракоши? Пожалуй, князь был достаточно хорош для того, чтобы влюбить в себя даже эту чванливую перезрелую амазонку. С легкостью причем. Нет, этого не должно было случиться. И не только потому, что Олимпию раздражало надменное презрение со стороны Монпансье, которой она не могла простить смерть старшего брата в сражении при Сент-Антуанских воротах.

- Брак Мадемуазель с трансильванским принцем создаст тебе проблемы, cuore mio, - она подняла на Людовика полные сомнения глаза. - Тебе придется ему помочь, и против турок, и против австрийцев - причем не словами, а делом. Может ли Франция позволить себе такую помощь?

52

Луи тихо посмеялся над уловкой Лионеля, предоставившего им возможность остаться наедине, и протянул руки к Олимпии, которая вернулась к нему. Ему так и не удалось заключить ее в объятия - она обошла вокруг него, нарочито медленно и придирчиво изучая костюм.

- Риторический вопрос, не это ли ты хочешь сказать? - улыбаясь неуловимой возлюбленной, спросил Луи, поворачиваясь вместе с ней, чтобы смотреть в ее глаза. - Да, мне кое-что известно о его веселом времяпровождении в Париже. Господин префект держал его, если можно так выразиться, на длинном поводке. Кстати, по распоряжению твоего дядюшки. Покойный кардинал, видимо, был хорошо осведомлен о энергичном характере кузена, так что, отдал приказ парижской полиции наблюдать за ним издали, на случай, если князь или кто-то из его свиты попадут в неприятности. Но вряд ли у полиции были четкие указания на счет неприятностей, которые мог доставить сам князь. Хм, мужи, отцы и братья... да, - улыбнувшись еще шире, Луи бросил самодовольный взгляд в зеркало, - Может быть, все-таки родственник? Истории о моем великом деде блещут такого рода подвигами. Где-то, возможно, среди наших южных родичей у нас есть общие корни. Как ты думаешь, любовь моя?

Вопрос подразумевал не столько ответ, сколько должен был послужить предлогом для заслуженного, как он сам считал, поцелуя. Однако, Олимпия выбрала для себя один из табуретов и присела на него, подняв вверх кисти рук. Приблизившись к ней, Луи по очереди наклонился к каждой руке и оставил деликатный поцелуй на гладкой, удивительно мягкой и теплой коже.

- Фиалки... - прошептал он, но не стал перебивать ее, вслушиваясь в рассуждения о матримониальных планах кузины де Монпансье.

- Планы странные, и меня все это изрядно позабавило. Настолько, что я даже не подумал об обязательствах, которые нам придется принять на себя в случае успеха этого проекта. Но к чему? Действительно очень странный ход, если только это не дымовая завеса, - проговорил он, насупив брови. - Нет, Ракоши не политик, он горяч и импульсивен. Здесь он скорее как изгнанник, которому просто некуда больше податься. В его окружении здесь при нашем дворе и в Аугсбурге есть те, кто советует ему и передвигает фигуры на доске от его имени. Но не он сам. Не поверю, чтобы он мог разменивать свою свободу даже ради короны. Точнее - тем более ради короны. Это не похоже на него. Может быть идея исходит от кого-то за его спиной? А кузина... никак не могу представить себе ее теряющей голову из-за мужчины... даже если это наш неотразимый кузен Ференц. Нет, я склонен видеть эту затею сугубо как хорошую кормушку для придворных сплетен, не более того. Матушка должна понимать все исходящие из такого союза последствия, чтобы соглашаться на него. И все же... это ведь она рассказала мне об этом. Занятно, однако. Не поговорить ли мне самому с князем? Хотя, в связи с этим убийством, если я выкажу хоть толику личного интереса, может создаться впечатление, что я хочу замять вину Ракоши. Ты же знаешь, как жестока молва - тогда ему точно припишут и это преступление, и все другие, в каких только сумеют обвинить его. Тут надо быть осторожными. Лучше показать суровость и позволить стороннему человеку дознаться до правды. Бонвиль... Бонвиль... это ведь один из тех, кто некогда противостоял в парижском Парламенте советнику Брусселю и его кружку. И он же был из тех, кто провел в Парламенте решение, чтобы послать переговорщиков к де Грамону, а точнее, к матушке и кардиналу, когда от нас отвернулись все... и в том числе наш дорогой кузен Конде. Да... тут могут быть куда более серьезные причины, чем простая любовная интрижка. Как-то странно, что из всего, что мог оставить после себя князь, оказался именно его фамильный перстень, тебе не кажется? А что если...

Он посмотрел в глаза возлюбленной и виновато выдохнул:

- Ну вот, я начинаю помимо всех резонов вникать в это дело. Нет уж, пусть этим займется наш маршал, - тут он улыбнулся и снова наклонился, но теперь уже не к руке Олимпии, а к ее щеке и поцеловал ее. - Ты же не считаешь его полным тупицей, способным только сводить с ума женщин и доставлять неприятности мужьям, отцам и братьям? Скажи как есть, - шепнул он ей на ушко и прикусил мочку губами. - Все-таки, мы готовы доверить ему репутацию и судьбу нашего родственника и будущего короля Венгрии. На карту поставлено многое, даже то, что не кажется столь уж значимым в данный момент.

Выпрямившись, он отошел к зеркалу и, наконец, взглянул на свое отражение, после чего поправил перевязь и орденскую ленту, неизменный атрибут любого королевского костюма, и позвал Лионеля, притаившегося в гардеробной.

- Месье Блуэн, мы ждем Ваших предложений по части шляпы. Внесите все образцы, и мадам де Суассон поможет мне с выбором!

53

Олимпия так усердно следила за ходом мысли короля, в одну секунду превратившегося из пылкого возлюбленного в рассудительного монарха, что совершенно упустила момент обратного превращения. Тихонько охнув от прикосновения теплых губ к щеке, она на мгновение утратила бдительность и сама - сама! - подставила висок и шею поцелуям. К счастью, серьезный настрой еще не вполне покинул Его Величество, и  их обоюдное благоразумие не оказалось под угрозой - ну разве что сердце забилось чаще, щеки чуть порозовели, а с губ сорвался легкий, еле слышный вздох.

- Что я думаю о маршале? Честно? - спустившись с облаков на землю, Олимпия зло прищурилась, пользуясь тем, что Луи отошел к зеркалу и не смотрел на нее. - Ба, ты же знаешь, caro, я бы не доверила этому человеку судьбу своей левретки, не говоря уже о большем. Но зачем спрашивать - ты никогда не слушаешь меня! О, эта мужская дружба!

Нет, в самом деле, что король хотел услышать от нее? Похвалы человеку, который за последние дни не делал ничего, кроме ошибок? Чего стоил один его демарш в покоях Марии-Терезии, закончившийся скандалом и арестом. Паяц! Она презрительно скривила губы, но тут же спохватилась и приняла обычный безмятежный вид, встретив нагруженного шляпами Лионеля веселым смехом.

- О, мне и в самом деле предстоит серьезный выбор, - поднявшись со своего табурета, Олимпия встала за спиной у камердинера, который выкладывал на кровати одну великолепную шляпу за другой.

На самом деле, графиня лукавила - выбор был прост. Она сразу угадала шляпу, которую Лионель прочил в сегодняшние избранницы, и, подмигнув молодому человеку, взяла ее и торжественно, двумя руками, поднесла Людовику с таким глубоким реверансом, словно на ладонях у нее лежала как минимум корона Франции.

- Мне кажется, Вашему Величеству стоит примерить эту, - в бездонных глазах мадам де Суассон плясали веселые искорки - а может, всего лишь отблески зажженных в королевской опочивальне свечей. - Кстати, чуть не забыла. У меня же есть еще одна... ммм... дурная новость. Ну или добрая, в зависимости от того, с какой стороны на нее посмотреть.

Поймав посуровевший взгляд возлюбленного (и нерешительный - Лионеля, явно гадавшего, не следует ли ему деликатно удалиться), графиня выпрямилась и заговорила уже совсем серьезно.

- Я получила письмо от моей кузины, принцессы Конти, сир. Точнее, от ее статс-дамы. Сегодня утром у Конти родился наследник. На две недели раньше срока, так что не удивляйтесь, если счастливый отец обратится к вам с просьбой отпустить его в Париж. Как и меня, сир. Роды были трудными, и Анна-Мария очень плоха. Я обещала быть с ней, когда это случится - но... Я нужна ей, сир. Хотя бы на день-два. Вы ведь знаете...

Горло вдруг перехватило, и Олимпия лишь беспомощно махнула рукой, отворачиваясь, чтобы не смущать короля неуместными в празднества слезами. Франция уже отняла у нее двух братьев, сестру, мать и дядю - некогда обширное семейство таяло на глазах и рисковало сделаться еще меньше: знатные дамы умирали родами ничуть не реже простолюдинок.

Она сделала глубокий вдох, еще один.

- С вашего позволения, я бы хотела уехать завтра. Утром.

54

Суждение Олимпии о дю Плесси-Бельере нисколько не удивило Луи, хоть и не обрадовало. Он давно наблюдал за их соперничеством в острословии, порой принимавшем форму забавного обмена колкостями, каждая из которых могла бы вывести из себя любого. Но, эти двое, о, их выдержка была на высоте, по крайней мере видимость ее. И все-таки, в разговоре наедине, Луи ожидал от возлюбленной более мягкого суждения о своем друге.

- О, сердце мое! Но, ты же не пожелала бы мне в друзья никого другого, не правда ли? Ну, скажи на милость, разве мы не умерли бы от скуки, если не от любой другой напасти, будь на месте Плесси-Бельера наш извечно правильный и корректный граф де Сент-Эньян?

К счастью, для обоих упомянутых им лиц, в комнату вошел Блуэн и разговор тут же переключился от мужской дружбы к мужской моде. Луи лишь искоса посмотрел на разложенные на постели образцы, предоставив возлюбленной сделать за него выбор. И, о да, это была именно та шляпа, на которую пал выбор самого короля несколькими часами раннее, когда он мимоходом взглянул на прибывшую вместе с его новыми костюмами коллекцию шляп.

- Да, это действительно та самая, - ответил он и улыбнулся, глядя в глаза Олимпии, выражавшие кроме безграничной любви, веселое лукавство, - И что-то еще, любовь моя? - даже не оборачиваясь к Блуэну, Луи взмахом кисти руки отослал его прочь, еще не услышав, но почувствовав в тоне графини настораживающую таинственность, - Еще одна новость? Но, не томи же, прошу тебя. Ты же знаешь, от тебя я могу принять любую весть, даже самую соленую.

Он все еще улыбался, поглядывая в глаза Олимпии в отражении зеркала, и поворачивался то в одну сторону, то в другую, выверяя точную посадку шляпы на голове, чтобы выглядеть величественно... нет, решительно... нет же, блестяще!

- Нет... - он резко обернулся и великолепный плюмаж всколыхнулся ярко алым облаком над его головой, - Нет, - прошептал он и шагнул к Олимпии, тут же заключив ее в свои объятия, - О, сердце мое, нет, - от волнения он не сразу смог подобрать слова, смотрел в любимые глаза и искал ответ, вновь и вновь повторяя как заклинание, - Нет, - пока наконец не заставил себя обдумать услышанное, - Прости меня. Я грешный эгоист. Сейчас я подумал только о себе. Но ведь речь идет о твоей сестре. О, любовь моя... но, так скоро. Мы снова должны расстаться. Надолго ли? Ты знаешь? День-два? Нет нет, не обещай... иначе я пойду на крайность и велю Конти привезти его супругу в Фонтенбло. Все равно здесь лучшие врачи. И воздух. И здесь я буду видеть тебя. Всегда.

И все-таки, из них двоих она мыслила трезво, думая прежде всего не себе и не о нем даже. Ему сделалось стыдно за проявленную слабость, тогда как от него ожидали поддержку. И решения. Вскинув подбородок, Луи посмотрел на свое отражение в зеркале и подавил короткую усмешку - вот он, король. А что мог он сделать даже для самой любимой женщины? Как мог он говорить о благе Франции, если даже ради одного человека не решался забыть о себе?

- Тебе понадобится выезд. Лошади. И эскорт, - заговорил он, переменившимся тоном, серьезно, но глядя в ее глаза все с той же нежностью, - Я разрешу тебе ехать в Париж только если ты согласишься взять с собой эскорт. Моих мушкетеров? Под командованием д'Артаньяна или де Ресто? Или гвардейцев? Да хоть бы и нашего нового лейтенанта. Виллеруа хорош, ты это знаешь. Он ястребом будет виться вокруг тебя, чтобы уберечь от любой напасти. Скажи, кого ты согласна взять с собой и я подпишу приказ. Лошади на каждом почтовом дворе. Я распоряжусь, чтобы их уже послали вперед.

Говоря о подписях и приказах, он тем не менее все еще удерживал Олимпию в объятиях, сжимая руки на ее талии так крепко, словно опасаясь, что она тот час же бросится в путь.

- Завтра. Утром, ведь да? Ты позволишь мне проводить тебя? Я доеду до Версаля... а там... - он сглотнул ком, - Я хочу осмотреть наш павильон. Твой Эрмитаж, любовь моя.

55

Королевский отказ обрушился на нее, как ком мокрого снега.

- Нет? - переспросила Олимпия, бледнея. - Нет?

Возмущение вспыхнуло быстрее огорчения, она едва успела стиснуть кулаки и зубы, чтобы удержаться и не вырваться из сомкнувшихся на ее талии рук. Протест был не лучшим способом добиться своего - скорее, наоборот, наихудшим из возможных, но, звезды, как ей хотелось сейчас же бросить жадному любовнику в лицо гневное обвинение в эгоизме.

Но нет, подобные слова следовало проглотить до того, как они сорвутся с языка, безвозвратно и бесповоротно - и Олимпия проглотила их. Больше того, попыталась напомнить себе, что нежеланием Людовика отпустить ее хотя бы на день следует гордиться, как самым верным доказательством любви.

Благословенная сдержанность! Он сам в смущении опустил глаза, осознав, в чем именно собрался отказать ей. Слава богу...

- Простите, сир, - теперь уже можно было не притворяться, изображая нежность, раскаяние и сожаление - все эти чувства сами теснились в душе и на устах. - Я не оставила бы вас ни на мгновение, будь на то одна лишь моя воля, но... вам ли не знать разницу между "хочу" и "должен"? Я не хочу возвращаться в Париж. Но я должна. Если... если что-то вдруг пойдет не так, я не прощу себя за эту слабость.

Луи не слушал - Дева до кончиков пальцев, он уже планировал ее завтрашний отъезд с той тщательностью, с которой полководец подходит к планированию завтрашнего боя.

- Только не мушкетеров, умоляю, - Олимпия попыталась вклиниться в ход его мысли, улетавшей все дальше и дальше... от нее. - Я, все таки, не член королевской семьи, сир. Это будет выглядеть по меньшей мере странно. И не Виллеруа. Он слишком утомителен, и за эти пару дней я уже успела устать от его кипучей энергии. К тому же...

Нет, не стоит говорить Людовику о том, что юный лейтенант по уши влюблен в хорошенькую фрейлину Мадам, и ей совсем не хочется разлучать его с предметом первой страсти. Это плохой аргумент - ведь разлучает же она себя с Луи.

- К тому же, я обещала мадам де Ланнуа взять с собой в Париж бедную маркизу Отрив, которая сломала ногу и нуждается в домашнем уходе. Двух Невилей в течение пяти часов я не переживу, amore - будьте ко мне милосердны.

Ну вот, он улыбнулся. Наконец-то!

- Впрочем, я не столь легкомысленна, чтобы отказаться от эскорта, - быстро добавила графиня, понимая, что у злоупотребления властью над любимым есть свои пределы. - Наверняка, кому-нибудь из твоих офицеров понадобится вернуться в Париж по какому-нибудь неотложному государственному делу. Ба, я согласна на любого. Ну почти. Главное, не предлагайте мне дю Плесси, Ваше Величество, иначе мы рискуем поссориться.

56

- Не мушкетеров? - Луи удивленно вскинул брови, но замечание Олимпии заставило его придержать все заверения о храбрости д'Артаньяна и ловкости старого гасконца, который сумел бы добиться смены лошадей на любом почтовом дворе в два щелчка пальцами. - Хорошо, не мушкетеры. Но Виллеруа! Почему не он?

Объяснения Олимпии заставили его тихо рассмеяться, а последовавшее предупреждение об услуге, которую графиня обещала оказать маркизе Отрив, насторожило было короля. Но лишь на мгновение. Он тут же вспомнил о несчастье, приключившемся с маркизой, и кивнул головой.

- Да, мне докладывали. Значит, ты позаботишься о ней? О, это прекрасно. Я скажу об этом герцогу... - он заметил вопрос в глазах Олимпии и улыбнулся ей, - герцогу де Руже. Де Невиль-старший слишком занят делами... двора, чтобы отвлекаться на семейные неурядицы. Как он только не упустил весть о помолвке своей старшей дочери, не пойму. Но это злые шутки... прости, любовь моя. О чем мы? От эскорта ты не отказываешься?

И снова она удивляла его, впрочем, вердикт относительно кандидатуры дю Плесси-Бельера можно было предвидеть.

- О нет, маршала я предлагать не стану. Пока что я не желаю получить его назад исколотого настоящими шпильками, а не только словесными. У него исключительная  способность влюблять в себя одних женщин и смертельно раздражать других. Нет, его я не отправлю, - вдруг задумавшись о другом, медленно проговорил Луи, но, спохватившись, нежно посмотрел в глаза возлюбленной. - Но кого же мне послать в качестве твоего эскорта, сердце мое? Это не прихоть. Поверь, я изведусь от волнения за тебя. Я потребую слать мне отчеты с каждого почтового двора. А потом из Парижа. О, боже, я уже готов требовать их... я невыносимый, да?

Конечно же, ответом должно было быть согласие, и вовсе не кокетства ради. В душе Луи понимал, что нельзя было обрекать любимую быть неразрывно связанной с ним, как если бы она была диковинной птицей в золоченой клетке. Разве не попытки Марии контролировать каждый его шаг и даже настроение в конце-концов охладили их отношения? Теперь же он пытался навязать это ярмо сам, решая единолично все, вплоть до того, чем должны быть заняты мысли Олимпии во время их разлуки.

- Не отвечай, любовь моя, я знаю, - прошептал он и наклонил лицо к ней, чтобы поцеловать в знак согласия. - Ты будешь делать то, что необходимо и не более того. Прошу тебя. Знай, что я буду все время думать о тебе. Ждать. Но только это. Тебе совсем не обязательно отчитываться. Если ты не захочешь этого, то не пиши, - еще один поцелуй последовал как внезапный порыв, накрыв губы Олимпии и заглушив возможно готовое сорваться с ее уст возражение.

Часы. И снова серебряный перезвон колокольчиков напоминал им о скоротечности времени.

- Я велю разбить эти часы, - проворчал Луи, нехотя отпуская горячие от поцелуев губы возлюбленной. - А что если... - его взгляд просветлел, а на губах заиграла лукавая улыбка.

- Я прикажу де Варду ехать с тобой. Только пусть он возьмет своих швейцарцев, - поспешил он сказать, прежде чем Олимпия успела согласиться или отвергнуть очередную кандидатуру. - Сколько ты захочешь. Одного? Двух? Трех? Двенадцать. Нет, это уже не шутки, сердце мое. Ты сама слышала отчеты о Королевской дороге.

Внезапная строгость в лице короля вернула разговор в то русло, когда его называли не иначе как "Сир". Недовольный этой переменой, Луи наклонил лицо и заглянул в янтарные глаза, бывшие так близко от его глаз, что, если бы не сумеречная полутьма из-за погасших свечей в одном из светильников, он смог бы разглядеть свое отражение.

- Пожалуйста, сердце мое, не отказывай мне в праве заботиться о тебе. Не как королю. Я прошу тебя. Если ты откажешься взять де Варда, то следующей кандидатурой буду я. А отказав мне... - он помедлил и тихо сказал. - Прошу, согласись. Де Вард хоть и выглядит как провинциальный увалень после своей ссылки, не так уж плох. Он прекрасно разбирается в литературе, да. И может оказаться вовсе не таким скучным, как кажется. Тебе и маркизе д'Отрив будет с кем побеседовать в дороге. Если захотите. Если нет, то прикажи ему ехать верхом позади кареты. Я не стану возражать, если даже ты велишь ему не показываться тебе на глаза и следовать за тобой как тень - бесшумно и незаметно.

57

Искушение отвергнуть и Варда, чтобы заполучить в сопровождающие Луи, было так велико, что она чуть было не воскликнула: "да, да, я уеду только с тобой!" Ему не следовало так соблазнять ее. Вздохнув, Олимпия заглянула в голубые глаза, умеющие - о чудо! - быть такими теплыми.

- Пусть будет де Вард, amore. Я даже разрешу ему ехать со мной в карете, чтобы уважить вас, сир. Да, я бы предпочла... - "тебя", шепнули губы. - Впрочем, не стоит думать о невозможном. И обещай не провожать меня, хорошо? Если ты снова уедешь в Версаль, едва успев вернуться оттуда, это сочтут подозрительным, если не хуже. Я не хочу... не хочу давать двору поводы для пересудов, а Их Величествам - поводы для огорчения. Мы и без того чудовищно неосторожны, caro. Я буду писать тебе каждый день, обещаю - и не обещаю, что всего один раз за день, но может...

Паркет чуть слышно заскрипел под шагами Лионеля, пробиравшегося в гардеробную, чтобы оставить их вдвоем. Симонетте следовало бы внимательнее присмотреться к месье Блуэну, вместо того, чтобы вешаться на шею Люлли - у молодого камердинера было в сотню раз больше такта и выдержки, что немаловажно в семейной жизни.

- Но может, пока меня не будет, ты постараешься делать вид, что не расстроен моим отсутствием, и будешь примерным супругом - хотя бы на словах? Или я прошу невозможного? Ведь так?

Голос ее упал до шепота, почти до вздоха - звезды, пусть он скажет "да". Пусть сердится, пусть протестует. Нет, ей все равно не будет спокойно вдали от двора, и каждая минута будет пронизана тревогой - любима ли она еще? Не позабыта ль? Но память о его словах поможет успокоить мечущееся сердце - хоть ненадолго, хоть чуть-чуть.

58

Ему ответил взгляд янтарных глаз, потеплевших от невысказанных чувств. То, на чем он не посмел настаивать, получило отклик в ее сердце и отразилось в глазах - Луи заметил эту паузу перед тем, как ответить согласием. Паузу длинной в один глубокий вздох - да, она думала о том же, они оба желали невозможного, но в отличие от нее, он не сумел промолчать.

- Де Вард? - спросил он, вопреки здравому смыслу все еще надеясь услышать свое имя вместо всех гвардейских капитанов, лейтенантов и даже маршалов вместе взятых, - Значит... он. Да, - уже твердо и с уверенностью ответил он, ловя губами невысказанное "тебя", - Обещать? Что, любовь моя?

О, кто бы говорил о том, что король оставался властителем судеб даже в минуты нежности наедине со своей возлюбленной! Олимпия выказывала недюжинную способность здраво мыслить даже в его объятиях под градом жарких поцелуев, которыми он осыпал ее.

- Огорчения? Огорчен буду я, мой свет. Только я один. Но, я обещаю тебе, что буду вести себя крайне сурово в обществе моих министров и господ офицеров. Я займусь всеми проектами сразу, чтобы не показаться огорченным. Или даже рассеянным. Нет, этого подарка они больше не получат - никто не скажет, что твой отъезд поверг меня в гнев или что мы расстались из-за очередной размолвки. Нет, любовь моя. Всем будет известно о радостной новости, постигшей принца Конти на две недели раньше срока. И о том, что ты поехала навестить сестру.

Скрип половиц отвлек обоих, но только на короткий миг. После того, как все стихло, Луи бросил короткий взгляд на часы, убедившись, что не время властвовало над ними, но они были вольны распорядиться им - пока еще. Он посмотрел в лицо Олимпии, ища улыбку в ее глазах или хотя бы в уголках губ. Нет, шутливый вопрос о примерном супружеском поведении был задан не ради смеха.

- Я сделаю над собой усилие, чтобы не показывать, что расстроен. Но, на большее, - он проследил за ее взглядом и вновь поймал его на себе - вот так, глаза в глаза, он скажет ей то, что было на сердце, чтобы его слова вместе с любовью остались в ее сердце и в памяти на эти долгие дни разлуки, - Сколько бы дней тебе не потребовалось, любовь моя, все это время я буду примерным государем, я обещаю это. Но, не проси меня быть примерным супругом. Я не смогу обманывать... - он сглотнул и оставил короткий поцелуй на полураскрытых губах, - Я не буду обманывать ее. Мои мысли будут с тобой. Даже когда мне придется навещать Ее Величество чтобы пожелать доброго дня и здоровья. Но, примерным супругом... на словах. Не более того. Ведь эта часть закрыта для нас покуда.

Наклонив лицо ближе к ней, он закрыл их от единственного оставшегося источника света в виде готового погаснуть огонька на последней свече в канделябрах. Лионель не подумал о том, чтобы заменить свечи для вечернего туалета короля, с чего бы такая небрежность? Впрочем, занятого объяснениями с любимой Луи вопрос освещения в опочивальне волновал менее всего. А тот, к кому должны были относиться все упреки, как раз разжигал свечи в запасных канделябрах в гардеробной, кляня шепотом все громче и громче нерадивых архитекторов, которые в планировании дворцовых комнат сэкономили на пространстве, необходимом для хранилища королевского гардероба.

- Слышишь? -
вдруг спросил Луи, когда их губы разомкнулись после длительного поцелуя, - Дождь перестал. Хочешь, прогуляемся немного в саду? Сейчас розы должны особенно сильно пахнуть. Воздух напоен их ароматом. Не бойся, я проведу тебя по гравийной дорожке - тебе даже не придется промочить твои туфли, я обещаю.

Дворец Фонтенбло. Внутренний Сад и Розарий. 7

59

- В саду... - чуть слышно прошептала Олимпия, едва дыша после бесконечного и полного сладости поцелуя. - О, змей-искуситель!

Разум шептал, что ей пора возвращаться, что она провела с королем слишком много времени и не успеет даже привести себя в порядок. Но что значат доводы разума, когда каждая минута вместе - подарок судьбы? Вместо ответа графиня задула жалко трепещущую свечу.

- Не хочу, чтобы нас увидели сверху, из окон Ее Величества или Мадам, - объяснила она в обступившей их темноте и наугад подошла к окну, чтобы отдернуть гардину, за которой пряталась дверь в королевский сад.

Рука на мгновение замерла - Олимпии вдруг почудилось, что за окном ее ждет дю Плесси. Бледный, словно мертвец, с мольбой в глазах и пучком измятых фиалок в руке.
Что ж, даже если и так - тем хуже для него.

Она отодвинула тяжелую парчовую занавесь, впуская в комнату слабый свет, льющийся в сад из освещенных окон второго этажа, быстро перекрестилась, не обнаружив за стеклом призрак маршала, бесшумно отворила дверь и шагнула в сад. Луны не было - дождь перестал, но тучи все еще висели над замком, и воздух был напоен влагой и ароматом тепличных цветов. Одно из окон напротив было открыто, и из-за плотных гардин вместе с тонкими полосками света доносились женские голоса, слишком тихие, чтобы их расслышать. Должно быть, принцесса Генриетта примеряла наряд амазонки, которым надеялась поразить воображение - и сердца, быть может -  придворных кавалеров.

Графиня шагнула в сторону, пропуская вперед Людовика, и приложила палец к губам, указав ему на открытое окно.

- Говори тише, amore - кто не знает, как далеко разносятся голоса в ночи.

И голоса, и скрип гравия под их ногами - оставалось надеяться, что в темноте безлунной ночи никто не опознает их среди кустов и живых изгородей, даже выглянув наружу.


Вы здесь » Le Roi Soleil - Король-Солнце » Фонтенбло. » Дворец Фонтенбло. Опочивальня Его Величества. 5